Текст книги "АдвокатЪ - 2"
Автор книги: Валерий Гуров
Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)
Руки чесались аккуратно вскрыть конверт и посмотреть, что там прислал Морозов Сергею Аполлоновичу. Но делать этого я, разумеется, не стал.
Сложил корреспонденцию аккуратной стопкой и отнес на конторку хозяина.
Часы пробили десять утра.
Александра Сергеевича все еще не было.
В четверть одиннадцатого явился заспанный и слегка опухший Павел.
Прошествовал, шаркая сапогами, через всю контору сразу к буфету. Погремел посудой.
– Аркашка, а что это у нас кофию с утра нету? – прокричал он. – Сходил бы ты к Пелагее, попенял!
– Кофий на голодный желудок вреден для сердца, – хмыкнул я. Но поднялся. Усидеть на месте было чем дальше, тем сложнее. Беспокойство за Александра Сергеевича нарастало.
Я направился на кухню.
Пелагея стояла у разделочного стола и месила тесто.
– Павел Ефимович просили передать, что кофию в буфете нет, – сказал я нейтральным тоном.
– Да прорва настоящая этот Павел Ефимович! – буркнула Пелагея. – Кофий хлебает как воду!
А потом, практически без перехода, хлопнула ладонями ком с тестом и запричитала.
– С ног ведь я сбилась уже! Сергей Аполлонович наказал, чтобы к приезду хозяйки расстегаев напекла свежих, а у меня опара не поднялась. А еще и Таську у меня забрали, дык пришлось с водой самой корячиться…
Я сочувственно покивал. На Пелагею я зла не держал за тот спектакль ни капли. Она человек подневольный, вины ее там немного. Напел ей Сергей Аполлонович, что дочку она таким образом пристроит, вот она и старалась.
Но мчаться помогать ей тоже при этом желания не возникло.
– Ты зла-то на меня не держи, Аркаша, – тихо вздохнула она. – Я же всем сердцем токмо… Породнились бы, хоть сытым бы ходил…
– Зла не держу, – кивнул я. – Так что про кофий-то Павлу Ефимовичу передать?
– Воду пущай хлебает твой Павел Ефимович, – сварливо отозвалась Пелагея. – Некогда мне.
Я вернулся в контору.
– Пелагея просила передать, что воду с утра пить полезнее, – чуть злорадно сказал я.
– Совсем уже эта прислуга оборзела! – возмутился Павел Ефимович. – На голову сесть готовы…
– Павел Ефимович, а разве Александр Сергеевич у нас склонен опаздывать? – спросил я.
– А разве его не было еще? – похлопал заспанными глазами Павел. – Я думал, что он уже приходил, да ушел…
– Может мне к нему домой сбегать? – спросил я.
– Охота тебе ноги быть, – пробурчал Павел. – Ну сбегай, ежели заняться нечем.
Я встал, но вдруг понял, что понятия не имею, где именно живет Александр Сергеич.
А спрашивать такое напрямую могло вызвать ненужные вопросы и подозрения.
– Тогда я быстро до Рябиновой и обратно! – громко выпалил я.
– До какой еще Рябиновой? – удивился Павел. – Когда Александр Сергеич на Солянке живет! В доходном доме Крамского! Опять делишки свои какие-то крутишь?
– Вот у меня голова дырявая! – я изобразил смущенную улыбку и хлопнул себя по лбу. – Это я перепутал просто. Я мигом! Туда и обратно. Ежели проспал Александр Сергеич, так разбужу. А то ведь Сергей Аполлонович ему выволочку устроит…
На этих словах я выскочил из конторы и со всех ног помчался в сторону Солянки. Доходный дом этот я вприглядку уже знал. Симпатичное ухоженное строение, первый этаж каменный, два верхние – деревянные. Уютный такой дом, над крыльцом фонарь из узорчатого стекла, под крышей – деревянное кружево замысловатое.
Я вбежал на чисто выскобленное крыльцо, пробежал глазами по списку жильцов.
Так. Семенов, Шальнова, Крысин… Ага, вот он! Полотно А. С, квартира пять.
Толкнул дверь, вошел в сумрачный холл, поднялся по лестнице на второй этаж. Подошел к двери с жестяной циферкой пять и табличкой с фамилией.
Постучал. Сначала тихонько, потом громче.
Но никто не отозвался.
Я прервался на несколько секунд, потом забарабанил с новой силой.
– Александр Сергеич, это Аркадий! – громко сказал я.
Скрипнула соседняя дверь, с номером шесть. Оттуда высунулась недовольная женщина в платке и темном платье.
– Чего шумишь? – сварливо спросила она. – Нет его дома! Вчерась как ушел после заката, так и не явился до сих пор. Амуры, должно быть, крутит.
– И часто он так амуры крутит? – спросил я.
– А твое како дело? – огрызнулась тетка. – Не водилось за ним такое, но что ж ему теперь до старости одному куковать? Жена-то три года уж как померла!
Я вышел на улицу и огляделся.
Определенно, это ненормально. Если простое опоздание еще можно было списать на «проспал» или, там, часы сломались, то сейчас я точно был убежден, что все не в порядке. Александр Сергеич вечером отправился к Кузнецову, а потом не явился ни домой, ни в контору.
Амуры крутит?
Не исключено, но лучше пусть я потом буду изображать, что мне стыдно и оправдываться за некстати разведенную панику, чем опоздаю!
И я немедленно рванул, перескакивая через лужи и огибая прохожих в полицейскому управлению. Проскочил мимо городового в серой шинели, несущего вахту у входа. Он запоздадо рыкнул мне вслед: «По какому делу?» Но остановить не успел.
В приемной я немедленно бросился к стойке и сунул голову в окошечко.
– Я хочу заявить о пропаже человека! – громко заявил я.
– Тихо, тихо, что ты суету наводишь? – отозвался из-за деревянной стойки пожилой человек лет сорока, с аккуратными усами и в тёмно-синем мундире с серебряными погонами, дежурный околоточный надзиратель. – Толком все говори. Когда пропал. Кто пропал… Имеются ли особые приметы…
Полицейский писарь за столом в глубине помещения с любопытством уставился на меня. Из соседнего помещения с приемной раздавались громкие голоса, перемежающиеся взрывами смеха.
Я перевел дух и собрался с мыслями.
– Александр Сергеевич Полотно, – начал я. – Вчера вечером ушел из дома, сейчас его нет ни дома, ни на работе. Скорее всего был одет в темное драповое пальто с бобровым воротником, выглядит…
Я четко и последовательно описал Александра Сергеевича.
Офицер дежурно кивал, не выражая более никаких эмоций.
– Что ж вы всполошились-то так рано? – произнес он, когда я закончил. – Может человек по своим делам отлучился?
– Савелий Петрович, а это разве не тот, ночной-то? – вдруг вмешался в разговор писарь. – Ну, которого на дворничьей тележке заполночь прикатили? Все сходится, воротник бобриный, бакенбарды…
– Он жив⁈ – быстро спросил я.
От автора:
Шанс начать жить заново выпадает не каждому. Как не совершить тех поступков, из-за которых в прошлой жизни всё пошло наперекосяк? Будет не просто, очень не просто… /work/559869
Глава 12
Здание земской больницы можно было бы назвать даже живописным. Если бы не уныло-желтый цвет стен, то его легко можно было бы принять за особняк какого-нибудь эксцентричного богатея. Возвышалось оно на небольшом холме чуть поодаль от города. Как было принято, чтобы миазмы болезней не распространялись.
Впрочем, взбираясь на холм по подсохшей грязи, я думал вовсе не об архитектурных достоинствах местной больницы.
Пока что в полицейском участке я узнал не особенно много. Да и то благодаря не в меру болтливому писарю. Александра Сергеевича обнаружил городовой где-то чуть позже полуночи. Он без чувств валялся у забора, распространяя вокруг сивушные запахи. Городовой сделал первый же напрашивающийся вывод – подгулял, поскользнулся, треснулся башкой. Но взыграла не то мужская солидарность, не то просто городовой оказался человеком сердобольным и милосердным. Так что развил бурную деятельность, разбудил дворника, заставил того найти тележку. И вдвоем, с горем пополам, они доставили бесчувственное тело в земскую больницу. Протрезвеет, мол, в себя придет, домой и отправится.
Поняв, что ничего больше я в полицейском участке не узнаю, я помчался в земскую больницу. В версию «напился, упал и стукнулся головой» я не верил ни минуты. А значит следовало немедленно выяснить, в каком состоянии у Александра Сергеевича дела. И, насколько возможно, позаботиться о том, чтобы с ним обходились как следует.
Толкнув тяжелую дверь, обитую войлоком для сохранения остатков тепла, я оказался в просторных гулких сенях. Пол здесь выложен старыми каменными плитами. Вдоль стен стоят две простые деревянные скамьи, крашенные охрой.
– Чего тебе? – раздался густой бас откуда-то сбоку. – В приемный покой не велено, у них обход!
Я оглянулся и увидел колоритного пожилого дядьку с длинными седыми усами, в неопределенного цвета сюртуке, на тысячу раз залатанном, и в огромных валенках с галошами.
– Мне нужно узнать о состоянии одного пациента, – сказал я.
– Всем нам что-то нужно… – философски заметил местный швейцар, охранник и регистратура в одном лице. Затем чиркнул «люциферчиком» об стену и раскурил «козью ножку». Добавив к густому больничному аромату еще и табачный дым пополам с серой.
– Его привезли ночью, без сознания, – продолжил я. – Прилично одетый мужчина средних лет. Дворник и городовой доставили.
– Надо же, важный какой, – сторож выдохнул густой клуб дыма. – Прямо будто какого графа инкогнито к нам занесло…
– К нему еще кто-то приходил? – быстро спросил я.
– А ты голос-то не повышай, не на Базарной, – погрозил мне пальцем сторож.
– Извините, – тут же принял правила игры я. – Бежал просто, волновался. Где он лежит? Можно его увидеть?
И я аккуратно положил на скамью гривенник.
Взгляд сторожа разом подобрел.
– Да ты бы не спешил пока, малец, – сказал он. – Там сейчас и без тебя народу хватает.
– А кто у него? – спросил я.
– И фельдшер тама, и надзиратель околоточный, и следователь судебный с помощником, – дымя самокруткой, перечислил сторож.
– Когда полицейские появились? – спросил я.
– Так с ранья же, – ответил сторож. – Это доктор наш молодой всех взбаламутил. Ночью осмотрел того, ну, в пальте который. И начал шум наводить. Мол, перегар какой-то неправильный, напали на него, дескать. Так Федор Игнатьич, надзиратель наш околоточный, рядом тута живет. А у него, вишь ты, кум его гостил, следователь судейский. И вот они всей оравой, вишь ты, в палату вытрезвительную и завалились. И спорят так, что даже здесь слышно! Вон, ты сам-то послушай!
Я прислушался. Звуков в больнице было и без того много. Хриплый кашляющий кашель, стоны, шаркающие шаги, металлический лязг. И в эту тоскливую симфонию действительно вмешивалось несколько голосов на повышенных оборотах.
– Тогда мне тем более надо к нему! – сказал я. – В какой он палате?
– В четвертой, – махнул рукой сторож. – На голоса иди, не ошибешься!
Я открыл еще одну дверь и оказался в темном коридоре, освещенном неярким светом керосинок. Воздух был спертый, густой и тяжелый настолько, что у меня закружилась голова и инстинктивно захотелось натянуть на лицо повязку. Стены наполовину зеленые, а выше побеленные. Но сейчас побелка изрядно облупилась, покрылась темными пятнами – копоть, протекшая крыша, плесень. Стараясь не дышать, я прошел до палаты с жестяной цифрой четыре. Из приоткрытой двери которой доносились громкие голоса.
– … запах алкоголя – наружный, говорю вам, из ротовой полости! – этот голос звучал уже слегка истерично, почти мальчишеский. – Без характерного пропитывания выдыхаемого воздуха из лёгких!
– И что с того? – второй голос усталый, чуть надтреснутый.
– Значит ему водку насильно влили! – доказывал «мальчишка». – Я вам уже в четвертый раз повторяю, напали на него, а это, стало быть, преступление!
– Ой, да много ты понимаешь! – снова вступил надтреснутый. – Будто в водке соображаешь, сам подикось ни разу не нюхал даже!
– Много вы понимаете! – возмущенно воскликнул «мальчишка». – Я доктор! У меня диплом есть!
– Так, успокойтесь, – раздался еще один голос. Рассудительный и негромкий.
– Не указывай мне! – взвился надтреснутый. – Без году неделя, а уже командует тут!
– Это преступление! – настаивал «мальчишка». – Его расследовать надо, а преступников – наказать!
– Ты что ли за преступниками будешь бегать?
– Каков характер телесных повреждений?
– Да башкой он об забор грянулся!
– А вещи тогда его где? Ударили его и ограбили! А водкой рот залили, чтобы все подумали, будто он пьяный упал!
– Тебе с дипломом доктора диплом следователя кто выдал⁈
– Называйте меня на «вы»!
– Удар тупым предметом…
– Да что ты так разоряешься? Этот в пальте тебе кто вообще? Ты сейчас всех взбаламутил, и пусть, мол, ноги сбивают татей этих твоих ищут⁈
– Я не намерен подписывать ложные данные!
– Дык кто тебе подписывать-то что даст⁈ Не ты принимал, не тебе и подписывать!
Я негромко откашлялся, привлекая к себе внимание. И оглядел палату. Восемь коек, одна отгорожена ширмой, из-за которой раздается надсадный кашель. Шесть из семи оставшихся кроватей заняты. «Консилиум» столпился кровати, ближайшей к выходу. На которой лежал бледный Александр Сергеевич, накрытый простынкой. Глаза закрыты, голова замотана бинтом.
– Кто таков? – сурово спросил коренастый и невысокий мужичок с распахнутой серой шинели из-под которой было видно темно-зеленый мундир околоточного надзирателя. – Чего надобно?
– Аркадий Голенев, – представился я. – Коллега Александра Сергеевича.
Я кивнул на своего бесчувственного начальника.
– Ишь ты, коллега! – фыркнул сутулый дедок с козлиной бородкой в темно-синей гимнастерке. – Еще один молокосос на наши головы…
Еще двое участников диспута пока что молча смотрели на меня. Мужчина с квадратной челюстью и близко посаженными глазами. И паренек примерно моих лет с взмокшим чубом и твердой папкой, которую он неловко пытался умостить у себя на коленях.
– Неизвестный был найден… – тихо проговорил он, выводя буквы.
– Что значит неизвестный⁈ – снова вступил в спор тот, кого я про себя называл «мальчишка». В принципе, он и выглядел как мальчишка. Худощавый, светловолосый, с острым безбородым лицом такого типа, которые выглядят студентами до седых волос. Одет он правда был весьма щегольски. Идеально сидящий сюртук английского сукна, шелковый шейный платок, цепочка для часов явно не из самоварного золота… На вид – типичный «мажор». Только вот окружение для такого щеголя было неожиданным.
– Этот юноша только что назвал его по имени-отчеству! – почти выкрикнул он. – Значит он его знает!
Снова поднялся шум, все заговорили разом. Пока «квадратная челюсть» не поднял руку, призывая всех к порядку.
– Вы утверждаете, что знаете этого человека? – спросил он.
– Это Александр Сергеевич Полотно, – ответил я. – Помощник присяжного поверенного в конторе господина Емельянова.
На словах «присяжный поверенный» лицо надзирателя скривилось, будто он съел что-то кислое.
Тут ближайший больной вытащил голову из-под подушки и окинул нас мутным взглядом красных глаз.
– Господа, а вы не могли бы шуметь где-нибудь в другом месте? – заплетающимся языком произнес он. – Чан и так раскалывается, силов никаких нет…
– Ваши документы, – равнодушно поинтересовался «квадратная челюсть».
– Увы, – я развел руками. – Не взял с собой, торопился.
– Какое же тут тогда опознание? – философски заметил «квадратная челюсть».
– Но это же форменное… – снова начал возмущаться доктор.
– Послушайте, юноша… – «квадратная челюсть» поднялся с табурета.
– Попрошу меня называть Алексей Михайлович! – отчеканил он, вздернув подбородок.
– Послушайте, Алексей Михайлович, – не стал спорить он. – Ваша работа – лечить людей. Моя – ловить преступников. Ежели каждый будет в чужие дела нос совать, начнется бардак сплошной. Пока вы тут крик разводите, у вас больной помрет. А подозрения свои изложите должным образом в заключении.
– Но преступники… – начал молодой доктор.
– Преступники никуда не уйдут, – усмехнулся «квадратная челюсть». – Всех поймаем, слово сыщика. Только напишите все толком. Пойдем, кум. Нечего у больных над душой стоять.
– Но… – молодой доктор бессильно уронил руки, потом с размаху сел на табурет, с которого только что встал следователь. Уперся кулаками в лоб. – Немыслимо. Это просто не-мыс-ли-мо!
– Давайте я вам помогу, Алексей Михайлович, – тихо сказал я.
Он отнял руки от лица и уставился на меня, словно только что увидел.
– В чем вы мне поможете? – с неприязнью спросил он, бросив мимолетный взгляд на мою сюртук. – Проломить стены этой проклятущей бюрократической машины⁈ Вы думаете, я не понимаю, что тут происходит⁈ Да просто им очень удобно сидеть на мягком и не шевелиться лишний раз! Запах водки учуяли, и все, амба! Шел пьяный, поскользнулся, помер. А то, что по городу бандиты как на своих именинах ходят, им и дела нет!
– На всякого бюрократа может найтись другой бюрократ, – подмигнул я. – Словами воздух сотрясать – это одно. А если экспертная бумага официальным путем придет – совсем другое. Только скажите сначала, как дела у Александра Сергеевича? Вы ведь не считаете, что он пропойца?
– Пропойца, скажете тоже! – воскликнул доктор. Больной на соседней кровати застонал и попытался сунуть голову еще глубже под подушку. – Пульс сорок восемь, нитевидный, дыхание Чейн-Стокса – видите, как дышит? То затихает, то вдруг шумно, судорожно вздыхает. Это, батюшка, коммоция и, весьма вероятно, сдавление мозга – compressio cerebri. Требуется трепанация, иначе он задохнется во сне, как от апоплексического удара.
Молодой доктор продолжал говорить и сыпать терминами, жестами показывая, какие именно должны быть повреждения, когда падают пьяными, и что не так с Александром Сергеевичем. Впрочем, главное я ухватил, несмотря на его заумную терминологию.
– Вы в состоянии сделать трепанацию? – быстро спросил я.
– Увы, мне недостает квалификации, – покачал головой я. – Эти ослы из полицейского управления…
– Давайте этих ослов я возьму на себя, – сказал я. – Клянусь, мы с вами составим такую бумагу, что они будут как ошпаренные бегать и по струнке ходить. Но сначала спасем Александру Сергеевичу жизнь. Кто может провести операцию?
– Доктор Кременной из Симбирска, – задумчиво проговорил молодой доктор. – Но сейчас, в распутицу, мы его, боюсь, две недели ждать будем.
– Лебедев может? – спросил я.
– Может, только он меня и слушать не станет, мы повздорили третьего дня… – смутился молодой доктор.
– Постараюсь вас помирить, – я с облегчением выдохнул. – Лебедева я тоже беру на себя. Доставлю его сюда через полчаса. А вы уж пожалуйста постарайтесь сделать так, чтобы Александр Сергеевич оставался в живых.
– Я с отличием закончил университет в Петербурге! – с гордостью заявил молодой доктор.
– Значит самое время применить знания на практике, – сказал я. – Я доставлю вам Лебедева. А после – составим бумагу.
В прихожую Лебедева я влетел, запыхавшись и распахнув сюртук.
– Николай Степанович! – с порога воскликнул я. – С Александром Сергеевичем беда!
Я вышел на крыльцо земской больницы и перевел дух. В операционной я ничем бы не помог, так что мешаться под ногами у докторов не стал. Лебедев после моего краткого объяснения не стал ничего спрашивать, собрал свой саквояж, отдал Марии указание повесить табличку, что сегодня приема больше не будет.
И вот только сейчас я осознал, что колени у меня уже дрожат от напряжения, и что мне хочется сесть на это не самое уютное крыльцо и сидеть тут до завтрашнего утра, вытянув ноги. Александр теперь в руках Лебедева. Все, что мог сделать для него я было сделано. Стоять под дверью и мешать врачам пользы не принесет.
Но времени на отдых у меня не было. Лебедев даже не заикнулся о своем деле, но это не значит, что я про него забыл. Судя по черновикам в кабинете Сергея Аполлоновича, имелся шанс на то, что страховая выплата еще не совершена. И если это так, то у нас с доктором есть все шансы вытащить его из этой передряги. Ценой, возможно, небольших репутационных потерь, но все же не каторга!
Так что рассиживаться мне было некогда. И я снова припустил бегом. Теперь уже в сторону пристани, рядом с которой стоял каменный дом, облицованный серым гранитом с двумя громоздкими якорями по обеим сторонам входа.
У крыльца я остановился и для начала восстановил дыхание. Если вломиться просто и в лоб спросить, совершена ли выплата по утопшему Карманову, меня попросту с лестницы спустят. Так что действовать надо хитрее. И для начала посмотреть, с кем мы имеем дело.
Здание это не принадлежало обществу целиком. Здесь было речное управление, а отделение общества «Якорь» занимало здесь всего лишь одну комнатку на первом этаже. И сейчас на тяжелой дубовой двери красовалось объявление:
«Прием по вопросам выплат откроется не раньше десятого апреля».
Ниже еще один листок бумаги:
«Отбыли на ежегодное собрание с марта, 14-го до апреля 8-го».
На всякий случай я все же постучал. Но ответа из-за запертой двери не последовало.
Я мысленно сопоставил даты и улыбнулся. Четырнадцатого марта отделение закрылось. Акт Лебедева был составлен пятнадцатого. Я сопоставил обе даты еще раз. Получить деньги они еще не могли.
А ведь есть у Лебедева шанс выйти сухим из этой истории! Акт осмотра, который я просматривал, был датирован пятнадцатым марта. Стало быть, мошенники вместе с этой бумагой поцеловали запертую дверь. А значит факт мошенничества еще не совершился. И это значительно упрощает дело. Если, конечно, удастся убедить доктора явиться с повинной и написать, что, мол, был пьян, не ведал, что писал, просьба отозвать документ. Правда, он может упереться… У Лебедева ведь пунктик на его компетентности. Впрочем, как показывает вот эта бумажка на запертой двери, время у нас еще имеется.
И я направился обратно в контору.
Сначала неспешно, но уже через три шага снова сорвался и помчался бегом. Потому как дел меньше все еще не стало.
На пороге я замер. Сергей Аполлонович сидел за столом, а напротив него – тот самый парнишка, которого я видел в больнице вместе с «квадратной челюстью».
– … не хочу злословить, но, к сожалению, такое возможно… – сделав чрезвычайно сокрушенное лицо, говорил Сергей Аполлонович. – Александр Сергеевич очень хороший человек. И хороший профессионал. Но иногда был склонен… вы знаете… заложить за воротник.
– То есть, вас не удивило известие о том, что он получил травму, находясь в пьяном состоянии? – с серьезным лицом спросил парнишка.
– Огорчило – да, – Сергей Аполлонович вздохнул. – Но удивило, увы – нет. Как я вам уже сказал…
– Сергей Аполлонович, прошу прощения, что так долго, – бесцеремонно вклинился я в разговор. – Всю вашу корреспонденцию я зарегистрировал. Также хочу доложить…
– Что ты опять самовольно отлучился из конторы? – повернулся ко мне Сергей Аполлонович. – И сколько раз тебе говорить, что невежливо вмешиваться в чужие разговоры!
– Такой статьи в своде законов Российской Империи нет, – сказал я. – Зато в уложении о наказании имеется сразу несколько пунктов насчет лжесвидетельства.
– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – Сергей Аполлонович дернул плечом. Потом посмотрел на парня, который все еще сидел напротив него, занеся перо над бумагой. – Вот что… эээ…
– Демокрит Павлович, – подсказал парнишка.
– Гм… Демокрит Павлович, – Сергей Аполлонович поджал губы. – Давайте вы зайдете, скажем, завтра. Видите ли, я только с дороги, устал и могу быть предвзят. Приходите лучше завтра, часиков в… В два пополудни. Тогда мы сможем обстоятельно обо всем поговорить. А что сам Герман Петрович не явился, а помощника только прислал?
– Заняты Герман Петрович, – ответил парень. – Ему бы сто рук да сто голов. Помогаю вот, чем могу, на то ведь я и помощник.
– Похвально, похвально, – покивал Сергей Аполлонович и бросил на меня короткий взгляд. – Учитесь вот, Аркадий Ильич! Юноша инициативу проявляет, старается. А тебе бы только на рабочем месте отсутствовать.
– Вообще-то я пришел, потому что… – начал парень, глядя на меня, но я приложил палец к губам. И тот понятливо замолчал. – Тогда я завтра зайду, и мы с вами под протокольчик все запишем, хорошо?
– Да-да, отлично, – быстро ответил Сергей Аполлонович и подошел к своей конторке. Коснулся пальцами все еще не вскрытого толстого конверта.
– До свидания, Сергей Аполлонович, – вежливо проговорил помощник судебного следователя и даже поклонился коротко. И шагнул к двери. Но выйти не успел. Тревожно звякнул колокольчик, пропуская в контору Прасковью Андреевну Ведерникову.
– Сергей Аполлонович, я только что узнала, что с Александром Сергеевичем несчастье приключилось… – торопливо сказала она, сцепив руки. – Так как же теперь дело-то мое? Извещение ведь мне пришло, что суд тридцатого, а это уже через три дня…
– Успокойтесь, Прасковья Андреевна, попейте водички, присядьте, – прохладным, но вежливым тоном сказал Сергей Аполлонович.
– Так что насчет моего вопроса? – почти требовательно спросила Прасковья Андреевна. – Что с моим делом-то?
– Такое случается, – философски заметил Сергей Аполлонович. – К сожалению, никто не застрахован от безалаберности работников, даже я.
– Что вы имеете в виду? – нахмурилась вдова.
– Ситуация, в которую вы попали, довольно неприятная, – тон Сергея Аполлоновича стал еще холоднее. – Но помочь вам, к сожалению, я ничем не могу.
– Но… Но подождите! – воскликнула вдова. – Ваша контора занималась моим делом! Разве не в ваших интересах выиграть? Ведь это скажется на вашей репутации…
– Напомните мне, сударыня, много ли вы заплатили, чтобы тыкать мне в лицо испорченной репутацией? – совсем уж холодно сказал Сергей Аполлонович. – Мой помощник, который занимался вашим делом, оказался лицом безответственным. И когда решил загулять, все документы он взял с собой, не оставив мне ни единой копии. Так что теперь, увы, я ничего поделать не могу.
– Но ведь можно же… – зрачки вдовы расширились, она еще крепче сцепила пальцы. – Можно же снова опросить…
– Вот только у меня нет запасных помощников, которым нечем заняться! – теперь Сергей Аполлонович повысил голос. – Я очень вам сочувствую. И да, черт возьми, это нанесет по моей репутации серьезный удар!
Сергей Аполлонович прошелся взад и вперед с видом гордым и несломленным, будто держал речь перед присяжными в заведомо проигрышном деле.
– Послушайте мой совет, Прасковья Андреевна, – Уезжайте. Соберите детей и уезжайте. У вас же вроде есть какая-то родня в Саратовской губернии? Значит без крыши над головой не останетесь, на улицу, чай, не выгонят. Будете упорствовать, только время потеряете. И деньги последние придется за судебные издержки отдать…
Прасковья Андреевна побледнела.
Помощник следователя стоял рядом со мной и с любопытством наблюдал за происходящим. Косо поглядывая на мои маневры. Я же молча шагнул к двери и выскользнул в прихожую, пока никто не успел меня остановить. Сергей Аполонович пытался похоронить репутацию Александра, лежащего под ножом хирурга, а теперь тем же способом хоронил дело вдовы. В голове у меня вспыхнул довольно дерзкий план, но обсуждать его с Прасковьей Андреевной нужно было без чужих ушей.
От автора:
Он попал в самого ненавидимого человека в истории России. 1985 год, многие считают, что СССР в этот момент спасти уже нельзя. Но он попробует.
Новая АИ от Funt izuma /work/388498
Глава 13
Я вышел на крыльцо, спустился со ступенек и присел рядом, так, чтобы из окна конторы меня не было видно. Оставалось дождаться, когда Прасковья Андреевна закончит разговор с Сергеем Аполлоновичем и выйдет. Тут я заметил, что дверь отворилась и наружу просочился тот самый парень, помощник следователя. И остановился на другой стороне улицы. Принялся колупать ботинком подсохшую грязь, делая вид, что он ни при чем.
Вдова показалась на крыльце: лицо бледное, руки сцеплены на груди, костяшки пальцев побелели, в глазах смесь растерянности и злости. Она огляделась невидящими глазами, посмотрела как будто сквозь меня. Я приложил палец к губам и махнул рукой – мол, идите как ни в чём не бывало, я догоню вас позже.
Вдова пошла по улице неуверенным шагом, часто оглядываясь. Поняла она мой жест? Или разговор с Сергеем Аполлоновичем так ее «размазал», что она вообще не очень соображает, на каком находится свете.
Я чертыхнулся сквозь зубы, вскочил, бегом нагнал ее, мимоходом наклонился к её уху и шепнул:
– Прасковья Андреевна, идите домой, я приду к вам чуть позже, примерно через полчаса, договорились?
И внимательно посмотрел на неё, чтобы убедиться, что она услышала. Она неуверенно кивнула. В глазах её стояли слёзы бессилия, и видно было, что она изо всех сил сдерживается, чтобы не заплакать.
Я снова оглянулся. Тот парень все еще смотрел на меня. В другой ситуации я бы с ним, может, и поболтал по душам, но сейчас все мои мысли были заняты вдовой. И тем, чтобы Сергей Аполлонович не сообразил, что я о чем-то с ней разговаривал. Так что я со всей скоростью, которую позволяли уставшие за сегодня ноги, рванул в сторону центра города. На перекрестке с Мещанской я оглянулся и увидел, что он все еще маячит у меня за спиной.
Вот ведь пристал, а! Я перемахнул через невысокий забор, прокрался через палисадник, скользнул в калитку и оказался в узком промежутке между двумя домами, который вывел меня в переулок, ведущий на другую улицу. Сделал небольшой крюк, дошел быстрым шагом до Базарной площади. Сделал круг, петляя между прилавками, чтобы убедиться, что хвоста за мной нет. И только потом отправился на Ильинку. К дому Ведерниковой я подошел с черного хода и забарабанил в дверь.
Открыла мне сама вдова. Глаза красные, но уже сухие.
– Аркадий Ильич, что вы здесь… – тихо и потерянно сказала она, впуская меня в дом. – Сергей Аполлонович же сказал, что…
– Сергей Аполлонович сказал одно, а я скажу другое, – ответил я. – У нас до суда осталось слишком мало времени, чтобы тратить его зря.
– Послушайте, Аркадий Ильич, – все еще бесцветным голосом сказала вдова. – Пустое это все. Все нервы мне эта лавка истрепала уже. Может и шут с ней тогда… Я обналичу векселя, соберу детей и уеду. На первое время нам хватит, а потом…
– Мы выиграем этот суд, – уверенно заявил я.
– Но как же такое возможно? – развела руками вдова. – Александр Сергеевич в больнице, Сергей Аполлонович сказал, что… Кто будет в суде говорить? Вы ведь не можете быть поверенным…
– Вам не нужен поверенный, – сказал я. – Вы можете говорить за себя сами.
– Я⁈ – вдова удивленно распахнула глаза. – Что вы такое говорите⁈ Я ведь женщина! Меня на смех поднимут только!
– Не так давно вас не беспокоило, что вас поднимут на смех, – негромко сказал я. – Вы не побоялись взять в свои руки дело вашего покойного мужа. Неужели сейчас вы намерены сдаться?
На лице вдовы отразились сомнения. Она опустила взгляд в пол, тонкие пальцы сжались в кулаки.
– Послушайте, Прасковья Андреевна, вам не придется что-то изучать и придумывать, в суде нужно просто говорить уверенно, подкрепляя свои слова бумагами, – сказал я. На деле, конечно же, все было сложнее, но сейчас мне нужно было убедить вдову в том, что нужно продолжать борьбу. Вдохнуть в нее уверенность и тот задор, который она продемонстрировала в нашем прошлом с ней разговоре. Когда с энтузиазмом и огнем взялась за изучение премудростей купеческого дела. Если она покажет суду вот такую себя, то у нее есть все шансы очаровать и судью, и присяжных. А об остальном я позабочусь.
