Текст книги "АдвокатЪ - 2"
Автор книги: Валерий Гуров
Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)
Написал:
«Думаю о нашем свидании с „Т“ завтра вечером. Надеюсь, наше тайное уютное гнездышко еще долго останется тайным, летом там будет чудо, как хорошо».
Подумал и добавил:
«Как бы про нас не прознал СА…»
Пожалуй, достаточно. Я сложил документы обратно в положенные места, задул свечу и растянулся на своем сундуке-кровати.
Проснулся я еще до рассвета. Слегка продрог, несмотря на одеяло. Но все же ощущения были совсем не такими кошмарными, как в первые дни. Ел я за Аркашку все, до чего мог дотянуться, тело больше не ощущалось чахлым и немощным. Матрас бы еще неплохо заполучить… Можно снова найти Софью Ильиничну, вдруг ей опять потребуется помощь грамотного человека. Можно урвав свободную минутку послоняться по базарной площади и потратить часть денег из того выигрыша, что вручил мне Панкрат. Но такой маневр был рискованным. В моей комнате регулярно шарят, появление хорошего матраса непременно вызовет вопросы… Впрочем, можно поступить как Таська в своем амбарном укрытии – соорудить соломенный тюфячок. Завернуть к статьевщику Стукину, сторговаться за потертую ткань какую…
С этими мыслями я размялся, вышел в пустой двор, тщательно умылся ледяной водой. Судя по звукам, доносившимся из кухни, утро Пелагеи уже началось, но для завтрака час еще очень ранний. Кроме того, я ощутил нечто давно подзабытое – молодое и здоровое тело Аркаши бурлило энергией, которая требовала выхода.
«А выйти ли мне на утреннюю пробежку по примеру адептов здорового образа жизни?» – подумал я. Сегодня распогодилось, небо было ясным, за ночь даже заморозков не было, вода в лужах даже не покрылась корочкой.
Я направился внутренними переходами к парадному выходу из дома. Возможно, пробежка – это будет нечто слишком привлекающее внимание. Но пройтись определенно стоило. На ходу отлично думается, кроме того, пока есть время, можно потратить его с пользой, а именно – изучить и получше запомнить город. Как показали вчерашние события – знание укрытий бывает очень полезным.
Однако выйти я не успел.
Когда я подошел к двери, с улицы раздался скрип колес пролетки и тихое ржание.
Я шагнул в сторону от двери и осторожно выглянул в окно. Кого это принесло в столь ранний час?
Из пролетки выпрыгнул Сергей Аполлонович. Довольно бодро для своих лет.
Вчера его супруга и дети изволили отбыть в гости к родственникам в Симбирск. И после этого самого хозяина до самого вечера не было видно. Возможно, он их провожал и только сейчас вернулся?
За окном раздался чувственный грудный смех. Из пролетки к Сергею Аполлоновичу склонилась женщина. Рука ее с длинными изящными пальцами коснулась его седеющих волос.
– … вы же знаете, что я от вас без ума, Дарья Прохоровна, – не сводя глаз с женщины, проговорил Сергей Аполлонович. – Однако же нам не след шуметь в этот ранний час.
– Вы такой проказник, Сережа, – кокетливо отозвалась женщина. Лица ее мне пока что не было видно, только волну темных вьющихся волос. Прямо-таки верх неприличия в это время. Распускать волосы на людях считалось чуть ли не верхом неприличия.
– Дарья Павловна, мое сердце изнывает от боли, когда нам приходится расставаться, – с поэтическими интонациями сказал Сергей Аполлонович. – Как жаль, что судьба оказалась столь жестока, что предопределила нашу встречу так поздно…
– Вы говорите такие грустные вещи, Сережа, – тут женщина отбросила волосы в сторону. Она не была юной девушкой, как мне сначала показалось по голосу и манерам. Ей было, наверное, лет тридцать. Но она была красива той яркой и хищной красотой, которая магнитом притягивает к себе внимание. Она не была аристократически изящной, даже наоборот. Похожа на цыганку, но одета в обычную одежду служанки или горничной. Но руки при этом были ухоженные, словно она никогда не занималась никаким домашним трудом.
– Ругать судьбу нехорошо, Сережа! – сказала она и погладила Сергея Аполлоновича по щеке. Лицо его в этот момент расплылось в счастливой улыбке. Он поймал ее кисть и покрыл пальцы поцелуями. – Судьба позволила нам встретиться. Вы должны благодарить ее за это…
– О да, Дарья Павловна! – с чувством воскликнул Сергей Аполлонович. – Мог ли я надеяться…
– Но вы все же меня обижаете, Сережа, – изобразив глубокую скорбь, сказала женщина.
– О, нет, даже в мыслях не было обидеть вас, мой ангел, – Сергей Аполлонович подался вперед и встал на цыпочки, чтобы оказался лицом к лицу со своей тайной пассией.
– Разумеется, я не тешу себя надеждой, что когда-нибудь смогу войти в ваш дом, не таясь, – тихо и грустно проговорила она. – Это делает мне больно… Но боль эта ничто по сравнению со счастьем быть с вами… Хоть иногда…
– Вы так восхитительны, мой ангел… – прошептал Сергей Аполлонович.
– Ах, как бы мне хотелось всегда иметь при себе нечто, что напоминало бы мне о вас долгими одинокими вечерами, – чарующий голос женщины действовал на Сергея Аполлоновича гипнотически.
– Да, мой ангел, – проговорил он и тут же принялся суетливо шарить по карманам. Сжал в руке свои именные золотые часы, как будто задумался. Но потом решительно отстегнул их и вложил в изящную ладонь своей собеседницы.
Та немедленно сжала их в руке и счастливо засмеялась.
– Ради бога, тише, Дарья Павловна… – пробормотал словно опомнившийся от наваждения Сергей Аполлонович. Затем подошел к извозчику. – Доставишь даму в дом Морозова. И чтобы не болтал мне, понял?
Извозчик буркнул что-то неразборчивое. А я поспешил убраться из прихожей, чтобы не столкнуться с Сергеем Аполлоновичем.
«Вы такой проказник, Сережа, – иронично подумал я. Но мысли тут же стали серьезнее. – Он сказал, доставить ее к дому Морозова. То есть, к моему дому, в котором сейчас проживает этот Морозов».
Но это была другая женщина. Не та, которую я видел с заезжим купчиной в тот раз.
Пожалуй, настало время внимательнее присмотреться к обитателям принадлежащего мне подворья.
За завтраком я шепнул Федьке, чтобы он собрал парней как можно быстрее. Тот понятливо кивнул и утек со двора так быстро, что никто даже сообразить не успел.
Моя команда явилась меньше, чем через четверть часа. Мы забились в свой тайный закуток.
– Значит так, парни, – начал я. – Задание опять будет серьезным, так что никакой самодеятельности, ясно? На рожон не лезть, глаза не мозолить. Даю задачу всем сразу, чтобы могли друг друга подстраховать, в случае чего.
Парни кивнули. Глаза у них тут же азартно загорелись. Ничего тут не попишешь, они подростки. И при слове «опасность» осторожнее не становятся. И все же отправлять на дело их было безопаснее, чем кого из взрослых. Хотя бы потому что оборванцев мальчишек мало кто воспринимает всерьез.
– Значит так, Гришка, – я повернулся к Щуру. – Обойдешь подворье на Марьином спуске. Следить внимательно, кто туда входит, кто выходит. Сколько всего людей там сейчас проживает. Ежели тайный вход найдешь, вообще будет замечательно.
Гришка Щур кивнул.
– Теперь ты, Витька, – настала очередь Куницы. – Проследи за этим Морозовым. Куда ходит, с кем говорит, чем занят весь день.
– А ежели он из дома весь день носа не покажет? – уточнил Куница.
– Тогда с Гришкой общее задание делайте, – сказал я. – Ты у нас художник, ежели нарисуешь, что внутри подворья заметили. Или вдруг ты портреты можешь… Можешь людей рисовать?
– Попробовать могу, – серьезно кивнул Куница. – Но я когда Марфу Коробицыну нарисовал, она потом полдня за мной с метлой гонялась. Говорит, что не такая она вовсе…
– А я что же⁈ – взвился Сенька. – Про меня ты опять забыл⁈
– Для тебя Сенька, ответственное задание, – сказал я. – Ты у нас парень общительный, так что ступай на Базарную площадь и поспрашай там, что болтают о том, что за женщина с Морозовым приехала. Понял?
– Понял, – Сенька надулся. Не то от гордости, не то от обиды. Не то пополам от того и другого.
– Федька, ты будешь за смотрящего, – сказал я. – Следи, чтобы никто на рожон не лез и в неприятности не впутывался. И если кто-то вдруг попадется, мчи сразу ко мне, буду выручать. Все поняли?
– Поняли, – сказал Гришка Щур, остальные кивнули.
– К вечеру жду вас с отчетами, – сказал я и первым выбрался из закутка.
И направился в контору. Павел, против своего обыкновения, не отпустил никакой язвительной колкости в мой адрес. Он сидел с похоронным видом, раскрыв перед собой номер «Губернских ведомостей».
– Да как же это, Александр Сергеич? – простонал он и с тоской посмотрел на меня. Скривился, словно собирался заплакать.
– Что случилось, Павел Ефимович? – невозмутимо спросил я. – Неужели помер кто?
– Каторга случилась, вот что, – огрызнулся Павел. – Ад и геенна огненная.
– Не преувеличивайте, Павел Ефимович, – произнес Александр, повесив пальто на вешалку.
– Да вы только посмотрите на это! – Павел драматично заломил руки и зачитал. – «В честь Благовещения Пресвятой Богородицы, в день 25-го марта, присяжный поверенный Емельянов С. А. принимает лиц недостаточного состояния безвозмездно по гражданским делам и ходатайствам от 10-ти утра до 3-х пополудни». Хотел же еще с утра сказаться больным, а теперь баста… Сергей Аполлонович меня уже видел… Явился ни свет, ни заря…
– Павел Ефимович, принимать неимущих – это почетная обязанность любого присяжного поверенного, – с назиданием произнес Александр Сергеевич.
– Повинность это почетная, а не обязанность! – простонал Павел Ефимович. – Вн они уже у крыльца толпятся, что б им пусто было. До десяти утра еще целый час, а они налетели, как вороны голодные!
– А вы, между прочим, зря так убиваетесь, – сказал Александр. – Дела подобного рода дают нам бесценный опыт. Кроме того, среди них попадаются настоящие бриллианты, выиграв которые можно получить неплохую прибыль…
– Скажете тоже, бриллианты! – фыркнул Павел Ефимович. – Ежели Сергей Аполлонович подобный бриллиант заметит, то тотчас себе заберет. А нас с вами оставит с голодными сиротами да пьяными рабочими разбираться…
– Кто-то сказал о бриллиантах, Павел Ефимович? – раздался с лестницы голос Сергея Аполлоновича.
– Да вы не так расслышали, Сергей Аполлонович, – немедленно переобулся в прыжке Павел Ефимович и вскочил. – Мы с Александром Сергеичем просто план строили, как бы нам из сегодняшнего дня побольше прибыли извлечь.
– Ну-ну, Павел Ефимович, – Сергей Аполлонович рассмеялся. Вид он имел цветущий и весьма счастливый. – Много там людей, говорите, ожидает?
– Да целая тыща… – вздохнул Павел.
– Так давайте впустим их пораньше, нешто мы звери какие? – гостеприимно развел руками Сергей Аполлонович. – Раньше начнем, раньше закончим. Верно, Аркаша?
Он посмотрел на меня с видом крайне дружелюбным и подмигнул.
– Кстати, Аркаша, ты бы проследил, чтобы у нас на плите кипятку все время было в достатке, – мягко, совсем даже по-отечески сказал он. – Люди из дальних окраин с раннего утра шли, замерзли поди…
«Вы такой проказник, Сережа», – невольно вспомнил я и, подавив смешок, направился в наш хозяйственный закуток. Наполнить чайник и дров подбросить.
Приемная быстро заполнилась гомонящей пестрой толпой. Кто-то был с узелком, кто-то с торбой, парочка женщин явились с младенцами на руках. Контору заполнили запахи конского пота, навоза, сырого сунка, квашеной капусты, свежего хлеба, дубленой кожи… Как будто весь город концентрированно собрался у нас в конторе. И расселся кто на венских стульях, а кто прямо на полу.
Небогатая публика торопилась изложить свои горести, не соблюдая никакой очереди. Я носился с чайником, наполняя кружки кипятком и проводя к столам то одного просителя, то другого. Дела по большей части были тяжелые. Крестьянская вдова из дальней слободы, у которой мужа забил местный кулак-«мироед», а дело замяли, списав на пьяную падучую. И надел норовят отрезать в его пользу. Молодой мастеровой с покалеченной рукой и жалобой на англичанина-промышленника, который выгнал его без содержания, сославшись на халатную небрежность. Унтер-офицер в отставке, повздоривший с местным исправником в кабаке. И исправник повернул, мол, дело так, что это он напал на власть, и теперь ветерану русско-турецкой войны грозит тюрьма. Юная девушка в очках с жалобой на начальника почтово-телеграфной конторы, который делал ей непристойные предложения, а когда она отказала, уволил, якобы за потерю казенного пера…
Времена меняются, а подобные дела остаются прежними. Люди приходят в поисках справедливости. С надеждой, словно мы суд последней инстанции.
Впрочем, были тут и другие «экземпляры». Справный мужик с сытой и наглой мордой, локтями пробивший себе дорогу прямо к Сергею Аполлоновичу. Мол, жена-крокодилица в суд на него подала, дескать, бьет.
– Поможите письмо в Сенат составить, а то совсем от рук баба отбилась!
– Сегодня прием по гражданским делам, уважаемый, – мягко ответил Александр Сергеич. – И для не имеющих возможности оплатить наши услуги.
– А нешто я имею⁈ – взвился мужик, сжимая кулак, размером с мою голову. – Письмо мне составь только, да я пойду! Только хорошенько составь!
– Давайте я вас провожу к выходу, – спокойно сказал я, держа в руке чайник с кипятком.
– А тебя, малец, не учили, не лезть, когда взрослые разговаривают⁈ – мужик грозно замахнулся.
Я изобразил испуг, отшатнулся и плеснул на колени мужика кипятком. Тот вскочил, громко ругаясь. Чей-то младенец тут же заорал. Остальные мужики повскакивали со своих мест.
– Черт знает что, а не контора! – зло дернулся мужик и ринулся к выходу.
Проблемы лились потоком. Составить прошение, оформить письмо, написать ходатайство.
И так по кругу.
– … это не по нашей части, уважаемый, – услышал я резкий голос Сергея Аполлоновича, таща очередной наполненный водой чайник к плите.
– Да как же не по вашей? – всплеснул руками неприметный мужичок, который сидел сейчас перед Александром Сергеевичем.
– Так не по нашей, – отрезал Сергей Аполлонович. – Александр Сергеевич, приглашайте следующего просителя.
Я насторожился. Как-то слишком резко Сергей Аполлонович решил вмешаться.
– Подождите, но я же вам говорю! Я хочу на Морозова этого в суд подать! Он у меня лошадей купил, акциями расплатился, а на бирже меня на смех подняли, мол, фальшивку мне всунули… Так как же… – мужик хмурил реденькие брови и размахивал какими-то пестрыми бумагами.
– Говорю вам, ошибка это какая-то, – Сергей Аполлонович снова повелительно махнул рукой, предлагая посетителю покинуть контору. Всеволод Саввич почтенный человек, не стал бы он фальшивку всовывать.
– Да какой еще Всеволод Саввич! – возмутился проситель. – Когда тот был Мирон Захарович!
– Начальник сказал, что вашим делом мы заниматься не будем, – развел руками Александр Сергеевич.
Проситель нахмурился, но спорить не стал. Встал и поплелся к выходу.
В моей голове тут же вспыхнуло несколько мыслей.
Этого человека обманул Морозов, а Сергей Аполлонович, услышав эту фамилию, немедленно дал ему от ворот поворот. Нельзя его так просто отпускать!
Я спешно поставил чайник на плиту и бросился за ним.
Поймал уже на крыльце.
– Подождите! – я придержал его за рукав. – Давайте я вам помогу. Расскажите мне про ваше дело!
От автора:
Инженер из XXI века попадает в тело подмастерья эпохи Петра I. Вокруг – грязь, тяжелый труд и война со шведами. А он просто хочет выжить и подняться.
/reader/438955
Глава 6
– Ты? – мужичок нахмурил реденькие брови. Оглядел мой латаный сюртучок, поморгал на сапоги, которые все еще имели приличный вид. Снова глянул в лицо. – А ты чьих хоть будешь?
– Аркадий Голенев, – представился я. – Сын Ильи Голенева, присяжного поверенного. День сегодня суматошный, вот хозяин и ярится. Но вы можете изложить дело мне, вдруг я все-таки смогу вам помочь. Говорите, Морозов этот лошадей у вас купил?
– Купил, – буркнул мужичок, облокотившись на перила. – Облапошил меня токмо. И опозорил еще… Тройку отличных орловских рысаков! А ентот Морозов мне сует свои бумажки с орлами. Вот енти вот самые. А я сначала говорю, мол я в энтом не понимаю, мне б деньгами лучше. Так там еще один подскочил, задом вихляет, щербатый такой. Мол, бери, мужик, дело верное! На бирже тебе за них еще больше серебра отвалят! Ну я поверил и взял…
– Щербатый, говорите? – прищурился я. – Улыбался все время гаденько?
– Вот-вот, барин, лыбился как медом намазанный, – вздохнул он. – А я-то уши развесил…
– И что случилось дальше? – спросил я.
– Я, барин, в конюшне всё разумею, а там… пришел я в это, как его, здание-то, где деньгами швыряются. Биржа, говорят. Зашел – Боже упаси! Шум стоит, как на ярмарке в Полтаве, кричат, руками машут, но в загородке. Все в сюртуках, как тараканы шуршат, и всё чего-то пишут в книжечках.
Я к одному, степенному на вид: так, мол, и так, продать желаю. Он глянул на мою бумагу и как засмеется, да нехорошо так, сквозь зубы: «Ты, говорит, деревня, где репу сеял, этой бумагой? Это, говорит, не акция, а рвань коридорная». Я ему про Морозова, а он мне: «Твой Морозов, видать, сам эти бумажки в ватерклозете печатал и сушил на веревке. Проваливай, пока городового не кликнул!» Так я и ушел, барин. Ни денег, ни лошадей, ни уважения…
– Как выглядел этот ваш Морозов? – спросил я.
– Да как выглядел… обычно выглядел… – засомневался мужичок. – Усищи у него такие пышные, рыжие. И краля еще с ним была, на цыганку похожая. Зубами сверкала и наклонялась вот эдак… Тьфу, срамота сплошная!
Мужичок причмокнул. Потом снова вздохнул.
– Пойду я, – он понурил плечи. – Начнут меня вот эдак выспрашивать, допытаются, что я перед тем, как акции эти взять, в кабаке полугар глушил, так еще и из суда выгонят…
– Нет у нас такого закона, что разрешает пьяных обирать, – я снова придержал его за рукав. – Подадим-ка мы с вами прошение прокурору окружного суда. Ваш Морозов совершил деяние, предусмотренное статьей 1152 Уложения о наказаниях: подделка ценных бумаг российских компаний. Это каторжные работы или арестантские роты. А чтобы вам впредь наука была: лошадь меняют на вексель или на звонкую монету, но никак не на акции общества Урюпинской железной дороги, учрежденной вчера в трактире.
– И что, думаете выгорит дельце? – спросил мужичок.
– Ежели с Морозовым этим лицом к лицу встретитесь, опознать сможете? – вопросом на вопрос ответил я.
– Усы у него приметные, – проговорил он.
– А ежели наклеенные усы? – уточнил я.
– Виноват, барин… – он понурил плечи. – Я же все больше на кралю эту его пялился… Так что, не видать теперь мне прошения к прокурору?
– Отчего же? – я присел на крыльцо и положил на колени папку. – Улики у вас на руках имеются, лошадей у вас увели. Только подавать бумагу вам самому придется, я пока что по молодому делу не имею права поверенным выступать.
Я составил исковое заявление, тщательно переписав себе в заметки имя и адрес этого мужичка.
Иван Силыч Репейников, Рябиновая улица, дом с зеленым забором близ часовни.
Я приблизился к нашему закутку и услышал, как Сенька тихо переругивается с Витькой.
– … а чего бы он спрашивал за сестру-то? Он про енту кралю спрашивал! – возбужденно шептал Сенька.
– Тебя вообще не просили в дом соваться! – бурчал Витька. – А краля твоя – это ееная горничная!
– Да как же, горничная! – возмутился Сенька. – Руки как у барыни! А как зыркнет, так хоть стой, хоть падай!
– Ты Сенька, помалкивай лучше! – огрызнулся Федька. – Я тебе тогда еще сказал…
– О чем спорим? – спросил я.
– Да он опять… – начал Витька, но Сенька ткнул его в бок, и тот замолчал.
– Докладывайте толком, – сказал я. – Гришка, давай ты. Что выяснил?
– В доме я видел самого купчину того, Морозова, стало быть, – он загнул один палец. – Дворника еще, сердитый очень, хотел меня турнуть, но я убег вовремя и больше на глаза ему не попадался. Так, значит, жена его…
– Не жена она ему ни разу! – влез Сенька.
– Молчи… – цыкнул Витька.
Я поднял ладонь, призывая парней к порядку. Кивнул Гришке.
– Ееная служанка, – Гришка загнул очередной палец. – И мужик, здоровый такой, кучер, наверное.
– И все? – удивился я. – А готовит им кто? За домом следит?
– Так то пришлые все, – сказал Гришка. – Отсюда ходют, от Емельянова, стало быть.
– Хорошо, продолжай, – нахмурился я.
– Еще был кто-то… – с сомнением сказал Гришка. – Но я лицо не успел разглядеть. Значить, сначала этот Морозов, купчина пузатый, на двор вышел распоряжаться. Как раз подвода подошла, с емельяновскими мужиками. Он командовал, что куды нести. Белье, в бельевую, бакалею на склад… А потом оне уехали, а Морозов этот в дом зашел. А потом меня дворник чуть не турнул, и я отбежал. И аккурат в этот момент из ворот мужик какой-то вышел. Только без пуза, Морозов-то пузатый, его бы я сразу заметил. А этот – шасть, в переулок. Я за ним. А его уже и след простыл. Тоже одет по-богатому. И усы у него еще рыжие. Кто таков – не знаю.
«Снова рыжие усы!» – отметил я про себя.
– Хорошо, Гришка, – я кивнул и вложил ему в руку монету. Повернулся к Кунице. – Теперь ты, Витька.
– А что я? – Витька пожал плечами. – Морозов этот из дома носу, считай, не казал. Так что я просидел за сарайкой, ожидаючи. Вот, нарисовал чего… – он вытащил из-за пазухи несколько смятых бумажек. – Вот тут, значит, задняя калитка. А вот тут – проход через задний двор склада.
– А это кто? – спросил я, указав на женский портрет. Как улику этот портрет прилагать, конечно, нельзя. Но схвачено было талантливо. И в женщине узнавалась та самая барышня, с которой сегодня утром миловался на пороге Сергей Аполлонович.
– Горничная это, – сказал он, бросив взгляд на Сеньку. – Во дворе она долго крутилась. Потом извозчик приехал, и она уехала.
– Да не горничная она никакая, говорю вам! – снова с жаром влез Сенька.
– Подожди, дойдет и до тебя очередь, – остановил его я. – Продолжай.
– Вот это – мужик тот, ну, большой, – сказал Куница, показывая на рисунок суровой рожи в нахмуренными кустистыми бровями и бородой.
Хм… Не фотография все-таки…
Но все же похож на того мужика в армяке, которого я у отца Василия видел. Что ящик с чаем и свечами принес. Впрочем, уверенности тут не было. Все же бородатые мужики в Заволжске – явление нередкое.
– А это… – Куница перевернул бумажку. Там была женщина. Та самая, которую я видел с Морозовым, когда крутился рядом со своим подворьем. И которая меня явно узнала, когда увидела. И испугалась.
– Барин, ты нас проверяешь опять? – с вызовом спросил Сенька.
– Даже и не думаю, – качнул головой я. – Витька, у тебя все? А того, который с рыжими усами ты не видел?
– Неа, – Витька вздохнул.
– Хорошо, – я кивнул и вручил Витьке монету. Повернулся к Сеньке. – Давай, твоя очередь. Выкладывай!
Сенька шмыгнул носом и посмотрел на Витьку. Тот насупился.
– Что молчишь? – спросил я. – Не в свою очередь влезал, а как до тебя дело дошло, примолк?
– Злиться ты будешь, барин, – шмыгнул носом Сенька.
– Злиться я буду, только если ты выдумывать начнешь, – спокойно сказал я. – А правду говори, на правду злиться не буду.
– Они твою сестру гулящей называют, – Сенька снова шмыгнул носом и бросил на меня осторожный взгляд.
«Какую сестру?» – чуть не спросил я, но вовремя сдержался.
– Кто называет? – спросил я вместо этого. – И по какой причине?
– Да кумушки на Базарной, – сказал Сенька. Анька, говорят, Голенева, совсем стыд потеряла, память отца позорит. Немужняя с мужиком чужим в доме живет.
– Чужим мужиком – это подразумевает, что у Морозова какая-то другая жена имеется? – спросил я.
– Неа, – мотнул головой Сенька. Потом поправился. – Не знаю. Как слышал, так и передаю. Но ее там плохими словами называли всякими. Ежели надо, могу пересказать…
– Не надо, – я покачал головой. – Дальше говори. Что с этой горничной? И зачем ты в дом лез?
– Да не лез я в дом! – возмутился Сенька. – Так, пришел подсмотреть токмо… На Ильинке один мужик сказал, что знатная краля, мол. Вот я и пошел подсмотреть…
– И как? Подсмотрел? – уточнил я.
– А то! – Сенька улыбнулся от уха до уха. – Ох, какая… Я бы на такой враз женился!
– А ты посватайся, авось не турнут! – поддел его Федька. – Не барыня, чай…
– Да не горничная она никакая, говорю вам! – Сенька шмыгнул носом. – Она по-дому по-хозяйски ходит. И Аньку… Анну Ильиничну то есть, шпыняет.
– Сам видел? – уточнил я.
– Не, – мотнул головой Сенька. – Кумушки на Базарной говорили, что, мол, Анька горничной своей, Дашке Никифоровой, много позволяет. Что та ей уже на шею села, пороть за такое надо. А сам я видел только как она у зеркала крутилась и господское платье примеряла.
Сенька причмокнул губами. Совсем как давешний мужичок-проситель.
– Так, давайте подытожим, – сказал я. – В доме на Марьином спуске живет Морозов, Анна Голенева, бородатый мужик, горничная Дарья Никифорова, дворник.
– Дворник, скорее всего, не в доме, а в дворницкой, – вставил Сенька.
– И неизвестный мужчина с рыжими усами, – закончил свою мысль я. – И кроме главного входа имеется два запасных выхода. И про мою сестру на Базарной говорят, что она гулящая, потому что немужняя с мужиком живет. Все верно?
– Вроде того, – неуверенно кивнул Федька.
– Хочешь что-то добавить? – спросил я.
– Ну… Анна-то в прошлом годе в Петербург уехали, – сказал он. – Может не она это? Просто девка какая-то, на нее похожая…
– Да как же не она! – взвился Сенька. – Все говорят…
– Хорошо, Федька, твоя взяла, формулировку поменяем, – кивнул я. – Женщина, как две капли воды похожая на Анну Голеневу.
– Да почему же… – начал возмущаться Сенька.
– Метрики ее ты видел? – спросил я. – То-то. А на Базарной много чего болтают. Но ты свои деньги заработал. Хоть и надо бы тебя за самоуправство оштрафовать.
Сенька с готовностью протянул руку, чтобы схватить монету. Но я не отпускал, глядя ему в глаза.
– На сегодня заработал, – сказал я. – Будешь в следующий раз своевольничать, получишь половину. Понял?
– Понял, – хмуро протянул Сенька. – Не буду больше.
– Слово даешь? – прищурился я, все еще держа монету.
– Даю… – Сенька шмыгнул носом.
Я усмехнулся и отпустил монету. И она тут же исчезла где-то в складках сенькиной одежды.
Я быстро черкнул на обрывке бумаги:
Дарья – любовница? горничная?
Женщина похожая на Анну кто?
Рыжие усы – это Морозов или другой?
Морозов – купец или нет?
Спрятал в карман и рисунки Куницы, и свою записку.
– Ну все, орлы, пора нам разлетаться, – сказал я. – Вы отлично сработали в этот раз. Связь держим через Федьку.
Таська уже ждала меня у амбара, почти подпрыгивая от нетерпения.
– Барин, а можно меня грамоте как-то быстрее научить? – спросила она, когда мы взбирались по лестнице.
– Что это тебе так не терпится? – спросил я.
– Я вчерась с Софьей Ильиничной говорила, – вздохнула она, усаживаяь на матрас. – А она говорит, что взяла бы меня в обучение ежели б я хотя бы по складам читать умела. А то матушка меня уже поедом ест… И в избе, и на кухне спасенья от нее нет. А перейду в домашнюю прислугу, так хоть днем буду сама по себе.
– Надо тебе букварь какой добыть, – задумчиво сказал я. – Или азбуку. Тогда дело живее пойдет.
– Софья Ильинична говорит, что в школу бы мне записаться, но матушка ни в жисть не отпустит, скажет, навыдумывала тут всякого… – вздохнула Таська.
– Ладно, давай приниматься за дело, – сказал. – Все буквы выучила?
– Да-да-да! – энергично закивала Таська.
– Давай проверим, как ты их сможешь прочитать, – сказал я и достал заготовленный заранее лист бумаги с написанными на нем печатными буквами словами.
Таська действительно оказалась очень способной ученицей, схватывала буквально на лету. И мысль про учебник теперь не давала мне покоя. Все же у меня было недостаточно опыта в обучении первоклашек чтению и письму.
Мы так увлеклись, что не услышали, как внизу открылась дверь амбара, и как поскрипывала под осторожными шагами лестница.
– Батюшки, стыд до какой! – раздался над нами воющий голос Пелагеи. – Таська, бесстыдница! Опозорила меня!
– Матушка⁈ – Таська вскочила, и тут же покраснела до ушей. Правда, скорее от гнева, чем от стыда.
– Так вот значит как выглядит ваше уютное гнездышко… – с ехидной брезгливостью в голосе проговорил Сергей Аполлонович, возвышающийся у нее за спиной.
Ага, стало быть, ловушка сработала.
Во всяком случае, моя. Сергей Аполлонович только что признался, что мой дневник он читал, по крайней мере в пересказе.
Но в его глазах я тоже кое-что заметил. Злорадный блеск. Господин присяжный поверенный, очевидно, тоже готовил мне ловушку. Вот только в чем она состоит, я пока не понимал.
– В чем дело? – спокойно спросил я.
Пелагея принялась тоненько подвывать, схватила Таську за руку, рывком подняла и оттащила от матраса, на котором мы сидели, в сторону.
– Таська, стыд-то какой! – снова запричитала она. – Вот ведь голова твоя непутувая, да кто ж тебя теперь порченую-то взамуж возьмет⁈
– Матушка, что вы такое говорите⁈ – взвилась Таська, вырвав руку. – Ничего такого не было! Молодой барин меня грамоте только обучал!
– Молчи, бесстыдница! – Пелагея замахнулась на Таську, но та ловко увернулась. – Как у тебя еще совести хватает рот открывать⁈ А вы, молодой барин⁈ Да я же к вам с открытым сердцем, сиротинушку пожалела, как вы мне отплатили⁈
– Не смейте, матушка! – взвизгнула Таська. – Барин ни в чем не виноват!
– Дурища ты гулящая! – снова завыла Пелагея. – А когда в подоле принесешь, что делать будешь⁈ Да как я соседям в глаза-то смотреть буду теперь⁈
Красная до кончиков ушей Таська сжала кулаки и смотрела на мать исподлобья.
Та не унималась и продолжала на разные лады выть и причитать о судьбе ее загубленной, стыдобушке и горемычной судьбе матери-одиночки.
Я же все это время внимательно наблюдал за Сергеем Аполлоновичем. Тот изображал укоризну, но кивал на каждую фразу Пелагеи с одобрением.
Сцена эта явно была проговорена заранее и срежиссирована.
Интересное дело складывалось. Стало быть, когда Пелагея принялась подкладывать под меня Таську, это все же была не только ее инициатива. Господин Емельянов тоже приложил к этому руку. Причем сцену эту заранее продумали так, что было совершенно неважно, в каком виде застали нас Пелагея с Сергеем Аполлоновичем. Вопли про «стыд и позор» последовали бы в любом случае. Хотя мы с Таськой были полностью одеты, и никаких общественно-предосудительных действий не совершали.
Но для чего было это все?
Сергей Аполлонович решил, что в последнее время я стал отбиваться от рук и много своевольничать? Решил зайти с другой стороны, чтобы обрести еще один рычаг давления на опекаемого?
Значит в какой-то момент сцены должна была наступить развязка. И тогда Сергей Аполлонович озвучит условия.
«Ага, вот оно!» – понял я, когда Пелагея перестала на все лады костерить беспутную Таську. Она повернулась к Сергею Аполлоновичу и бухнулась перед ним на колени.
– Сергей Аполлонович, отец родной, не губи девчонку, – завыла она, явно переигрывая. – Ведь я же верой и правдой уж сколько лет… И мать моя вашему батюшке на кухне служила. Нешто оставите девку на произвол судьбы⁈
