Текст книги "АдвокатЪ - 2"
Автор книги: Валерий Гуров
Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)
– Чего ж не побежали? – прожевав, спросил я.
– Мне не докладывались, – снова переходя на сварливый с сердобльного отозвалась Пелагея.
Я быстро дожевал свой завтрак и вышел обратно во двор. Федьки у колонки не было. Дрыхнет, наверное, после вчерашних увеселений.
Дожидаться его я не стал, сам объявится, как сможет.
Направился сразу в контору.
Сергей Аполлонович поднялся со стула сразу же, как я вошел. Вид он имел грозный – брови сведены, ноздри раздуваются.
– И как это понимать, Аркадий Ильич⁈ – дрожащим от гнева голосом проговорил он. – Совсем взрослым себя уже считаете? Где вы пропадали⁈
– Не ваше дело, – резко и с развязной ухмылкой ответил я.
– Да как ты смеешь так со мной разговаривать⁈ – повысил голос Сергей Аполлонович. – Мальчишка! Да ты должен по струнке ходить и глаза в пол держать! Кто дал тебе право самостоятельно решать, когда уходить, когда приходить⁈
– Никто не давал, я сам взял, – я прошел мимо него и сел на свое место. Развалился, копируя позу Павла.
– Где ты был всю ночь? – грозно навис надо мной Сергей Аполлонович. – Ты понимаешь, что я могу тебя в любой момент вышвырнуть отсюда?
– Вряд ли, – я пожал плечами. – Вам самолюбие не позволит признать себя ни на что не годным опекуном.
Я старательно играл взбунтовавшегося подростка. Намеренно расслабленная поза, кривая улыбочка, самоуверенный тон. Пусть Сергей Аполлонович злится. Когда человек злится, он становится не способен логически рассуждать.
– Это просто неслыханно! – на лице Сергея Аполлоновича проступили красные пятна. – У тебя есть обязанности! И я требую, чтобы ты их соблюдал!
– А то что? – приподняв бровь, спросил я.
– Ах ты… Ах ты… – руки Сергея Аполлоновича затряслись.
Пожалуй, достаточно игр. А то как бы его удар не хватил на нервной почве. Пора было переходить к более насущным вопросам.
– Сергей Аполлонович, а что же вы мне не сказали, что Никита в Заволжск вернулся? – все еще нахально улыбаясь, спросил я.
– Какой еще Никита⁈ Что ты мне тут… – Сергей Аполлонович широкими шагами пересек контору и схватил хрустальный графин с водой.
– Да Кочкин же, – все с той же улыбкой уточнил я. – Заперли меня здесь, как в тюрьме. Ни погулять, ни с друзьями повидаться…
Услышав эту фамилию, Сергей Аполлонович замер и побледнел.
И медленно-медленно повернулся ко мне.
От автора:
Сибирский егерь в мире магии. Звери здесь – верные соратники со своим характером. Я стал для них Вожаком, а они для меня – семьей. И горе тем, кто изгнал меня в лес. /work/485307
Глава 15
– Да как ты смеешь… – с тихой яростью проговорил Сергей Аполлонович, но потом лицо его как будто вдруг потухло. Как будто силы его разом оставили. Он сразу словно постарел лет на десять и устало опустился на стул. Посмотрел на меня. Во взгляде его теперь читалось неожиданное – страх. – Аркадий, я думал… Я надеялся, что прошлый год тебе послужил достаточным уроком, чтобы больше никогда… никогда…
Он замолчал и закрыл лицо ладонями. Похоже, сейчас я действительно угодил в больное место.
Молчание длилось долго, не меньше минуты. Я пристально смотрел на Сергея Аполлоновича, не подливая больше масла в огонь. И так было достаточно.
– Аркадий, мне стоило немалых усилий, чтобы прошлой весной избавить тебя от последствий… твоей деятельности, – сказал он, не отнимая рук от лица. Потом медленно убрал ладони и посмотрел на меня. – Неужели после всего, что произошло, ты считаешь этого Никиту своим другом?
– А разве не должен? – спросил я.
– Нет и еще раз нет! – воскликнул Сергей Аполлонович. – Этот анархист сначала втянул тебя в свои грязные дела, а потом бросил одного расхлебывать последствия! Ты даже не представляешь, каких невероятных усилий мне стоило…
Сергей Аполлонович снова закрыл лицо руками.
Он явно переигрывал.
Но совсем чуть-чуть.
Страх его был вполне настоящим.
«Кое-что начинает проясняться, – подумал я. – Сергей Аполлонович забрал меня из гимназии весной прошлого года. И он назвал Никиту анархистом. Учился я в Симбирской гимназии. И как раз весной восемьдесят седьмого, если мне не изменяет память, был казнен по политическому делу Александр Ульянов… Да и вообще политические процессы в те годы были весьма частым явлением. Вполне возможно, Сергей Аполлонович опасается, что он может также попасть под эту гребенку».
– Молчишь? – усмехнулся Сергей Аполлонович. – Не помнишь разве, как клялся мне, что никогда больше не свяжешься с этими людьми? И какова же цена твоей клятвы?
Взгляд моего опекуна стал больным, словно воспаленным. Он смотрел на меня с усталой ненавистью.
Что ж, определенные точки над и эта информация расставила. И положение Аркашки в момент моего появления в его теле, и все тычки и отношение стало чуть более понятным.
– Пообещай мне, Аркадий… – начал Сергей Аполлонович, и в этот момент колокольчик на двери звякнул, и в контору вошел Павел Ефимович. Он увидел меня, и глаза его хищно заблестели.
– Ага, а вот и он! – громко заявил он. – Сергей Аполлонович, вы знаете, где я вчера встретил нашего маленького стряпчего⁈ В балагане Шниперсонов! Нет, вы можете себе такое представить⁈
– Что? – взгляд Сергея Аполлоновича стал слегка озадаченным. Как будто он не мог сразу переключиться с одной мысли на другую.
– Препохабнейшее зрелище, доложу я вам! – усаживаясь на свое место продолжил Павел. – Такое совершенно не предназначено для неокрепших умов!
– Павел Ефимович, а вы как там оказались, раз зрелище такое похабное? – спросил Сергей Аполлонович, слегка приободрившись и даже вернув себе свой всегдашний вид, полный чувства собственной важности.
– Исключительно из делового интереса, Сергей Аполлонович, – моментально ответил Павел, будто заранее репетировал ответ на этот вопрос. – Нам с вами нужно знать, что происходит в городе. Держать, так сказать, руку на пульсе. Так что я взял на себя труд ознакомиться… так сказать…
– Ну да, ну да, – усмехнулся Сергей Аполлонович и перевел грозный взгляд на меня. – Ну-с, Аркадий Ильич, что вы скажете в свое оправдание?
– Ничего, – я пожал плечами.
– Ничего⁈ – почти взревел Павел. – НИЧЕГО⁈ Ты ходил на представление в это гнездо порока, а теперь имеешь наглость еще и сидеть, когда с тобой взрослые разговаривают⁈
От двери раздалось тихое покашливание. Вопль Павла Ефимовича заглушил дверной колокольчик, и мы не заметили, как в контору просочился невысокий человечек в клетчатом пальто и котелке. Из руки в руку он нервно перебрасывал трость с набалдашником в форме птичьей головы.
– Я… гм… прошу прощения за вторжение, – скромненько проговорил он. – Здесь располагается контора господина Емельянова? Если час чересчур ранний, я могу подождать и зайти позже, однако дело мое деликатное, и я бы не хотел встречаться здесь с другими… гм… посетителями…
– Присаживайтесь, – сказал я, открывая журнал регистрации.
– Простите, а мы можем как-то обойтись… без этого? – визитер с некоторой неприязнью дернул рукой в сторону журнала. – Раз часы вашего приема еще не начались, я надеялся составить… гм… приватный разговор.
Я посмотрел на Сергея Аполлоновича.
– Я могу заплатить! – спешно добавил визитер, извлекая из кармана портмоне.
– В чем состоит ваше дело, милейший? – прохладно, но вежливо поинтересовался Сергей Аполлонович.
– А могу я рассчитывать, что наш разговор не выйдет за пределы этой комнаты? – понизив голос, спросил визитер.
– Разумеется, можете! – Сергей Аполлонович поджал губы. – Мы понимаем значение слова «деликатный». Так что можете смело говорить, что вас к нам привело.
– Меня зовут Рудольф Карлович Мейер, – представился визитер. – Я являюсь распорядителем «Балагана братьев Шниперсон»…
Павел хрюкнул и уткнулся лицом в руки.
– Братьев Шниперсон, вы сказали? – приподнял бровь Сергей Аполлонович. – И какие же мои услуги могут потребоваться от меня вашему… гм… заведению?
– Видите ли… – замялся Мейер. – Вчера днем у нас произошел небольшой конфликт касательно нашей афиши… О, уверяю вас, у нас есть все разрешения на выступления во время Великого Поста! Мы подготовили специальную программу, которая называется «Великопостный вертеп», однако… Однако ваш местный батюшка счел афишу немного… гм… непристойной. Но к такому, как вы понимаете, мы уже привыкли. Но вот дальше… Видите ли, у нас в программе есть номер, в котором… гм… Иона ныряет в чрево кита, а оттуда через незаметную дверцу выпархивают нимфы морские. И это «Чрево кита», я вас уверяю, это чрезвычайно дорогой реквизит, искусно изготовленный из папье-маше и китового уса…
– Признаться, я все еще не понимаю… – в голосе Сергея Аполлоновича сквозила надменность и брезгливость.
– Я уже перехожу к сути, – спешно заверил Мейер. – Вчера ночью после представления в балаган вломилась группа… гм… неизвестных. Они изъяли и порубили топорами наше «чрево кита». А на обломках оставили записку «Изыди, сатана! Иону не порочьте. Верните 300 рублей, что взяли за срам, или утопим и балаган ваш, и вас самих!»
– Так вы хотите, чтобы я составил жалобу на хулиганство? – спросил Сергей Аполлонович.
– Видите ли, вот тут и есть тонкий этический и юридический момент, – снова заговорил Мейер, выкладывая на стол несколько ассигнаций. – Я боюсь, что если подам официальное прошение о розыске лиц, уничтоживших «Чрево кита», полиция возбудит встречное дело по статье 1001 «Уложения о наказаниях», за безнравственные представления и кощунство.
Мейер выжидательно уставился на Сергея Аполлоновича.
Тот задумался, взгляд его остановился на купюрах, к которым Мейер, истолковав намек, спешно добавил еще две.
– Сергей Аполлонович, я не сутяжник, – нервно постукивая тростью по полу, сказал Мейер. – Я артист и коммерсант. Я понимаю, что мое «Чрево китово» для местных – как красная тряпка для быка. Но они уничтожили плод трудов механика-венгра за пятьсот целковых! Я не могу подать в суд, ибо на суде всплывет, что за особые «нимфы» танцевали в чреве. Мне нужен не суд, а ваш талант дипломата. Помогите мне купить для этих святош индульгенцию, чтобы они оставили мой балаган в покое до Пасхи. Иначе я банкрот, а пятнадцать артисток окажутся на улице, что куда больший соблазн для города, чем пантомима по Ветхому Завету…
Павел Ефимович снова хрюкнул в закрывающие лицо руки. Мейер сделал вид, что не услышал.
Лицо Сергея Аполлоновича являло собой прямо-таки поле боя между алчностью при виде живых денег и опасением за свою репутацию, если он возьмется за это дело.
Он с сомнением посмотрел на Павла. Но идея передоверить Мейера помощнику явно не показалась ему хорошей. Но тут Павел наконец справился со своими приступом «хрюканья», убрал руки от раскрасневшегося лица и встал.
– Сергей Аполлонович, я могу заняться этим делом, – улыбаясь во весь рот, сказал он. – Павел Ефимович, у вас уже и так достаточно работы… – проговорил Сергей Аполлонович, но тут портмоне Мейера снова раскрылось, и на стол легли еще несколько купюр.
– Пожалуй, ваше деликатное дело… стоит того, чтобы его рассмотреть, – Сергей Аполлонович медленно кивнул. Посмотрел на Павла тяжелым взглядом. – Павел Ефимович… Впрочем, нет, это мы обсудим позже. Пожалуйста, после того, как проводите Рудольфа Карловича, зайдите ко мне в кабинет.
Сергей Аполлонович степенным шагом покинул контору, было слышно, как под его ногами скрипит лестница.
– Рудольф Карлович, хотите кофию? – тут же спросил Павел Ефимович, как только шаги смолкли. Потом он понизил голос. – Я вчера имел честь лицезреть ваше представление. И это было грандиозно!
– Не трудитесь, Павел Ефимович, – иронично улыбнулся Мейер. – Когда я вошел, я слышал часть вашего разговора. И вы использовали совсем другие выражения.
– Это было для отвода глаз, – прошептал Павел. – Наш хозяин – изрядный ханжа.
«Вы такой проказник, Сережа…» – сразу же вспомнилось мне.
– Почему вы думаете, что индульгенция оградит вас от дальнейшего шантажа и вандализма? – спросил я.
– Аркашка, а ну-ка замолкни! – тут же шикнул Павел Ефимович. – Рудольф Карлович, не обращайте внимания! Наш письмоводитель весьма невоспитанный. Вы мне лучше вот что скажите… Могу ли я на правах вашего поверенного осмотреть, так сказать, место происшествия? И пообщаться в приватном порядке с вашими… гм… сотрудницами?
– Видите ли, молодой человек, – обращаясь ко мне, заговорил Мейер. – Сегодня утром я имел разговор с одним умным человеком, который сказал, что разрушение сие было учинено явно с попустительства полиции. И не то, чтобы я поверил господину Сычеву, но…
– Сычеву, вы сказали? – переспросил я. Если до этого момента я слушал рассказ Мейера из чистого любопытства, то теперь дело резко стало более интересным.
– Да, господин Сычев, – кивнул Мейер. – Очень понимающий и предупредительный человек. Он вызвался помочь навести порядок. И поделился сведениями о том, что слышал, как сей акт вандализма обсуждался.
– Это он вас просветил насчет встречного иска? – уточнил я.
– Аркашка! – рыкнул Павел, замахиваясь на меня картонной папкой.
– Эээ… – замялся Мейер. – Вынужден признать, что да. Но, видите ли, мы с Сычевым довольно давно знакомы, еще с Петербурга. Признаться, я был удивлен, когда встретил его здесь… Впрочем, это не имеет отношения к делу. Да, это Сычев сказал мне, что жалоба на хулиганство будет ошибкой. И предложил свои услуги в улаживании этого дела. Но я отказался и счел более достойным вариантом прийти к вам. Все же, в театральном училище юристов не учат, а здесь вопрос ведь именно юридический…
– И вы пришли по адресу! – снова попытался вернуть себе внимание Мейера Павел. – Между прочим, я закончил юридический факультет с отличием.
– … от других, – шепотом пробормотал я. Но Павел услышал и покраснел.
– Можно оформить эти триста рублей как пожертвование в пользу, например, епархиального свечного завода или украшение храма, – сказал я. – А взамен, при нашем посредничестве, получить расписку, что «чрево кита» было уничтожено по ошибке, и что вашему представлению не будет чиниться препятствий до конца поста.
– Аркашка, да замолчишь ты сегодня или нет⁈ – взвился Павел. – Рудольф Карлович, я нижайше прошу простить…
– Ну почему же, это выглядит как превосходное решение, – обрадованно сказал Мейер. – Разумеется, мне придется усилить охрану, но об этом я позабочусь…
– Если такое решение вас устраивает, то я с удовольствием займусь составлением бумаги насчет пожертвования, – тут же «переобулся в прыжке» Павел. – Вы же намерены гастролировать в Заволжске до Пасхи, верно я вас понял?
Он присел напротив Мейера, немедленно разложив на столе бумагу и схватился за перо.
Я отвернулся от них и мысленно взял балаганщика на заметку. С ним обязательно следовало встретиться, но уже без чужих ушей. Это был первый человек, который знал Сычева до его появления в Заволжске.
Однако сейчас у меня были более насущные задачи. И это был очень подходящий момент, чтобы незаметно улизнуть из конторы.
Я тихонько поднялся и вышел за дверь. Последнее, что я услышал, были слова Павла о том, что ему непременно нужно пообщаться с артистками.
По дороге к дому Кузнецова я обдумывал то, что услышал от Сергея Аполлоновича. Итак, что же я узнал?
Сергей Аполлонович назвал приятеля Аркаши анархистом. И при этом был не просто напуган, он был в ужасе. Причем неподдельном таком ужасе…
То есть, вряд ли играл, такое даже опытному присяжному поверенному не под силу.
Что ж, логично. Как мой опекун он несет за меня полную уголовную ответственность.
И конкретно сейчас, в 1888 году, это очень даже весомая причина для опасений.
Я не то, чтобы знаток политической истории, но даже обычной эрудиции достаточно, чтобы представлять, что случится с Сергеем Аполлоновичем в том случае, если вдруг я попадусь на связи с террористами.
Ссылка в Сибирь и потеря всех полномочий – это минимальное, на что он может рассчитывать. За недонесение и неблагонадежность. И это не считая того, что от опеки его немедленно отстранят.
В принципе, теперь понятно, почему Сергей Аполлонович так старательно «упаковал» Аркашу. Да и сам Аркаша становится немного понятнее. В смысле, эта его забитость и постоянное желание спрятаться.
Вполне возможно, Сергей Аполлонович действительно вывел тогда Аркашу из-под удара, забрав из гимназии год назад. Но защищал он не столько его, сколько себя.
О своей защите мне теперь лучше подумать самому.
Потому что, если Сергей Аполлонович не соврал, и этот Никита действительно анархист или, какой-нибудь «народоволец», то мне тоже не удастся отделаться легким испугом. Как миленького лишат дворянства, наследства, а то и в тюрьму посадят лет на десять.
Политические дела в эти годы – это очень, очень тонкий лед. Так что как бы мне ни хотелось разузнать о прошлом Аркаши «из первых рук», про этого Никиту я для начала наведу справки.
Перед тем, как подойти к дому Кузнецова, я немного попетлял по улицам, проверяя, нет ли за мной хвоста.
Все было чисто.
Я зашел с черного хода. Прислушался.
Скрип половиц под ногами кого-то одного. Но разговоров не слыхать, по крайней мере, в этой части дома.
Я постучал.
Шаги замерли, некоторое время царила тишина, потом дверь открылась, но не целиком, а узкой щелью, на цепочке.
– Чего надо? – неприветливо буркнул Кузнецов. Сегодня он не благоухал, как запойный алкоголик. Однако сильно лучше выглядеть не стал, и старательно прятал от меня правую половину лица.
– Константин Егорович, я пришел узнать, в силе ли наши договоренности, – негромко сказал я.
– Какие еще договоренности, щегол⁈ – рыкнул Кузнецов. – Ни о чем мы с тобой не договаривались!
– Возможно не со мной, а с Александром Сергеевичем, – сказал я.
– Не знаю никакого Александра Сергеича, – быстро отозвался Кузнецов. Но тут же сбросил цепочку, распахнул дверь, схватил меня за сюртук и втянул в сумеречную прихожую.
– Вот что, малец, ты со своими крючкотворскими интригами ко мне не приставай, – тихо и угрожающе сказал он. – И дорогу сюда забудь, понял?
Я молчал, внимательно глядя на его лицо. На правой скуле, которую он так старательно от меня прятал, наливался и цвел свежий синяк. Дверь в основную часть дома прикрыта. Кузнецов был трезв, но глаза его выглядели по-больному. Взгляд бегал, щека, та что здоровая, то и дело подергивалась в нервном тике.
– Я так понимаю, что вам напомнили про долг, – сказал я.
– Не твое дело! – выкрикнул Кузнецов и сжал кулаки.
– Александр Сергеевич должен был рассказать вам о нашем предложении, – сказал я. – И мне бы хотелось…
– Хотелось ему… – перебил меня Кузнецов. – Мне бы может тоже хотелось открыть два торговых дома и жить припеваючи в Петербурге. И нет мне никакого дела до того, что тебе там хотелось.
– Мне бы хотелось, – невозмутимо продолжил я. – Чтобы вы еще раз подумали о нашем предложении.
– Подумал, – Кузнецов даже взял себя в руки и приосанился. – И вот что я тебе скажу. Никаких договоренностей у нас нет и быть не может. Какие могут быть договоренности, коли поверенный вдовушки горькой напился и голову себе проломил? Нет, дружок. Теперь-то уж дельце это точно будет решено в мою пользу, так что не о чем тут договариваться.
– И что будет дальше? – спросил я. – Отдадите лавку мошенникам?
– Много ты понимаешь, – губы Кузнецова скривились, будто он собирался снисходительно усмехнуться, но получилась гримаса горечи. И дальше его речь зазвучала так, словно он повторял чужие слова. – Долги отдавать – это дело купеческой чести. Ежели я на сговор бы этот с твоим Александром Сергеевичем согласился, то что потом обо мне говорить станут? Мол, Константин Егорович наш, вместо того, чтобы по векселям платить, к судейским бежит, неча с ним дело иметь. Спасибо добрым людям, растолковали, а то я чуть было слабину не дал.
– Это и есть ваш план, Констанин Егорович? – спросил я.
– Ты в мои планы не лезь! – огрызнулся Кузнецов. – Я, малец, купеческую науку с пеленок впитывал, думаешь, лавку эту отдам и все, в батраки подамся? Нет, брат, не на того напали! У меня уже все на мази! С долгом расплачусь, и больше за стол не сяду! Ни-ни! Лавки не будет, но голова-то при мне останется! И дельце уже присмотрел по себе. У помещика одного есть дубовая роща выше по течению. Отличный строевой лес. Вот только нет денег её свести и перегнать плотами. Вот мы и сговорились, что он дает лес и грамоту на вырубку, а я нахожу артель плотовщиков, лес перегоняется на юг, где лесная биржа дает за него большие деньги. Прибыль пополам. Только вот артели задаток надо внести…
Глаза Кузнецова заблестели азартом, он словно забыл, с кем разговаривает.
Дверь внутренней части дома приоткрылась, оттуда высунулось испуганное лицо экономки.
– Константин Егорович, а серебро-то матушкино столовое куда подевалось? – спросила она.
Кузнецов дернулся, будто от удара и хлестнул женщину злобным взглядом.
Та немедленно исчезла.
Картинка сложилась полностью. Кузнецов не просто жертва «кукловодов», который один раз попался на долговой крючок. Он состояние своих предков начал разбазаривать еще до появления этой шайки в городе. Может быть, те самые «добрые люди», которы напели ему про купеческую честь, его припугнули оставив свежий синяк, а может и нет.
Главное о себе он выдал, хотя и не собирался.
Но мои догадки на суде в качестве улики не предъявишь.
Зато они точно есть в документах у Ведерниковой.
– Что ж, удачи вам в новом деле, – сказал я. – Я выиграю и без нашей договоренности.
От автора:
Вчера я читал лекции о фотосинтезе. Сегодня пытаюсь не стать удобрением для хищного цветка. 78-летний ботаник в теле юноши в мире, где выживает сильнейший. /reader/518180/4898084
Глава 16
– Доказательства несостоятельности, вы сказали? – нахмурилась вдова.
– Верно, – кивнул я. – Вы изучали шнуровые и вексельные книги вашего покойного мужа. Но дело было общим. А значит туда должны были попасть и действия Кузнецова тоже. Что-то такое, что докажет его импульсивность и… и недалекость. Как купца. Понимаете, о чем я?
– Что-то вроде той истории с канарейками? – спросила вдова.
– Канарейками? – переспросил я.
– Это еще в прошлом году дело было, – сказала она. – Понимаете, обычно в Астрахань ездил Иван Трофимович, а тогда он крышу чинил, да упал. Ногу сломал. Вот Кузнецов вместо него и поехал. А потом телеграмма приходит. Мол, Константин Егорыч вместо воблы и осетрины вагон певчих канареек купил. Мол, на них барыш втрое больше. Сейчас, подождите, сохранилась же телеграмма-то эта!
Вдова принялась листать один из журналов с подклеенными к нему письмами и телеграммами.
– Да, вот она, – ее палец уперся в пожелтевшую полоску бумаги. – Я помню, как они крепко тогда поругались, до драки даже дело дошло. Вагон на сортировочной станции застрял, а там заморозки ударили. И птички бедные все передохли…
– Вот-вот, – подбодрил я. – Еще есть подобные истории?
– Да-да, сейчас, подождите, недавно же только на запись одну в шнуровой книге натыкалась, – лицо вдовы стало сосредоточенным, она принялась листать другую книгу. – Вот, посмотрите-ка! «По совету духа блаженной Ксении закупил пеньки на 5000 сверх потребности, ожидая скорого конца света и вздорожания сырья». На что это вообще похоже?
– Духа блаженной Ксении? – переспросил я.
– Да, так и написано, – вдова повернула книгу, чтобы я глазами прочитал. – Еще был где-то счет от краснодеревщика за изготовление «стола для верчения». Про это я и сама разговор помню. Константину Егорычу непременно хотелось пригласить к нам какого-то медиума аж из Петербурга, чтобы получить коммерческое преимущество. А тот капризным оказался и не соглашался приезжать, если его оборудованием не обеспечат. Так Константин Егорович тогда этот стол провел за счет лавки, тоже где-то должна быть запись, надо только дату вспомнить…
Вдова азартно листала книги и перебирала документы, раскрывая их на разных страницах.
– Вот, вот еще! – она постучала по строчке в разлинованной таблице. – Это претензия от пристава пристани, когда Кузнецов заказал холодный амбар вместо теплого. И там лопнули бутыли с деревянным маслом, и масло вылилось на тюки с ситцем, испортил весь груз. Судились мы еще тогда…
Вдова продолжала, количество опротестованных векселей, где Кузнецов выступал поручителей, непонятных записей, вроде «Выдано мальчику на извозчика 3 рубля, ибо оные утеряны им в снегу по дороге на пристань, а трактирщику заплачено 5 рублей за ожидание, пока мальчик снег рыл» в расходной книге, распоряжений, отпущенного под честное слово без записи данных, и прочего, прочего… Каждый из этих случаев не был ни криминалом, ни даже свидетельством о неблагонадежности. Но если все это предъявить вместе, то портрет Кузнецова складывался не очень привлекательный.
При желании даже можно было бы на основании всех найденных документов убедить суд не просто в некомпетентности и безалаберности, а в злостной некомпетентности, которая граничит с растратой и введением в заблуждение. А под такое даже имелась статья в уложении о наказаниях.
Но у меня такой цели не было.
Цель была другая. Как свидетель я дам показания насчет аптеки и двойного отпуска лекарств, насчет пономаря и позднего порядка, о чем есть запись в его шнуровой книге, насчет доктора… Но основным действующим лицом будет Прасковья Андреевна. И у нее должно быть на суде свое оружие. И Кузнецов мне буквально вложил его в руку.
– Вот это и будет основой вашего выступления на суде, – сказал я.
– Что? – встрепенулась вдова, понимая взгляд от своего рабочего стола. Она выглядела сейчас как будто помолодевшей. На щеках румянец, в глазах азартный огонь. Только не воспаленный, который я видел у Кузнецова, когда тот рассказывал про барыш, который получит с еще не срубленных дубов одного помещика. А боевой задор энтузиаста.
– Вот именно об этом вы и будете говорить в суде, – сказал я. – Как мне сейчас рассказываете, подтверждая каждое свое слово строчкой в книге, записью или бумагой.
– Но… но какое отношение это имеет к нашему делу? – спросила Прасковья Андреевна. – Это же все прошлые дела, Кузнецов просто отмахнется и скажет, чтобы не совала нос, куда не след.
– Прасковья Андреевна, судьи – это прежде всего живые и думающие люди, – сказал я. – И ваше выступление на суде – чем-то сродни театру. Мы с вами могли давить на то, что Иван Трофимович вас любил и заботился о своих детях. И вот тут, в папке, лежат все бумаги, подтверждающие это. Александр Сергеевич именно на них делал основную ставку. А можно показать судьям не только это. Можно показать, что распиской намерен воспользоваться человек необязательный. Который выписывал векселя каким-то проходимцам. Загубил певчих птиц. Склады перепутал. Вы судитесь не просто за деньги. Вы судитесь за коммерческое предприятие. Если оно процветает, то городу в казну падают жирные налоги. А как оно будет процветать, господин судья, если присудить его деревенскому дурачку, который спиритизм от коммерческого чутья отличить не может?
Тут вдова захихикала, как девчонка.
– Ой, простите, – она спешно прикрыла рот носовым платком. – Я… Кажется, я понимаю, о чем вы говорите. Но ведь… Но ведь нельзя сказать, что он совсем уж бестолочь. Иван Трофимович с ним долго бок о бок работали. И все эти истории… Ведь здесь и про Ивана Трофимовича можно найти некие… курьезы… Так что получается будто бы… несправедливо…
– Я хочу вам кое-что напомнить, что мы не занимаемся сейчас разбором, кто из двух компаньонов наделал больше глупостей, – сказал я. – У вас на кону сейчас стоит ваше будущее. И будущее ваших детей. И Кузнецову не пришло в голову, что оставить вас без крыши над головой будет несправедливо. Он не подумал даже, что росчерк на дарственной расписке его компаньон сделал в предсмертном помрачении рассудка. Заметьте, я сейчас даже не заикаюсь о том, что сама расписка могла быть поддельной, и Кузнецов с самого начала все распланировал. Потому что в этом случае он будет выглядеть не только законченным мерзавцем, но еще и мошенником. Вы защищаете свое имущество от рук проходимца, который уже спустил его за карточным столом. При этом сами, легко оперируя купеческими документами, предстанете гораздо лучшим кандидатом на ведение дел. Понимаете, о чем я говорю?
– Я… Да, я понимаю, – голос ее снова окреп. – Это как в купеческом деле, получается. Покупать нужно там, где выгода больше. Аркадий Ильич, вы все-таки удивительный юноша. Я вижу перед собой мальчика, почти ребенка, а говорите вы так мудро… Вы же будете все время в зале суда? Мне было бы спокойнее так…
– Да, конечно, – кивнул я. – Как свидетель, я буду обязан присутствовать в зале до завершения процесса. Смогу уйти только если судья меня удалит.
– Мне боязно, – вдова поежилась, натягивая на плечи шаль.
– Так и должно быть, – сказал я. – Но вы справитесь. Поверьте, история про канареек устроит настоящий фурор в зале суда.
– Вот, я еще кроме телеграммы нашла акт от железнодорожной компании, – улыбнулась Прасковья Андреевна. – Тут написано, что они замерзли насмерть, поэтому их скормили кошкам, чтобы добро зря не пропадало. Эту бумагу тоже приложить?
– Обязательно, – кивнул я. – Давайте теперь я вам объясню, как вести себя с уликами, которых изначально в деле не было…
Я подошел к конторе с черного входа и перемахнул через забор. У колонки стояли Федька и трое его парней. Они скучковались голова к голове и разглядывали что-то на земле между ними.
– Давай, толкай его!
– Нельзя толкать, он сам должен бежать!
– Так он не бежит! Может сдох?
– Ай, фу! Уберите его от меня!
Я подошел к ним и заглянул через плечо Федьки. На земле были начерчены три дорожки. И на одной из них метался таракан. Таракан на другой дорожке просто лежал и не шевелился, а третьего сейчас старательно пытался вытряхнуть из-под одежды Сенька.
– Вы что ли тараканьи бега собрались устроить? – спросил я.
– Ой, барин! – спохватился Федька. – Да не, мы это… Ну, просто…
– Ага, тараканьи бега, – кивнул Куница. – Мы вчерась в балагане видели. Там тот щеголь, таракан которого первым прибежал, такую деньгу загреб, аж завидки берут.
– Только тараканы наши отчего-то бегут куда попало! – пробурчал Сенька, вытряхнувший наконец таракана из своих штанов. – Наверное мы секрета какого-то не знаем. Дрессируют как-то они тараканов этих что ли…
– Тараканов не дрессируют в привычном смысле слова, – усмехнулся я. – Но их нужно к старту подготовить.
– Как⁈ – с жадным азартом уставились на меня пацаны.
– Тараканы боятся света, – хмыкнул я. – И нужно связать, например, яркий свет и хлопок в ладоши. Берешь таракана. Хлопаешь в ладоши, включаешь лампу. Таракан бежит. Потом снова хлопаешь в ладоши и включаешь лампу. И еще раз. И еще. Тридцать раз, сто раз. И когда на сто первый ты хлопнешь в ладоши, а свет не включится, таракан все равно побежит. Ясно?
