Текст книги "АдвокатЪ - 2"
Автор книги: Валерий Гуров
Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)
В этот раз горничная пустила меня без второго слова, едва я откинул капюшон. И провела в кабинет.
Прасковья Андреевна сидела за столом, перед ней были разложены многочисленные бумаги, а сама она с сосредоточенным видом что-то писала.
Когда я поздоровался, она подняла голову.
– Аркадий Ильич? – спросила она собранным и сосредоточенным тоном. – У вас какие-то новости по нашему делу?
– Скорее вопрос есть, – сказал. – Мне нужно узнать, какая женщина могла быть доверенным лицом Мазурина?
Глава 4
– Мазурин, вы сказали? – на лице Прасковьи Андреевны отразилось недоумение. – Но я не знаю никакого Мазурина…
Недоумение было искренним. Вдова явно слышала фамилию впервые. Собственно, я этот вопрос напрямую задал не то, что ожидая прямого ответа. В деле вдовы фамилия «Мазурин» всплыла только в заемной расписке Кузнецова. Другое дело, что если судить по количеству расписок с этой фамилией, этот человек должен быть заметной фигурой. А значит вдова, которая так или иначе вращалась в купеческих кругах, могла знать этого человека.
Либо…
Либо его вовсе не существовало. Такая версия тоже имела право на существование. И на нее работало как раз то, что все документы от имени этого человека подписывались доверенными лицами. Что сказали и нотариус Кутяпов, сомнительный источник информации, и портной Миллер, в словах которого у меня пока что не было повода сомневаться.
– Возможно, в бумагах мужа есть эта фамилия, – задумчиво проговорила вдова и посмотрела на стол. – Понимаете, Аркадий Ильич, после нашей последней встречи я решила, что мне придется со всем этим разобраться. Горе горем, но мне нужно детей поднимать, да и вообще… Ну, вы понимаете… Я думала, что будет сложно… Что я ничего не пойму, но, знаете, это оказалось даже интереснее, чем бульварные романы! Вы знаете, я ведь всю жизнь считала, что бакалейная торговля – это скука смертная: свешать, завернуть, отпустить. А это… это, я вам скажу, чистая стратегия! Вроде шахматной партии, только фигуры – мешки с мукой и бочки с селедкой.
В глазах вдовы загорелся азартный блеск, который не очень вязался с ее скорбящим и тревожным в последнее время образом.
– Вы только посмотрите на эту прелесть! – воскликнула она, приподняв со стола вексельную книгу. – Это не просто долговые расписки, а почти живые деньги, которые можно переучесть в банке! А это! – ее изящный палец коснулся потрепанного журнала, расчерченного таблицей. – Я нашла его старую тетрадку за 82-й год, когда путину планировали. Он ведь не просто закупал товар в Нижнем на ярмарке и вез сюда. Он вычислил, видимо, чутьем, что если весной взять у рыбинских купцов партию снетков и судака, когда они в цене падают из-за боязни распутицы, и дать им вексель сроком не на три месяца, а на шесть, под будущий урожай зерна, то можно получить оборотного капитала вдвое больше против наличных денег. И при этом все остаются в выигрыше! Это не просто честность, это… это высшая математика какая-то!
Я слушал, не перебивая. Она делилась своими впечатлениями от нового для себя дела с таким огнем и энтузиазмом, впервые открыв для себя новое дело. И в глазах ее вместо тревоги и тоски теперь ясно читался острый ум, внимательность и деловая хватка. Теперь, глядя на нее я понимал, что она готова не только защищаться, но и действовать.
– Я правильно понял, что Иван Трофимович занимался не только лавкой? – уточнил я.
– Вы знаете, что он никогда не не брал казенных подрядов? – понизив голос, спросила она. – Говорил, что там «откаты» и что «мараться не хочет». Но я нашла бумаги по поставкам провианта для арестантских рот и земской больницы. Там цена твердая, спрос постоянный. Я намерена, не откладывая, как только сойдет лед, лично нанести визит председателю земской управы. Не клянчить, а предложить честную цену и отменное качество. Времена меняются, одной лавкой на углу сейчас не выжить…
– В вас произошла удивительная перемена, – заметил я. – Вы уверены, что фамилия Мазурина вам не попадалась?
– Вы, пожалуйста, не смотрите на меня так, будто я с ума сошла с этими бумажками, – немного виновато улыбнулась она. – Можно сказать, это вы мне пример подали. И заронили мысль, что мне надо не страдать и плакать, а брать дело в свои руки. Раз уж даже вы, такой юный и… простите только ради бога, я не в упрек. Но вы не побоялись в опасные дела пуститься, чтобы бумаги добыть. То мне сидеть на месте и убиваться тоже не след.
Я не перебивал. Наверняка ее энтузиазм новичка еще столкнется с суровой реальностью, когда ей придется биться об стены нравов провинциального купечества. Но это будет потом, сейчас я не собирался ее осаживать.
– Ах да, Мазурин… Я еще не все изучила, конечно, но как ни пытаюсь, не могу вспомнить никого с такой фамилией, – она нахмурилась и покачала головой. Потом посмотрела на меня. – И еще мне хотелось разобраться… Помните, вы меня спросили про Кузнецова тогда? Всегда ли он был нечистым на руку? Я сколько думала, сколько в бумагах по лавке смотрела… И не смогла найти ничего подобного. Иван Трофимович с Константином Егоровичем, можно сказать, на почве честности и сошлись. Вот разве что, когда он заболел, Ваня-то… Вот тогда Кузнецова будто подменили разом. Замкнулся, смурной ходил. Видать, момент эти жулики подгадали подходящий, чтобы с пути его сбить и расписку эту проклятую написать.
– Рррррасписку! – раздался скрипучий голос Проки из-под покрывала. – Сычев! Неси рррасписку! Должоооооок!
– Ох, батюшки! – вдова испуганно побледнела и схватилась за сердце.
– Не волнуйтесь, Прасковья Андреевна, – поспешил успокоить я вдову и сдернул с клетки покрывало. – На самом деле это и есть дело, по которому я пришел. Познакомьтесь, это Прока. Несчастная птица некоторое время обитала в Клубе Приказчиков, и является уликой по нашему с вами делу.
– Сычев, неси! – заголосил попугай и после паузы добавил. – Прока хороший!
– Ах, какая прелесть! – вдова с умилением посмотрела на попугая, примерно с таким же, с каким совсем недавно разглядывала вексельную книгу. – Может быть, он голодный? Приказать принести зерна или еще чего?
– Думаю, это было бы неплохо, – кивнул я и жестом остановил ее, когда она вскочила. – Подождите! Я бы хотел, чтобы вы придержали птицу у себя, – сказал я. – Ему нужен уход, забота и общение. К сожалению, он не мог оставаться в том месте, где я его нашел. Забрать его к себе я не мог, а у вас большой дом, где есть возможность спрятать такую экзотическую птицу. Если вас это не очень обременит…
– Да что вы, Аркадий Ильич, я с радостью! – воскликнула вдова. – Детишкам, опять же, в радость будет…
– Только вы постарайтесь до поры этого питомца не афишировать, – предупредил я. – Некоторым людям может не понравиться, что Прока до сих пор жив. Вы же понимаете, что сейчас он важная улика, которая связывает Сычева, долг и расписку?
– Ах! – вдова прижала руки к груди и глаза ее наполнились жалостью. – Накажу детям, чтобы не болтали… Послушайте, у меня к вам есть еще одна просьба… – вдова прикусила губу, будто смущаясь. – Понимаете, я тут набросала небольшой план действий… Не ругайтесь только, что поперек батьки в пекло лезу. Пока тяжба идет, товар портится. Я хочу сама немедля отправиться в пакгаузы и осмотреть, как там идут дела? Но это все не по вашей части… Но может вы мне поможете доверенность оформить, чтобы я своим именем могла векселя подписывать? А ежели Гаврила-приказчик скажет еще хоть раз, что «барыне не след такими делами заниматься», уволю в сей же миг, я ведь теперь хозяйка!
– С удовольствием вам помогу, Прасковья Андреевна, – кивнул я и придвинулся ближе к столу.
От вдовы я вышел черным ходом, проскользнул через проулок, вывернул на портовую и спешным шагом отправился в контору. Проверив предварительно, нет ли за мной слежки. Дождь к этому моменту закончился, но небо все еще хмурилось. Прятавшиеся до обеда по домам горожане спешили по своим делам. Я шел по улице и обдумывал разговор с вдовой. Мазурин этот явно был не из круга общения ее мужа. Собственно, теперь сама собой напрашивалась версия, что никакого Мазурина вообще не существует. Он призрак. Фикция. Это пока что рабочая версия, и ее нужно проверить.
На своротке близ Солянки, аккурат между конторой и домом доктора Лебедева, я остановился и спешно шмыгнул под укрытие высокого крыльца скобяной лавки. У запертой калитки дома напротив стояли Сычев и Марья, дочка Лебедева. Сычев явно был увлечен разговором, так что меня пока что не заметил.
– … наконец оставите меня в покое! – донеслась до меня фраза Марии. Лицо ее было сердитым, совсем как в тот раз, когда она застала меня у стола своего отца. Но при этом она оглядывалась вокруг, будто ей было стыдно, что кто-то заметит ее неловкое положение.
– Марья Николавна, ну почему вы так суровы? – сладким голосом разливался Сычев, а по губам его гуляла гадкая улыбочка. – Я же к вам со всем сердцем, со всей приязнью… Пошто опять подарок мой не приняли? Или не нравится? Так вы только скажите, я для вас и звезду с неба достану!
– Я не собираюсь принимать от вас никакие подарки, – негромко, но твердо ответила Мария.
– Ну пусть не подарки, – Сычев придвинулся ближе к ней и схватил ее за руку. – Ежели бы вы согласились со мной погулять…
– И гулять я с вами не собираюсь, – Мария попыталась вырвать руку, но Сычев держал крепко.
– Марья Николаевна, это уже невежливо в конце концов, – с упреком и даже некоторой угрозой проговорил Сычев, притягивая девушку еще ближе. – Вы разве не помните, что ваш отец…
– Оставьте в покое моего отца! – Мария рванулась, сумела, наконец, вырвать руку из цепких пальцев Сычева и бросилась от него прочь. И в противоположном направлении от своего дома. Сычев нехорошо рассмеялся и двинулся за ней следом. Вальяжной походкой типа, уверенного, что никуда девушка от него не денется.
Я натянул капюшон бесформенного дождевого пальто и припустил следом за Марией. Повернув за угол, я поравнялся с ней и коснулся ее плеча.
Она дернулась, будто я тронул ее горячей кочергой. Во взгляде ее отразились последовательно ярость, страх, а после – недоумение, когда она меня узнала.
– Что…? – начала она.
– Сюда, скорее! – прервал ее я, мотнув головой вправо. Там была одна из гришкиных «захоронок». За доской в заборе небольшой закуток, где если сидеть, пригнувшись, то с улицы заметить было нельзя. Зато через щель открывался отличный вид на весь перекресток.
Колебалась Мария всего секунду. А потом решительно поднырнула под доску. Я следом.
Сычев появился как раз в тот момент, когда я поставил качающуюся доску на место.
Удобство захоронки было так себе. Там было тесно, в углу еще не стаявший снег лежал черной кучей. А из мокрой земли торчали голые прутья каких-то колючих кустов.
Сычев остановился аккурат напротив нас и принялся крутить головой, разыскивая Марию. Мы сидели молча, тесно прижавшись друг к другу. Не от великих чувств, просто по-другому тут было не поместиться.
Плечом я чувствовал, что Мария напряжена и вздрагивает каждый раз, когда взгляд Сычева поворачивался в нашу сторону.
Потом лицо его стало недовольным, он зло сплюнул и направился куда-то к центру города.
– Ты за мной следил? – прошептала Мария, подозрительно прищурившись.
– Можете мне не верить, но я просто шел мимо, – ответил я. – Случайно стал свидетелем разговора и подумал, что вам нужно укрытие.
Щеки Марии ярко вспыхнули. Она отвернулась.
– Не подумайте про меня ничего такого, – сказала она, напрягшись еще больше. – Папенька говорит, что я должна быть приветливее с этим… типом. А меня с души воротит. Я же понимаю, что он не сватается вовсе! А ежели бы и сватался, то что с того? Он мерзкий скользкий тип, мне с ним даже через порог разговаривать противно…
На меня она не смотрела, плечи ее вздрагивали, будто ей очень хочется заплакать, но она сдерживается. Говорила она быстрым громким шепотом, слова лились из нее как будто помимо воли.
– Вы, должно быть, подумаете, что я жалуюсь… – она снова вздрогнула. – Но я не жалуюсь, не думайте, что мне нужна какая-то защита!
Будь я прежним собой, из другого времени, я бы сейчас обнял девушку, погладил по спине и попытался успокоить. Но подобный жест от Аркаши да еще и в это время точно не подействует так, как мне хотелось бы.
Так что я не шевельнулся. Просто сказал спокойным тоном.
– Вам не в чем оправдываться передо мной, – сказал я. – Кто угодно может попасть в неприятную ситуацию, когда нуждается в защите.
Тут она наконец повернулась и посмотрела на меня долгим внимательным взглядом. Глаза были красные, но слез в них не было.
– Ох, простите, – сказала она. – Я просто должна была сказать «спасибо», а не болтать тут черт знает что.
– Давно он вас преследует? – спросил я.
– Где-то с февраля, должно быть, – ответила она, чуть подумав. – Аккурат с того дня, как он впервые к отцу пришел. С жалобой какой-то пустячной. А потом взялся каждый день ходить. С разговорами каким-то к отцу приставать, от работы отвлекать…
– А почему отец его не выставил? – спросил я.
– Если бы я знала! – вздохнула Мария. – Отец каждый раз после его визитов морщился, будто что-то кислое съел. И это странно, потому что вообще-то он человек резкий, третьего дня приказчика одного с лестницы спустил, когда тот взялся права качать да рецепт требовать.
Мария говорила, не глядя на меня. Лицо ее было задумчивым, даже озадаченным. Словно ей давно хотелось обсудить это все с кем-то, вот только собеседников подходящих не было.
– Как будто этот Сычев чем-то отца держит, – сказала Мария и сжала пальцы в кулаки. – Да чтоб ему сквозь землю провалиться, этому Сычеву! Меня батюшка с поручением отправил к аптекарю, а я тут сижу, прячусь. А он велел лекарство срочно принести!
– Думаю, что опасность миновала, – сказал я. – Если хотите, могу вас проводить до аптеки.
– Вот уж нет! – воскликнула Мария, но потом сразу смутилась. – Вы не подумайте чего, просто… Ну, разве вы меня сможете защитить от Сычева, ежели он на улице опять попадется? Только хуже сделаете. И не защитите, и Сычев этот еще меня и ославит на весь город как гулящую…
– Вы правы, – кивнул я, – Давайте сделаем так. Сейчас я выйду на улицу и проверю, здесь ли он еще. И если путь свободен, дам вам знак.
Она ничего не ответила, опять наградив меня долгим внимательным взглядом.
Потом кивнула.
Я осторожно выбрался из нашего укрытия, вышел на середину улицы и огляделся. Капюшон я скинул, чтобы не мешался. И тут же из-за поворота показался Сычев и стремительными шагами направился ко мне.
– Не слишко ли часто, молодой барин, ты стал мне на пути попадаться? – сквозь зубы прошипел он, ухватив меня пальцами за воротник пальто. Я не стал вырываться и убегать, намеренно остался стоять на месте, чтобы Марии из укрытия было хорошо видно нашу беседу.
– Не понимаю, о чем вы говорите, – намеренно громко сказал я. – Я по конторским делам ходил, а тут вы на меня налетели.
– Не ври мне, гаденыш, – свистящим шепотом проговорил Сычев, склоняясь ко мне так близко, что ноздри защекотал едкий запах его одеколона. – Думал, что я тебя в этой хламиде не узнаю? Говори, где девчонка спряталась⁈
– Не понимаю, о чем вы говорите, – снова повторил я. Сычев огляделся по сторонам, выпустил мое пальто, сделал вид, что отряхивает. Чтобы со стороны показалось, что взрослый дядя приводит в порядок расхристанного мальчишку.
– Ты бы, Аркадий Ильич, эти свои игры бросил, – взяв себя в руки и вернув на лицо гаденькую улыбочку, сказал он. – А будешь лезть не в свое дело, не ровен час и нос прищемить могут. А то и еще чего ценного не досчитаешься…
Он круто развернулся и своей вечно вихляющей походкой направился в сторону Базарной площади. Поскользнулся на краю грязной лужи, едва удержал равновесие, забрызгав штанину. Зло огляделся вокруг и пошел еще быстрее. Я проследил, как он скрылся за дверью чайной и вернулся к забору.
– Теперь он точно ушел, – тихо сказал я. – Можете выбираться, Марья Николаевна.
Девушка выбралась из укрытия, отряхнула и поправила платье и посмотрела на меня.
– Спасибо вам, Аркадий Ильич, – сказала она. Но бежать не спешила, будто хотела еще что-то сказать.
Я молчал и не торопил ее.
– Вот еще что… – наконец решилась она. – Может быть, для вас это важно будет… В тот вечер, когда отец писал выписку по делу Ведерникова… Я сказала, что это неправильно. Что в журнале ведь иное записано. А он… Он сказал, что журнал он править и не будет. И что ежели поверенный грамотный будет, то увидит, что надо. А ежели нет, мол, то так тому и быть, он, мол, все, что мог сделал.
Глаза Марии горели отчаянно, она шагнула ко мне и на секунду сжала мою руку. Потом отвернулась и почти бегом умчалась в сторону аптеки.
«Ежели поверенный грамотный…» – мысленно повторил я.
Получается, я в этой выписке что-то пропустил? Или доктор имел в виду именно то, что я заметил? Что выписка на бумаге новой написана?
С этими мыслями я и поспешил к конторе.
– За смертью только его посылать, – язвительно фыркнул Павел, едва я переступил порог. – Что же ты не до вечернего звона-то к нотариусу ходил?
– Очередь была, – не задумываясь, соврал я. И выложил перед Александром Сергеевичем папку с копиями документов.
– Лучше бы вы, Александр Сергеич сами пошли к Пильману, – заметил Павел. – Он ведь ваш приятель, глядишь и без очереди бы дело обошлось.
Павел встал, потянулся, как будто устал от непосильной работы. И направился к буфету.
– Александр Сергеич, будете кофий? – сказал он. – Сергей Аполлонович сегодня уже не появится, можно лишнее усердие и не проявлять.
– Вот документы, – сказал я, пододвигая папку ближе.
– Благодарю вас, Павел Ефимович, – громко сказал он, развязывая завязки. – Но кофий после обеда предпочитаю не пить. Плохо это в моем возрасте, опять буду ворочаться до рассвета…
Говоря это, он разложил документы по двум стопкам. В одну оригиналы, в другую копии. И папку копий незаметно подвинул мне.
– Придержи у себя, Аркадий, – шепотом сказал он. – На случай, ежели вдруг что случится…
Без второго слова я взял бумаги и быстро сунул их в потайной карман своего сюртука.
Мне не терпелось сказать Александру про выписку доктора, но при Павле этот разговор вести не хотелось. Тем более, что Александр только что прямым действием продемонстрировал свое ему недоверие.
– Ах да, Александр Сергеевич! – вдруг «спохватился» Павел. – Вы же не видели еще свежий номер «Сплетника»?
– Не имел чести, – холодно отозвался Александр.
– Меж тем, поговаривают, что вы там настоящий гвоздь программы! – Павел засмеялся. – Мол, учинили громкий скандал у лавки, как будто вы не уважаемый поверенный, а заправский базарный хам. Мол, и городового обложили, и жителей окрестный насмешили…
Александр Сергеевич промолчал.
– Скажите спасибо, что Сергей Аполлонович у нас не любитель светской хроники, а то бы он вам уже нагоняй устроил по первое число, – Павел снова вернулся на свое место, держа в руке с оттопыренным мизинчиком фарфоровую чашку. – Не бойтесь, я ему не скажу.
– Даже и не думал бояться, – все с той же прохладной температурой ответил Александр.
– Кстати, раз уж такое дело… – интонации Павла стали приторными. – Александр Сергеевич, можно вас на правах, так сказать, добрых отношений попросить о небольшом одолжении? Вы не ссудите мне небольшую сумму наличными? Совсем пустячную, всего четыре рубля пятьдесят копеек…
– Ежели для вас это пустячная сумма, Павел Ефимович, то я вам даже немного завидую, – хмыкнул Александр Сергеевич и склонился над своими бумагами.
– Ну Александр Сергеееееич, я же знаю, что вы человек бережливый, – заныл Павел. – А я в обмен на это клянусь ни слова не проронить при Сергее Аполлоновиче про «Сплетника»…
– Вы можете ронять хоть сколько слов, Павел Ефимович, – пожал плечами Александр. – Но к вашим темным делишкам я не хочу иметь отношения!
– Да с чего вы взяли, что это темные делишки! – возмутился Павел. – Это дело полностью верное!
– Азартные игры никого еще до добра не доводили, – усмехнулся Александр.
– Так кто говорит об азартных играх⁈ – всплеснул руками Павел. – Я же не дурак, чтобы сам за стол садиться…
– Разговор окончен, Павел Ефимович, – отрезал Александр. – Слышать про это больше ничего не желаю.
Павел отодвинул от себя чашку и встал.
– Ну раз вы сегодня не в духе, пойду я, пожалуй, тетушку навещу, – сказал он. – Надеюсь, вы не наябедничаете на меня Сергею Аполлоновичу, что допрежь нужного часа из-за стола встал.
Павел накинул пальто. На пороге обернулся.
– Хотя с вас станется, – язвительно сказал он и вышел.
– Вот дурак-то ведь, а, – вздохнул Александр. – Неймется ему опять в какую темную историю вляпаться.
– Александр Сергеич, – сказал я. – Бумага от доктора может оказаться недействительной!
– Мы ведь уже говорили об этом, – нахмурился Александр. – Что можно ходатайствовать об ее исключении, поскольку она внесена в дело уже после…
– Возможно, там есть не только это, – сказал я. – Давайте еще раз внимательно ее перечитаем! Если если мы выведем из дела эту выписку, это может перевернуть весь день смерти Ведерникова!
От автора:
Оказавшись в теле 16-летнего парня в августе 1941-го, я имею лишь несколько месяцев, чтобы предотвратить разгром нашего партизанского отряда. Читать: /reader/588415
Глава 5
Александр Сергеевич немедленно достал из папки оригинал выписки доктора, и принялся жадно изучать ее глазами. Я стоял у него за плечом, и тоже смотрел на бумагу. Но читать таким образом было неудобно, так что для начала я ожидал вердикта Александра, а уж потом хотел внимательно изучить документ самостоятельно. Выписка была длинной, велеречивой, в манере Лебедева и изобиловала латинскими терминами вперемешку с словесными кружевами.
Александр дочитал, а затем в недоумении посмотрел на меня.
– Аркадий, я не понимаю, почему ты решил, что в этом документе, есть какая-то ошибка, – сказал он. – Откуда у тебя такая информация?
Позвольте, я перечитаю! – Я выхватил бумагу из его рук и впился в текст. Читал, внимательно, по словам, стараясь не пропускать термины на латыни и велеречивые обороты, которым доктор был изрядно склонен. Итак, что же он хотел сказать этим «ежели поверенный грамотный»?
Внимательно, читай, внимательно!
Александр Сергеевич встал, махнул рукой и сказал:
– Аркадий, брось, мы и так уже почти уверены в том, что эту бумагу мы можем исключить. Во-первых, она написана поздним чиасом, а во-вторых, бумага эта, как ты сам, сказал…
– Подождите! – воскликнул я, и хлопнул по столу ладошкой, – Вот оно, Александр Сергеевич! Как мы могли не обратить внимание⁈ Смотрите сюда! – и я принялся водить пальцами по строчкам. – Вот здесь, вот здесь, вот здесь… Он, нигде, заметьте, нигде, ни в одном месте, не ссылается на свой журнал! Он пишет много терминов, много описаний, и в конце, вот тут, перед последним сложным, длинным предложением, пишет следующее: «Я могу быть точно так же твердо уверен в своих словах, как могу быть убежден в точности человеческой памяти».
Александр удивленно вскинул брови и снова забрал у меня выписку.
Перечитал еще раз. Вдумчиво и внимательно.
– Вот ведь прохвост, а! – с некоторым даже восторгом произнес он. – Подстелил-таки соломки!
– Это ненастоящая выписка, – усмехнулся я. – Доктор скормил Сычеву отписку. Ни словом не ссылается на свой журнал, который, как ни крути, первичный документ. Но если бы мы не обратили на это внимание, то суд мог ее и принять.
– Но ежели настоять на истребовании его журнала, то Лебедев сошлется на эту свою фразу насчет памяти, разведет руками и скажет, что память человеческая несовершенна, о чем он и сообщил в своей выписке, – Александр снова засмеялся и посмотрел на меня. – Как ты додумался до этого?
– Честно говоря, мне подсказали, – вздохнул я. – Сам я, признаться, был почти уверен, что доктор в сговоре с этими мошенниками.
– Кто подсказал? – требовательно спросил Александр.
– Один хороший человек, – уклончиво ответил я. Не то, чтобы я не доверял Александру. Просто это наше дело, которое сначала выглядело прямым и однозначным, поворачивалось то одним боком, то другим. И выкладывать все сведения мне не хотелось.
– Видать, действительно человек хороший, – вздохнул Александр, собирая в папку документы. – И главное, что эти сведения разбивают единственное твердое свидетельство противной стороны. И встреча с Кузнецовым таким образом видится мне чистой формальностью.
– Только будьте осторожнее, Александр Сергеевич, – сказал я. – Наши противники могут сообразить, что проигрывают. И… И что-нибудь предпринять.
– Обещаю поостеречься, – с некоторым легкомыслием ответил Александр и засобирался домой.
Когда я пришел ужинать, на кухне крутилась только Таська. Дворня уже поела и разбрелась по своим делам – кто к семье, кто на прогулку, кто в кабак. Даже Пелагея оставила свое царство. В чем-то даже непривычно было ее здесь не видеть.
Таська усадила меня за стол, налила большую миску грибного супа с перловкой, вынула из печи теплые еще остатки пирога с капустой, налила в кружку сбитня и уселась напротив меня.
Некоторое время она молча смотрела, как я ем. Но она так ерзала, будто ей не терпится что-то мне рассказать.
– Выкладывай, Настасья, – усмехнулся я. – По глазам вижу, что у тебя есть какие-то новости.
– Ой, барин, да какие там новости! – сморщилась она. – Стыд один только…
– Мы же с тобой заговорщики, – подмигнул я. – Какой еще может быть стыд?
Таська покраснела и закрыла лицо ладошками.
– Матушка меня вчерась пытать взялась, – наконец сказала она. – Что да как, мол, у вас с барином. Целовались ли уже? Не позволил ли ты чего… эдакого.
– И что ты ответила? – с любопытством спросил я.
– Что мы ничего такого, гуляли, разговаривали, – замялась Таська. – Но матушка тогда еще больше насела. Мол, выдерет меня как сидорову козу, если буду завираться. А я тогда в рев и говорю, что, мол, не вру я. А матушка тогда давай причитать, что я или дура бесталанная, или вру безбожно. И что она-де, Сергею Аполлоновичу пообещала, что все у меня в подробностях вызнает. За ухо меня взяла и говорит: «Говори, валял тебя уже Аркашка⁈»
– Сергею Аполлоновичу, говоришь? – прищурился я. Вот это был уже интересный поворот. С чего бы это Сергею Аполлоновичу интересоваться моей личной жизнью?
– Да матушка у меня час выпытывала, на все лады хозяина поминая, – Таська сморщилась. – Такую стыдобу спрашивала, ужас! И так, и эдак. Потом вроде отстала, а когда спать стали ложиться, по новой все началось. Мол, ежели мне не расскажешь, то хозяин будет расспрашивать, и тогда мне вообще не поздоровится. А я уперлась. Нет, говорю, ничего такого барин не позволял. Мы только за руки держались. Или… Или может быть надо было сказать, что… Ну… Что у нас… это…
Таска покраснела теперь уже до кончиков ушей, вжала голову в плечи и сморщила нос.
– Все правильно ты сказала, – кивнул я.
Но ситуация и впрямь любопытная. Мне казалось, что женить на мне Таську было исключительно инициативой хваткой Пелагеи. Которая решила, что плохонький барин для ее дочери отличная партия. И устроила свою маленькую интригу. А теперь вот выясняется, что хозяина это дело интересует чуть ли не больше, чем ее саму.
Даже странно.
С одной стороны, это могло объясняться тем, что Павел доложил Сергею Аполлоновичу о романтичном содержимом моего личного-публичного дневника, и вдвоем они разгадали нехитрый ребус на букву «Т».
С другой, у этого могло быть и иное объяснение.
Какое?
Я пока не знал. Но на всякий случай стоит иметь в виду, что наш с Таськой «роман» находится под довольно пристальным вниманием.
– Ты все правильно сказала, – снова повторил я. – Помнишь же, что завтра вечером у нас с тобой урок? Задания выполнила?
– Да, – с энтузиазмом кивнула Таська и тут же похвасталась. – А я когда на базар ходила, уже вывески по буквам начала разбирать! Некоторые слова только меня пугают. Как это… «то-ва-ри-ще-ство». Длинные слова мне пока что трудно даются. А вот «чай» или «блины» я уже слету понимаю!
– Скоро умные книжки читать начнешь, – подмигнул я и встал. – Спасибо, Настасья, очень вкусный ужин.
Я вернулся в свою комнату и разложил на столе бумаги. Следовало зафиксировать то, что произошло за день.
Итак, из важных вещей сегодня я узнал, что Мазурин вполне возможно вообще не существующая персона. От его имени все время действуют поверенные, чьи имена никак не отражены в расписках и договорах. И в ответе за это – не вполне чистый на руку нотариус Кутяпов. На вид, человечишко жалкий, но я бы не стал обманываться на его счет.
Мазурин… Фамилия эта вновь показалась мне знакомой. Где-то я определенно ее слышал. Вот только в связи с чем и когда? В этой жизни или в прошлой?
Из хороших новостей – вдова оказалась вовсе не беспомощной домохозяйкой, а принялась с жаром разбираться в делах покойного мужа. И обнаружила, что у того в активах не только лавка. Посмотрел на нее другими глазами – не как на беспомощную и безутешную женщину, а как на яростного борца за будущее. Свое и своих детей.
Попугай Прока обрел новый дом, и теперь я был за него относительно спокоен. Он важная улика, связывает Сычева, расписки и долги. Одного свидетельства экзотической птицы, конечно же, недостаточно, но вкупе с остальными уликами это может оказаться той самой решающей соломинкой, которая все переломит.
Выписка доктора – это фикция, о чем сам же доктор иносказательно нам сообщил. А я, к некоторому своему стыду этого сразу не заметил. Меня, конечно, извиняет то, что в медицинских терминах я не силен…
В любом случае, журнал первичный документ, а выписка – пересказ. Если доктор не ссылается на журнал, значит, он заранее оставил себе путь к отступлению.
Главный момент – доктор не в сговоре с Сычевым. Сычев держит его на каком-то крючке, который самого доктора тяготит. Нужно разобраться с этим. Встретиться с доктором и узнать, не могу ли я ему помочь освободиться от этого крючка.
Завтра первым делом пойду к Лебедеву. Сначала дам ему понять, что я в курсе. Потом выясню кто именно держит за горло.
Я открыл свое дело и задумался.
Дело Ведерниковой и мое все больше сплетались в единый узел. Мазурин не входил в круг знакомых Ведерникова, однако появляется на долговой расписке Кузнецова.
А также в качестве подрядчика в документах о моем имуществе. Существует этот человек в реальности или нет – на самом деле несущественно. Существенно то, что этой фамилией свои махинации прикрывают другие люди. Один из них Сычев. А кто еще?
Я записал, что Сергей Аполлонович проявил неожиданный интерес к моим «отношениям» с Таськой. Поставил три знака вопроса.
Открыл личный-публичный дневник, вздохнул, поднял глаза к потолку, призывая романтичное вдохновение. Следовало оставить явную улику. Какую-то фразу, по которой я пойму, что Сергей Аполлонович осведомлен об этом моем творчестве.
