Текст книги "АдвокатЪ - 2"
Автор книги: Валерий Гуров
Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)
Уверенность, с которой он задал вопрос, показала, что он его не только что придумал. Да и вообще не факт, что именно он.
– Сначала мы говорили, а потом он попросил меня написать бумагу… черновик… – Никифорова рассчитанным жестом положила руку на свое декольте, и тонкие пальцы извлекли лист бумаги. – Он говорил, что у меня красивый почерк, в то время как он пишет, словно курица лапою…
Вдова тихонько ахнула и прикрыла рот платочком. Судья бросил на нее строгий взгляд, но промолчал. Прасковья Андреевна умоляюще посмотрела на меня. Я покачал головой. Вдова прикусила губу, глаза ее заблестели от еле сдерживаемых слез. Я снова покачал головой и приложил палец к губам.
– Скажите, Дарья Павловна, – Кузнецов обвел зрителей высокомерным взглядом, словно уже праздновал победу. – Вы можете прочитать текст вашего черновика? Ваше высокородие, вы не будете против?
– Если истица не возражает, то суд не против, – ответил председатель.
Никифорова опустила глаза к бумаге, подчеркнуто долго ее разворачивала. Затем зачитала слово в слово тот же самый текст, который был у исходного завещания.
В зале поднялся шум. В этот раз председателю пришлось чуть ли не целую минуту звонить в колокольчик, чтобы успокоить публику.
– Объявляю перерыв на пять минут, – сказал председатель. – Свидетельница, оставайтесь на месте, после перерыва мы продолжим.
Судьи поднялись и удалились в совещательную комнату. Публика тотчас разразилась гвалтом. Кто-то сально захохотал, на щеках вдовы выступил румянец, она тут же спрятала лицо в ладони.
– Прасковья Андреевна, вопрос будет очень прямой, но у нас с вами нет времени на долгие реверансы, – тихо проговорил я. – Она может говорить правду?
– Нет! – выдохнула вдова. – Я не верю… Не верю ни единому ее слову!
– Вы помните одиннадцатое марта прошлого года? – спросил я.
– Мы с детьми уехали в феврале к моей тетке, – упавшим голосом проговорила она. – И вернулись только к Пасхе. Но она лжет! Я клянусь, она лжет! Это просто не может быть правдой, понимаете⁈
– Есть не очень этичный способ вывести ее из процесса, – сказал я, уже заранее зная, что она откажется. Но мне нужно было очень быстро привести ее в чувство и вернуть ей ту здоровую злость и уверенный азарт, который она продемонстрировала раньше. – Если заставить ее прямым текстом признать, что она была любовницей вашего покойного мужа. В этом случае суд может признать ее интерес по этому делу корыстным, и свидетельские показания не примут.
– Что вы такое говорите⁈ – ахнула вдова. – Я не собираюсь позорить свою честь и память Ивана Трофимовича! Он бы не стал связываться с такой… такой…
– Тогда слушайте меня внимательно, – тихо сказал я, наклонившись к ней еще ниже. – Это все спектакль. Роли заранее расписаны, но продумать все нельзя. Но вывести ее из равновесия так же легко, как это было с Дулиным не получится. Она орешек покрепче, ее ответы пока гладкие и не противоречат. Понимаете меня?
– Но что же мне делать? – умоляюще спросила вдова.
– Ничего, – ответил я. – Поймите, Кузнецов с этой авантюристкой ХОТЯТ ваших действий. Хотят, чтобы вы унижались, пытаясь пробить стену лжи, которую они построили. Не делайте этого. Скажите, что вопросов нет, потому что всякий может написать такую бумагу, хоть почтарский писарь. Судья сделает вам замечание, вы извинитесь.
– Но… Но если суд примет эту… это… – Прасковья Андреевна сжала в пальцах платочек, словно на языке у нее крутилось крепкое словцо, но воспитание не позволяло его произнести вслух.
– Прасковья Андреевна, суд принимает решение на основании ВСЕХ представленных доказательств, – сказал я. – Не надо считать судью легковерным дурачком. Держитесь своей линии. На вашей стороне не только справедливость, но и бумаги. Загляните в папку. Вспомните про канареек.
Вдова сглотнула и принужденно улыбнулась.
– Бедные птички… – прошептала она. И бросила взгляд на Кузнецова. Который гордо восседал на своем стуле, уперев кулак в колено. Вдова сцепила пальцы, опустила голову и несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула.
– Вы справитесь, – проговорил я. – Не оправдывайтесь. Говорите только о том, кому ваш муж собирался доверить дело. Загляните в папку, вспомните…
– Я… я постараюсь, – тихо проговорила вдова и прикусила губу.
Дубовая дверь раскрылась, судьи вернулись на свои места. Шум в зале затих не сразу, смешки и шепотки нетерпения невольно вырывались едва ли не у всех.
– Заседание продолжается, – объявил председатель. – Господин Кузнецов, у вас есть еще вопросы к свидетельнице?
– Нет, ваше высокородие, я узнал все, что хотел, – объявил Кузнецов и бросил торжествующий взгляд на вдову.
– Сударыня, теперь вы можете задавать вопросы свидетельнице, – сказал судья и посмотрел на вдову.
Она поднялась с прямой спиной. Чуть склонила голову.
– Благодарю вас, господин председатель, но у меня нет вопросов, – сказала она с достоинством. И добавила вполголоса. – Любой писарь мог написать такую бумагу…
– Прасковья Андреевна, вы хотите опротестовать бумагу улику? – спросил судья, поправив пенсне.
– Боюсь, у меня не хватит знания всех хитрых уловок… – вдова повела плечами. – Так что я предпочту… Ваше высокородие, у меня нет вопросов.
Никифорова хорошо владела собой. Но скрыть свое раздражение невниманием к своей персоне не смогла. Плечи ее дернулись, губы сжались, она бросила на вдову неприязненный взгляд и снова принялась исполнять свой фокус с игрой на шейном платке.
– Свидетельница, можете занять место в зале, – махнул рукой судья, поправил бумаги перед собой и заговорил тем особым, торжественно-размеренным тоном, каким в судах объявляют о переходе к решающей стадии. – Судебное следствие окончено. Суд не усматривает оснований для вызова дополнительных свидетелей или истребования новых документов. На основании статьи 338 Устава гражданского судопроизводства, суд переходит к заключительным прениям сторон. Напоминаю сторонам, что в прениях надлежит излагать сущность исковых требований и возражений, а также оценку доказательств, исследованных судом. Слово предоставляется истице – купеческой вдове Прасковье Андреевне Ведерниковой. Прошу вас, сударыня.
Вдова встала и сделала два шага вперед. Слегка поклонилась судьям. Потом посмотрела на зрителей и гордо подняла подбородок.
– Господа судьи, я не займу у вас много времени, – сказала она негромко, но дальше голос ее окреп. – Я хочу прежде всего вернуться к тому, с чего я начала. А именно – что Иван ТРофимович, царствие ему небесное, был не в ясном уме. Вы все слышали свидетелей, видели выписку доктора, ознакомились с порядком «глухой исповеди» свои вопросы я уже задала, здесь мне больше нечего добавить к тому, что уже сказано. Бумаги говорят надежнее пустых слов. И также бумаги рассказали мне про… про Константина Егоровича.
– Госпожа Ведерникова, я напоминаю вам, что если вы хотите приобщить к делу еще какие-то бумаги… – нахмурился судья.
– Нет-нет, ни в коем случае, – покачала головой вдова. – Эти бумаги я взяла с собой всего лишь для своей памяти. Они написаны рукой Ивана Трофимовича, и… – она споткнулась, будто к горлу в этот момент подкатили слезы. – Я могу продолжать?
– Продолжайте, – кивнул председатель.
– Видите ли, мой покойный муж занимался не только бакалейной лавкой на Ильинке, – сказала вдова уже спокойным голосом. – Он вел также и другие торговые дела, отдельные от своего компаньона. Иногда он пытался привлечь и его. Вот выписка из шнуровой книги, я просто дословно прочитаю: «По совету духа блаженной Ксении закупил пеньки на 5000 сверх потребности, ожидая скорого конца света и вздорожания сырья». Это написано рукой Константина Егоровича.
В зале раздались смешки и перешептывания. Судья звякнул колокольчиком. Зрители примолкли, Кузнецов нахмурился.
– По этому делу вышел убыток на триста двадцать рублей, – продолжила вдова. – А вот эта запись тоже сделана рукой Константина Егоровича, в расходной книге: «Выдано мальчику на извозчика 3 рубля, ибо оные утеряны им в снегу по дороге на пристань, а трактирщику заплачено 5 рублей за ожидание, пока мальчик снег рыл».
В зале снова засмеялись, но смолкли еще до того, как судья зазвенел в колокольчик. Подались вперед, ожидая продолжения. Кузнецов сжал зубы, на скулах его заходили желваки.
Вдова продолжала. Спиритист, векселя каких-то проходимцев, нелепые расходы. После каждого зачитанного текста зрители либо хихикали тихонько, либо закрывали себе рты и фыркали в ладони. Все больше насмешливых взглядов направлялось в сторону Кузнецова, который с каждым словом вдовы становился все более багровым.
– Я почти закончила, – сказала вдова. – Хотя подождите, вот у меня есть одна телеграмма, которую Константин Егорович прислал из Астрахани, куда Иван Трофимович его направил за воблой и осетром, – вдова четко и внятно прочитала телеграмму про вагон певчих канареек. Сделала паузу, после чего поведала об их дальнейшей судьбе. В этом месте хихиканье и фырканье превратилось во взрыв хохота. Причем двое судей низко пригнулись к столам, пряча улыбки. – Господа судьи, когда я увидела эту расписку, которую мой муж подписал одиннадцатого марта, за несколько часов до своей кончины, я… разумеется, я была расстроена. И я до сих пор убеждена, что мой супруг уже не был в здравом рассудке, когда ее подписывал, потому что… Потому что отдавать лавку в руки человека, который не может отличить коммерческое чутье от спиритизма было бы… неразумно. Был ли мой супруг в памяти, когда это подписывал? Я привела все доказательства, которые могла. И теперь смиренно жду вашего решения.
За моей спиной кто-то захлопал в ладоши. Потом кто-то еще зааплодировал. Судья принялся звенеть в колокольчик, но в этот раз ему пришлось целую минуту звенеть, чтобы публика успокоилась.
Вдова посмотрела на меня, я подмигнул ей и показал большой палец.
– Тишина! Тишина! – перекрикивая гомон и хлопки призывал судья. – Тишина в зале суда! Иначе я прикажу вывести вас всех и завершу заседание в закрытом порядке!
Шум наконец-то затих. Председатель выдерживал паузу до тех пор, пока не воцарилась такое молчание, что было слышно, как за окном чирикает синичка.
И только после этого он повернул голову к Кузнецову.
– Господин Кузнецов, теперь ваша очередь, – сказал он. – Слово предоставляется ответчику.
Кузнецов молчал, низко опустив голову. Лица его не было видно. Я посмотрел в ту сторону, где сидела Никифорова. Женщина выглядела невозмутимой, но ее выдавали пальцы, которыми она трепала свой многострадальный шейный платок. Ее нетерпеливый взгляд сверлил Кузнецова.
– Господин Кузнецов! – чуть повысив голос, сказал судья. – Если у вас нет финального слова по существу этого дела…
– Ах ты хитрая дрянь! – Кузнецов вдруг вскочил на ноги. – Мало того, что твое слово Иван всегда слушал прежде моего, так ты еще и здесь все портишь…
Кузнецов рванулся в сторону вдовы одним прыжком пересекая небольшой зал, стул на котором он перед этим сидел, с грохотом опрокинулся.
От автора:
Хорошего человека должно быть много. Новинка от С. Вишневского и А. Никла – /reader/622006/5958956
Легкая история со своими сложностями
Глава 20
Вдова инстинктивно подняла руки, прикрываясь. Даже не задумавшись, я бросился наперерез Кузнецову и врезался в него плечом. Случилось ожидаемое – гораздо более тяжелый Кузнецов отшвырнул меня в сторону, и я кубарем укатился прямо под судейский помост и знатно так треснулся боком и головой. Но небольшого промедления оказалось достаточно, чтобы не дать Кузнецову добраться до вдовы до того, как в драку вмешается кто-то еще.
Несколько молодых приказчиков, сидевших на первых скамьях, повскакивали с мест. Один из них, широкоплечий детина в поддевке, гаркнул: «Бей лжеца! Не трожь вдову!» – и сгреб Кузнецова за шиворот. Завязалась свалка. Ещё один зритель, пожилой мещанин, попытался утихомирить драчунов, но сам получил локтем в ухо и, охнув, повалился на скамью. Кто-то из купцов, напротив, кинулся выручать своего, и через минуту перед судейским возвышением кипела уже настоящая потасовка из пяти или шести человек: мелькали кулаки, трещала ткань сюртуков, опрокинулась скамья.
Председатель вскочил на ноги и зазвонил в колокольчик с такой силой, что серебряный звон перекрыл даже крики. Пристав и жандармский ротмистр, расталкивая зевак, пробились к эпицентру. Вдвоём они оторвали Кузнецова от его противников. Купец вырывался, хрипел проклятия, но жандарм уже заламывал ему руки за спину, а пристав застегивал на запястьях наручники.
– Ах ты молокосос! Это все ты ее подучил, выродок! – взревел Кузнецов, когда его бешеный взгляд натолкнулся на меня.
Репортер взобрался на свой стул и вытянул шею. На лице – неподдельный азарт и нетерпение. Ну да, он думал, что отправили его на скучное и будничное заседание гражданского суда по банальному делу о наследстве, а тут – столько скандалов сразу.
Надо всем этим раздавался звон серебряного колокольчика судьи, который тщетно призывал публику к порядку.
Раззадоренный народ с неохотой вернулся на свои места. Под несмолкаемый звон колокольчика судьи, зрители затихали.
– Именем закона! – рявкнул ротмистр. – Вы арестованы за оскорбление суда и попытку насилия!
Кузнецова, все еще брыкающегося, повалили лицом на стол. Тяжёлое дыхание его перешло в глухие рыдания.
Пристав склонился надо мной и подал мне руку, помогая подняться с пола.
Я кивнул в знак благодарности и вернулся на свое место.
– Аркадий Ильич, вот, возьмите… – Прасковья Андреевна протянула мне платочек и жестом показала на щеку. Я приложил платок к щеке. Только сейчас ощутил, что щеку начало саднить.
– У меня просто нет слов, – прошептала вдова. – Вы же меня спасли…
– Не стоит благодарности, Прасковья Андреевна, – ответил я. – Каждый на моем месте поступил бы так.
Я оглядел зал суда. Все расселись на своих местах и возбужденно ерзали. Даже у пономаря, который до этого времени только и делал, что мелко крестился, заблестели глаза, а на щеках заиграл румянец. Однако…
Однако кое-кого не хватало.
Дамочки в вызывающем ярком платье и с темными волосами.
Когда именно она успела ускользнуть, я заметить не успел. Впрочем, это было несложно – когда ротмистр ворвался внутрь, двери зала оставались открытыми, а в центре царила такая толчея, что выйти в этот момент не составило бы никакого труда.
Председатель, убедившись, что порядок восстановлен, трижды ударил в колокольчик и, когда гул наконец утих, заговорил ледяным тоном, не допускающим возражений:
– Заседание прерывается. Публику прошу немедленно очистить зал. Судебный пристав, удалите всех, кроме сторон и потерпевших. Господин Кузнецов, вы останетесь под стражей до выяснения всех обстоятельств вашего буйства. Кроме гражданского иска, вам теперь предстоит отвечать за неуважение к суду, оскорбление действием и попытку рукоприкладства в присутственном месте.
Когда публика, возбужденно переговариваясь, потянулась к выходу, председатель обернулся к вдове и, чуть смягчив тон, произнёс:
– Сударыня, суд приносит вам извинения за сие прискорбное происшествие. Вы вольны остаться или удалиться. Решение будет оглашено, как только суд завершит совещание. Вашему заступнику, господину Голеневу, суд выражает признательность, а о его поступке будет сообщено в дворянское собрание. Это мужество, достойное похвалы.
Я поднялся на ноги и поклонился. Затем опустился обратно на скамью. Вдова немедленно подалась ко мне и схватила меня за руку.
– Что теперь будет, Аркадий Ильич? – громким шепотом спросила она.
– Теперь мы будем ждать решения, – сказал я. – Председатель имел полное право отложить заседание на другой день.
– Это из-за… из-за драки? – спросила вдова.
– Да, – кивнул я. – Но раз он этого не сделал, значит скоро судьи вернутся и объявят свой вердикт.
– Ждать – это так мучительно… – вздохнула вдова и сцепила пальцы в замок. Она снова выглядела испуганной. Даже и не скажешь, что эта скромная домохозяйка буквально полчаса назад буквально по стене размазала своих обидчиков. Со всем изяществом и воспитанностью.
– Все самое страшное уже позади, – сказал я.
Но Прасковья Андреевна даже не улыбнулась. Я оставил попытки ее успокоить. После такого напряжения это может только хуже сделать.
Тем более, что любое ожидание когда-то заканчивается.
Публику в зал пока что не пускали. Пара слуг наводили порядок после драки, ставили на место скамьи. Судя по шуму в коридоре расходиться никто не спешил, возбужденные зрители тоже хотели знать результат. Было слышно, как пристав несколько раз призвал их к соблюдению приличий.
Заседание было недолгим, не дольше получаса. Пристав снова распахнул дверь, и зрители потянулись на свои места. Под конвоем ввели Кузнецова и усадили на место, но теперь за его спиной стояли два жандарма. Вид у купца был жалкий: ворот сюртука разорван, волосы всклокочены, на правой скуле наливался синяк, а глаза глядели в пол с тем отчаянным безразличием, какое бывает у людей, уже все потерявших.
Судьи вошли в зал. Теперь они не садились, председатель сразу развернул гербовый лист.
– Именем Его Императорского Величества Государя Императора Александра Александровича, Самодержца Всероссийского, и прочая, и прочая, и прочая… – голос председателя звучал ровно и торжественно, – Окружной суд, в гражданском своем департаменте, рассмотрев дело по иску купеческой вдовы Прасковьи Андреевны Ведерниковой к купцу второй гильдии Константину Егоровичу Кузнецову о признании недействительною расписки от одиннадцатого марта сего тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года, постановил: иск удовлетворить в полном объеме.
Вдова всхлипнула и закрыла лицо руками. Кузнецов не шевельнулся.
Председатель продолжал:
– Расписку, выданную покойным коммерции советником Ведерниковым на имя купца Кузнецова признать недействительною, как составленную и подписанную наследодателем в болезненном состоянии, исключавшем ясное понимание им существа и последствий совершаемой сделки. Долю в совместном торговом предприятии и ином имуществе, означенном в иске, оставить в наследственной массе, подлежащей разделу между законными наследниками покойного – вдовою и малолетними детьми Ведерниковыми.
Зал взорвался рукоплесканиями. Пристав для порядка стукнул жезлом, но на этот раз никто не обратил на него внимания. Мещане кричали «Слава Богу!», отец Василий осенял себя широким крестом, а репортер, высунувшись едва ли не до середины прохода, лихорадочно записывал.
Председатель дождался, пока гул немного стихнет, и продолжил – теперь уже более сухим, деловым тоном:
– Суд также постановляет: принимая во внимание, что ответчик Кузнецов в ходе процесса учинил буйство в зале заседаний с попыткой рукоприкладства в отношении истицы, – выделить из настоящего гражданского дела все относящиеся к сему преступлению материалы и направить их господину прокурору для возбуждения уголовного преследования в отношении Константина Кузнецова. Судебные издержки по делу возложить на ответчика. Исполнительный лист выдать истице по вступлении решения в законную силу.
Наконец он отложил бумагу, снял пенсне и, впервые за весь день позволив себе нечто похожее на человеческое участие, добавил:
– Суд выражает благодарность свидетелю Голеневу за мужество и содействие правосудию. О его поступке будет сообщено в губернское дворянское собрание. Что касается покойного коммерции советника Ведерникова – суд полагает справедливым, что память его очищена от наветов, а последняя воля, затемненная болезнью, восстановлена по совести и закону. Заседание объявляю закрытым.
Он кивнул приставу, и тот, поставив жирную точку во всём этом деле, громогласно провозгласил:
– Встать! Суд удаляется!
Судьи покинули возвышение. Кузнецова тотчас подхватили под руки и вывели через боковую дверь. Он шёл, не сопротивляясь, глядя куда-то в пустоту.
А к вдове, все еще сидевшей на своём месте, уже тянулись руки – поздравить, выразить сочувствие, поклониться. Но Прасковья Андреевна, тихо поблагодарив всех, поднялась и, опираясь на мою руку, медленно направилась к выходу.
Когда мы вышли на крыльцо, из-за туч выглянуло весеннее солнце, раскрасив бликами стены мрачноватого здания окружного суда.
– Ну вот и все, Аркадий Ильич, – сказала вдова, сжимая мою руку. – Правда все же жива. А вас я отныне почитаю как родного. Приходите завтра на блины. Пост кончается не скоро, но ради такого случая, думаю, Бог простит.
– С удовольствием, Прасковья Андреевна, – ответил я, слегка поклонившись.
– Это так странно, Аркадий Ильич, – сказала вдова. – Я словно долго-долго бежала сюда, ни о чем другом не думая. Ваню как следует даже не оплакала даже. Так стремилась услышать то, что сказал господин судья. А сейчас у меня в груди как будто пусто стало. И дел вроде много, и не знаю, за что надо хвататься…
– Очень хорошо вас понимаю, Прасковья Андреевна, – ободряюще улыбнулся я. – Не делайте сегодня ничего. Не разбирайте бумаги, не составляйте планы. Вы только что одержали блистательную победу, защитив память и честь вашего мужа и будущее ваших детей.
– Но это не я победила! – возразила она. – Если бы не вы, то я бы точно не справилась!
– Сейчас уже никто этого не узнает, – усмехнулся я.
– Знаете что? – вдруг воскликнула она. – А зачем откладывать блины на завтра? Пойдемте ко мне сегодня!
– Увы, я вынужден отказаться, – я покачал головой и посмотрел на часы на башне. Они показывали без четверти два. Я уже почти опаздывал на этот свой «обыск». – Но завтра непременно зайду! Заодно и Проку попроведаю.
– Аркадий Ильич, вы удивительный юноша! – вдова рассмеялась, но лицо ее почти сразу снова стало серьезным. – Если вы не придете… Если вдруг ваш Сергей Аполлонович вздумает вас не отпустить, передайте ему, что… Хотя нет, ничего не передавайте, – она поежилась, потом покачала головой. – До сих пор не могу поверить, что все закончилось.
– Это потому что на самом деле все еще только начинается, – подмигнул я.
Вдова устало улыбнулась и кликнула извозчика.
«Да, все еще только начинается», – подумал я, провожая взглядом лихую пролетку.
Этот суд был закончен. Но наш предыдущий план того, как мы с Александром будем раскручивать дело наших 'кукловодов’в нынешних условиях никуда не годился. Александр лежал в больнице, а Кузнецов заключен под стражу, да и не годился он теперь для этого дела. Главные действующие лица все еще были на свободе. И хитрый Сычев. И загадочный Морозов. И неведомый Мазурин, от которого я видел пока что только многочисленные подписи на документах. И улизнувшая из зала суда Никифорова.
Правда, в этом деле появился новый «потерпевший», которого въедливый Гришка нашел на паперти местного прихода.
Еще имелся распорядитель Балагана Мейер, который явно знал про Сычева больше, чем рассказал.
Кроме того, был еще помощник следователя Митяй, который своим умом дошел до того, что не все так просто в деле как бы случайно поскользнувшегося Александра Сергеевича…
Пожалуй, начать стоит все же с Митяя. Федькина команда неплохое подспорье в делах, а вот союзник классом повыше мне бы сейчас не помешал. Если сойдемся характерами и взглядами на жизнь, дело пойдет гораздо быстрее.
– Да, все только начинается, – тихо проговорил я и бегом припустил обратно к конторе.
Я вошел в дверь и остановился на пороге. Сергей Аполлонович в конторе был один, даже бессловесного писаря не было на месте. Господин присяжный поверенный собственноручно составлял своды законов обратно в книжный шкаф. Когда я вошел, он оглянулся, посмотрел на меня тяжелым взглядом и спросил:
– Как прошло заседание?
– Прочтете в губернских ведомостях, там был репортер и все видел, – отозвался я. – А как же обыск? Я вернулся в два часа пополудни, как и обешал…
Сергей Аполлонович бережно поставил очередной том на полку и снова повернулся ко мне.
– Я уладил это дело, – сухо ответил он.
– Что ж, тем лучше, – я пожал плечами и сел на свое место. – Если у вас есть какое-нибудь задание, я готов.
– Вот что, Аркадий, – Сергей Аполлонович запнулся. Голос его звучал неожиданно мягко. – Боюсь, нам с тобой нужно серьезно поговорить…
Я иронично приподнял бровь и промолчал.
– Аркадий, я должен признать, что… – Сергей Аполлонович обошел стол и сел напротив меня. – Что я был к тебе несправедлив. Наверное, я даже должен перед тобой извиниться.
– Это за что, например? – уточнил я безразличным тоном.
– За то, что я вовремя не заметил, что ты повзрослел, – сказал он и подался вперед. – Все это время я относился к тебе как к неразумному мальчишке, тогда как мне следовало гораздо раньше понять, что совершеннолетие по закону и истинная дееспособность не всегда… гм… совпадают.
Я наклонил голову на бок. Очевидно, у Сергея Аполлоновича было время подумать и он пришел к выводу, что прежние методы управления «Аркашкой» уже не работают. Вот и сменил пластинку. Что ж, любопытно, к чему он ведет этот разговор…
– Аркадий, я твой опекун, – мягко сказал он. – Я отвечаю за твою жизнь, твое образование и твое имущество. Но сейчас ты уже не малолетний, сейчас ты несовершеннолетний под попечительством, что я, к своему стыду и великому сожалению, вовремя не захотел признавать. Тебя следовало с самого начала привлечь к управлению твоим имуществом.
В этот момент я стал слушать внимательнее. Я уже достаточно изучил Сергея Аполлоновича, чтобы не купиться на его мягкий тон и предупредительность. Он просто решил сменить тактику.
– Это было бы неплохо, – кивнул я.
– Но это еще не все! – с воодушевлением продолжил Сергей Аполлонович. – Я думаю, что мы можем ускорить твое совершеннолетие. В конце концов, возраст двадцать один год – это всего лишь глупая условность. Кто-то и в двадцать семь остается сущим ребенком, а кому-то уже в шестнадцать можно доверить самостоятельное командование ротой. Ты же со мной согласен?
– По части того, что все взрослеют по-разному, согласен, – отозвался я.
– Признаться, я думал, что ты сразу поймешь, что именно я предлагаю, – нахмурился Сергей Аполлонович.
– Я немного устал после суда и довольно медленно соображаю сейчас, – соврал я. Намек Сергея Аполлоновича был прозрачен. Но пусть скажет прямым текстом, без обтекаемых формулировок, которые можно трактовать потом как угодно.
Уже после той истории, когда он вместе с Пелагеей «поймал» нас с Таськой в амбаре, было понятно, что он торопится вывести меня из-под своей опеки. При этом не перевести под кого-то другого, а именно что сделать совершеннолетним. Дееспособным. Вот и сейчас он пришел ко мне с тем же самым, только в другой обертке.
– Аркадий, я думаю о том, чтобы подать в Дворянскую опеку прошение о признании тебя дееспособным, – сказал Сергей Аполлонович. – Честно признать, что ты выказываешь отменную благоразумность, готов принять дела, а дальнейшее опекунское управление только вредит хозяйству.
– Вот как? – усмехнулся я.
– Разумеется, это займет продолжительное время, в лучшем случае полгода, – Сергей Аполлонович встал и принялся ходить взад и вперед. – Ближайший сбор дворянского собрания будет после Пасхи, вот тогда и можно подать наше прошение. А время, пока документы проходят все инстанции, мы можем потратить с пользой. Ты разберешься во всех бумагах, вникнешь в финансовые и имущественные дела… Что ты об этом думаешь?
От автора:
Замминистра в мире с Системой. Только я могу собрать из 30 мужиков команду мечты. Что значит эту деревню готовили не мне?Меня снова заказали? Да что ж такое! /reader/617638
Глава 21
– Это… Это звучит отлично, Сергей Аполлонович! – изобразив воодушевление ответил я. – Для меня это большая честь, и я приложу все усилия, чтобы оправдать… ваше доверие.
– Вот и отлично, – с видимым облегчением выдохнул Сергей Аполлонович. – Значит в скором времени мы с тобой подготовим все необходимые документы и соберем рекомендации, чтобы к весенней сессии собрания у нас все было готово.
– Конечно, Сергей Аполлонович, – кивнул я. Лицом я старательно изображал обрадованного мальчишку, гордого своими успехами. А в голове у меня меж тем, щелкал таймер. Значит, после Пасхи. Стало быть, заседание через две недели. Потом прошение поедет в губернскую канцелярию, пока еще время распутицы, так что дело это небыстрое. Где-то после открытия навигации прошение в Симбирске погрузят на пароход и отправят до ближайшей железнодорожной станции. Откуда оно отправится в столицу, где встанет в очередь на высочайшую подпись. И если все сложится быстро и без проволочек, то свободу от опекунства я получу в октябре–ноябре. Значит за это время мне придется разобраться с моим имуществом и вычистить оттуда подложные долги. То есть, если быть более точным – разобраться с моими «кукловодами». Неслучайно же в отчетах то и дело фигурировали эти фамилии.
– … хороший повод вывести тебя в свет, – пока я размышлял, Сергей Аполлонович продолжал говорить. – Познакомишься с нужными людьми, заведешь новые связи. Я уверен, что теперь ты уже готов к этому и ничего не напортачишь…
«Как в прошлый раз», – мысленно закончил я за него, когда он споткнулся. Было заметно, что все это позитивное дружелюбие дается Сергею Аполлоновичу с трудом. Он улыбался, говорил мягким тоном и излучал благость. Но я успел достаточно его изучить, чтобы заметить, что на самом деле он напряжен и… как будто напуган.
Его выдавали и нервно перебирающие бумаги пальцы, и подергивающаяся время от времени щека, и слишком торопливая речь.
Он боится.
Но вот точные причины этого страха мне нужно выяснить.
Кого ты боишься, Сергей Аполлонович?
Своих подельников, которые упустили выгоду?
Опасного опекунства над Аркашей и политического сыска?
Последствий своих собственных действий?
Входная дверь хлопнула, тренькнул колокольчик. И тут же раздался голос Павла Ефимовича.
– Сергей Аполлонович… – он замолк, остановившись на пороге. Огляделся, откашлялся, поправил воротник. Стрельнул на меня взглядом. – Ага, он уже здесь! Ну что, уже похвастался своими героическими успехами?
– Успехами? – удивленно приподнял бровь Сергей Аполлонович и посмотрел на меня.
Я пожал плечами.
– Да как же! Уже весь город судачит, что судья объявил, что в дворянское собрание сообщит о его содействии правосудию! Неужели ничего не сказал? Ну ты даешь, Аркашка!
– Признаться, я… – в замешательстве начал Сергей Аполлонович, но Павел уже продолжал.
– Кузнецов наш на прениях-то на вдову бросился! «Удавлю, кричит, змеищу!» А Аркашка наш ему наперерез! А тут как раз Гарин с Поспеловским подоспели. И пока жандармы телились, изрядно намяли ему бока. А потом…
Сергей Аполлонович слушал рассказ Павла, и лицо его являло собой весьма сложный коктейль из удивления и досады. Но к концу сбивчивого рассказа Павла он с собой справился и посмотрел на меня, изобразив даже что-то вроде гордости.
