Текст книги "Эмир. Его одержимость (СИ)"
Автор книги: Валентина Кострова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)
Я его люблю. Так сильно, что становится на мгновение страшно. Я не смогу без него жить. Никогда ни за что.
Лениво лежим в объятиях. Воздух в комнате сладкий, спокойный, наполнен дыханием счастья. Я лежу на Эмире, щекой прижимаюсь к его груди, слушаю размеренный стук сердца и блаженно улыбаюсь. Его пальцы лениво скользят по моей спине, будто рисуют узоры, которые может прочитать только он. Мелкие движения убаюкивают, погружают в полудрему. И мне хочется, чтобы так было всегда – долго-долго, как в бесконечном сне, где ничего не нужно менять.
Но вдруг в тишине раздается глухая вибрация.
Как будто из другого мира. Отрывок чужой реальности, вторгшийся в наш уютный кокон. Мы оба замираем. Его пальцы застывают на моей коже, тело подо мной становится твёрже, словно изнутри натянули струну.
Я затаиваю дыхание. Вибрация повторяется, приглушенная, но слишком отчетливая в этой хрупкой тишине. Мое сердце сжимается, как будто чувствует – сейчас все может измениться.
Поднимаю голову, встречаю взгляд Эмира. Он напряжён, сосредоточен, губы сжаты в тонкую линию. Он не говорит ничего, но мне и не нужно слов, чтобы понять – это звонок из мира, от которого мы сбежали. Напоминание, что счастье не всегда бывает бесследным.
– Эмир… – шепчу я, едва слышно. Он гладит меня по волосам, а затем осторожно поднимается, дотягивается до телефона. Я всё ещё лежу, не двигаясь, будто любое движение способно всё разрушить. Он смотрит на экран. Взгляд становится жёстче. Я чувствую, как напряжение внутри него усиливается. Еще осознаю, что в его руках мой телефон, а не его.
– Кто? – снова тихий вопрос с моих губ. Он медлит с ответом. И в этой паузе я понимаю: ничего не закончилось. Всё только начинается.
15 глава. Рискую всем
– Я даже спрашивать не буду, где ты шлялась! – шипит мама мне на ухо, больно таща за локоть в сторону моей комнаты. Её пальцы впиваются в кожу, будто хотят оставить след, чтобы я помнила. Я спотыкаюсь на пороге, пытаясь не упасть, но она не останавливается, словно боится, что я вырвусь и убегу.
Я не успеваю даже слова сказать. Стоило только появиться на пороге дома, только вдохнуть знакомый запах родных стен, как мама тут же вынырнула из кухни и с ледяным лицом утащила меня в коридор. В сторону. Подальше от чужих глаз.
Я знаю, что дома брат и отец, но судя по дополнительной обуви у входа, у нас были гости. Кто-то из важных. Кто-то, кому нельзя показываться на глаза.
Грудь сдавливает. Я чувствую себя не дочерью, не человеком, а ошибкой, которую нужно срочно спрятать подальше, пока не стало стыдно. В связи с событиями прошлого вечера, это чувство усиливается. Мне страшно.
В комнате она закрывает за нами дверь и только тогда отпускает локоть. Я рефлекторно растираю кожу, и уже хочу что-то сказать, но мама поднимает палец – резкий, угрожающий, как выстрел.
– Ты хоть понимаешь, что натворила? – шепот становится громче с каждым словом, набирает ядовитую силу.
А я стою молча, и сердце колотится так громко, что кажется его слышно на весь дом. Прикусываю губу, пытаясь подобрать хоть какие-то слова, которые смогут объяснить, оправдать, упросить понять. Кто-то ведь должен быть в этой семье на моей стороне, стать моей защитой. Хоть кто-то…
Но, глядя в глаза маме, понимаю – не она. Она не будет щитом. Она будет мечом. Будет стоять за спиной отца, повторяя его слова, даже если в душе что-то сжимается. Даже если ей самой больно, она не станет мне опорой.
Остаётся только Валид.
Он – мой брат. Он был мягче, терпимее. Иногда казалось, что он видит меня настоящую, а не ту, которую ему рисовали родители. Он знал, что я не безупречна, но не осуждал. Я всегда чувствовала, что ему не всё равно. Но сейчас… я не представляю, как он отреагирует, когда узнает обо мне и Эмире. О нашем никахе. О предательстве – так это будет звучать для них. О том, что я выбрала мужчину, с которым нас веками учили враждовать. И всё же, несмотря на страх, я не жалею. Потому что впервые в жизни я сделала выбор сердцем.
– Мам…
– Замолчи! – прошипела она. – Я тебя перед отцом и братом прикрыла. Сказала, что ты уехала к моей подруге, та, мол, приболела, просила консультацию, и ты по доброте душевной у неё осталась. Ты не представляешь, чего стоила мне эта ложь!
– Но я тебя об этом не просила… – вырывается у меня, слишком тихо, но достаточно громко, чтобы она услышала.
Мама резко поворачивается, ошеломленно глядя мне в лицо. Словно я не просто противоречу, словно плюю в душу. На её лице удивление, обида, боль и ярость в одном замесе.
– Что? – её голос дрожит. – Ты сейчас говоришь мне, что не стоило скрывать твоё отсутствие дома ночью? Ты хотела, чтобы отец и Валид начали паниковать, с ума сходить? Чтобы весь район знал, что твоя мать не может уследить за дочерью? Чтобы нас позором покрыли?!
Я сжимаю пальцы в кулаки, пытаясь справиться с паникой. Ненавижу, когда начинают давить на чувство вины. Сразу хочется оправдаться. А еще вот это «паниковать»…. Если Валид и папа начнут наводить суету, поднимут всех. С одной стороны мне нужно быть благодарной маме, но с другой.… Хочется ответить за своим поступки.
– Но я взрослая. Мне уже давно есть восемнадцать. Я сама несу ответственность за свою жизнь. Я почти закончила университет. Я стану врачом…
– Врачом?! – мама вскидывает брови, хмыкнув так пренебрежительно, что у меня внутри что-то ломается. – Врачом ты станешь, если тебе позволит окончить университет муж.
– Муж?.. – Я замираю. Сердце обрывается, падает куда-то вниз. Первым приходит страх: неужели узнали? Но по выражению её лица понимаю – не про Эмира.
– Да, муж, – мама вздыхает тяжело, будто сама не верит в происходящее. – Сейчас с твоим отцом и братом беседуют сваты. Пришли люди из семьи Дайсарова.
У меня подкашиваются ноги. Я молча опускаюсь на край кровати, не веря в услышанное. Семья Дайсарова. Те самые. Отец давно мечтал породниться с ними. Он даже предупреждал меня: "не влюбляйся не в тех, твоё будущее уже решено." Но я наивно думала, что разговоры – это просто разговоры. Что у меня ещё есть время. Ошиблась. И теперь у меня есть муж, но не тот, кого пришли сватать.
– Рания? – в комнату заглядывает Валид. Увидев меня, улыбается тепло, по-семейному. – Пойдём, поздороваешься с гостями.
– Иди, – резко говорит мама, подтягивая меня с кровати за локоть.
Её руки спешно поправляют на мне одежду, приглаживают волосы, чтобы выглядела «прилично». Я будто кукла в её руках, но не протестую. Сердце стучит гулко и прерывисто, кажется, вот-вот остановится. Я выхожу в коридор, но едва миную порог комнаты, хватаю брата за руку, сжимаю её и поднимаю на него тревожный, полный мольбы взгляд.
– Валид…
– Всё хорошо, Рания, – мягко говорит он, думая, что меня пугает сама встреча с гостями. – Мы договорились о твоём браке со вторым сыном Дайсарова.
Мир будто хрустит внутри меня – треском, больно, почти слышно. Я надеялась, что брат меня услышит. Он должен меня услышать. Хочу, чтобы не настаивал, выслушал и понял, почему пошла вопреки воле семьи.
– Я не могу… – мой голос едва слышен. – У меня университет…
– Я об этом тоже позаботился, – кивает Валид. – Я поставил условие, чтобы тебе позволили доучиться и работать в поликлинике. Дядя поможет с трудоустройством.
– Я всё равно не могу… – шепчу, голос дрожит, как тонкая струна. Я качаю головой, чувствую, как ком подкатывает к горлу, сжимая дыхание.
– Почему? – Валид смотрит внимательно, но при этом всё равно ведёт меня в сторону гостиной, к отцу и его важным гостям.
– Какая бы ни была причина, она не такая, чтобы её нельзя было решить.
Я замираю. Вдыхаю. Закрываю глаза на долю секунды и с этим вдохом словно прощаюсь с покоем.
– Боюсь, моя причина нерешаема… – тихо говорю.
– Почему?
– Потому что… – я поворачиваю голову и вижу в дверном проёме отца. Его лицо побледнело, а взгляд… о, Аллах.… Этот взгляд будто лезвие, острое и хрупкое. – Потому что я уже замужем.
Валид замер. Он не сразу осознаёт, что я сказала. Не верит. Да тут любой не поверит, едва услышав сказанное. Я сжимаю кулаки, твердо решив быть честной до конца, быть откровенной перед близкими мне людьми, ставя на кон все, что у меня есть.
– Что ты…
– За Эмиром Канаевым, – доканчиваю я, тихо, но отчётливо.
Слова разрывают тишину как грозовой раскат. Отец всё ещё стоит на пороге. Его плечи напряжены, в глазах застыл лед. Ни крика, ни движения. Только напряжённое молчание, будто перед бурей.
Валид медленно поворачивается ко мне, его глаза расширяются – не от гнева, нет. От шока, недоверия и… страха. Страха за меня.
– Рания… Ты… Что ты наделала?..
Но я не отводила взгляда. Я не убегаю. Не прячусь. Я взрослая. Я сделала выбор. Я полюбила. И теперь готова нести ответственность за это всё. Даже если придётся гореть в этом доме как свеча, дотла.
Отец белый как снег. Его лицо – маска ярости и унижения. Он ничего не говорит. Просто хватает меня за руку крепко, до боли в суставах и тащит по коридору, как провинившегося ребёнка. Валид едва поспевает за нами, и я по глазам брата вижу: он уже понимает, что сейчас случится буря. Настоящая. Без пощады.
Мама, услышав шаги, выглядывает из кухни. Её лицо застывает в тревоге, но она не двигается с места. Не вмешивается. Только глаза, полные страха, бегают между мной и отцом, но рот плотно сжат, как будто сцеплён замком.
Дверь в мою комнату захлопывается с глухим стуком, и сразу же я получаю удар. По щеке. Потом по другой. И ещё. И ещё. Я не считаю. В этом нет смысла. Удары льются один за другим. Щёки горят, вспыхивают огнём, каждый новый удар отзывается гулом в голове. Но я не плачу. Я не позволю себе плакать.
Подбородок вздёрнут, губы сжаты до боли, спина прямая. Даже когда очередной удар выбивает воздух из лёгких, я не отвожу взгляда. В отцовских глазах ярость, оскорблённая честь, страх перед чужими словами и чужим мнением. Всё, кроме любви.
– Как ты могла?.. – хрипит он, наконец, голос рвётся из горла, как ржавая сталь. – Как ты посмела опозорить моё имя?..
Я молчу. Я боюсь, что любое слово вызовет новую волну злости. Но и молчание не спасает. Он хватает меня за плечи, трясёт, будто пытается вытрясти из меня оправдание, а может вернуть себе ту покорную дочь, которой он хочет меня видеть. Но я больше не покорная. Я – жена. Женщина. И мой выбор сделан.
Сзади слышу шаги. Валид входит в комнату, и, к счастью, именно он отрывает отца от меня. Он его немного отодвигает в сторону, заслоняет меня собой, будто пытается защитить.
– Хватит! – резко, твёрдо произносит брат. – Ты её уже ударил. Всё. Довольно!
Но отец не сразу отступает и соглашает со сказанным. Его дыхание тяжёлое, глаза налиты кровью, пальцы сжаты в кулаки. Мне кажется, что он вот-вот кинется на меня кулаками и изобьет до потери сознания, настолько ужасно страшным он выглядит. Я всё ещё стою на ногах, не оседаю, дрожу, но не от боли, а от того, сколько ненависти увидела сейчас в человеке, который должен был быть моей опорой. И всё же я не падаю на колени. Не прошу прощения. Я стою. Потому что теперь у меня есть за кого стоять.
– Ты не понимаешь… – срываюсь я, голос дрожит, но я говорю, смотря отцу в глаза. Говорю, потому что молчать больше нельзя. – Эта вражда – бессмысленна. Она не ведёт ни к чести, ни к справедливости. Только к новым похоронам. Тагир сам провоцировал конфликт.
– Что ты сказала?.. – голос отца становится тише, опасно тише. Он всматривается в меня, как будто слышит не дочь, а предателя. – Ты сейчас защищаешь убийцу твоего брата?
– Я говорю правду, – выдыхаю, чувствуя, как от этих слов что-то внутри меня обрывается. – Я всё видела, я была тогда в этом клубе. Тагир был пьян. Он первым начал драку. Он ударил Эмира ножом. И если бы не вмешались, всё закончилось бы иначе… возможно, хуже.
Отец отворачивается. Его лицо пылает от внутреннего напряжения, руки всё ещё дрожат. Я знаю, он не может просто принять сказанное. Для него это равнозначно предательству. Он годами жил с мыслью о вражде, истоки которой уже никто не помнит, враг убил его сына, повод мстить и дальше десятилетиями.
– Его убили, – глухо говорит он. – Моего ребёнка. Мою кровь. Ты говоришь – "вражда бессмысленна"? Спросила бы у его матери, каково это хоронить сына, которому было двадцать три года. Ты не имеешь права говорить мне, что важно, а что нет.
– А я не хочу, чтобы ты хоронил ещё кого-то. Чтобы я хоронила тебя, Валидa… себя. – мои глаза наполняются слезами, но это не слабость. Это боль. – Я не защищаю Эмира, потому что люблю его. Я защищаю его, потому что он не виновен. Потому что ты хочешь войны, которой не должно быть.
Валид кладёт руку мне на плечо, в его взгляде тревога, сочувствие, непонимание. Он колеблется, стоит между отцом и мной, и я знаю – это момент, который расколет нас или сделает сильнее.
– Папа… – он тихо говорит. – Мы должны услышать её. Мы слишком долго жили чужими словами. А сейчас она – единственная, кто говорит от себя. Не за семью, не за кровь, не за месть. Просто за себя.
Отец молчит. И это самое страшное. Потому что я не знаю – молчание это перед бурей или перед разрывом. Но я больше не отступлю. Теперь он знает. Всё. И я уже не девочка. Я выбрала своего мужчину и свою дорогу.
Отец молчит недолго. Но эта пауза меня страшит до чертиков. Кто знает, что у него сейчас в голове. У меня даже мыслей нет по поводу того, что он решит в отношении меня. Казнить или помиловать.
– Ты всё равно выйдешь за Дайсарова, – произносит спокойно, словно уже всё решил. Его спокойствие страшнее крика. – Этот брак нужен семье. И он состоится, несмотря ни на что.
Я чувствую, как холод поднимается по спине. Смотрю на брата, Валид качает головой, словно сам не знает, как решить этот ребус, заданный отцом. Уговаривать его одумать бессмысленно.
– Ты... ты не можешь…
– Могу, – перебивает. – И сделаю. Проблемы с невинностью, – усмехается с ядом, – поправимы. Врачи всё подлатают. Я уж договорюсь. Главное, чтоб сама не болтала мужу о своем позоре.
Валид отступает на шаг, явно поражён словами, но и он не вмешивается. Хотя мог, ведь глава семьи, ведь имеет вес, но против отца не решается выступить. Он лишь потрясенно смотрит то на меня, то на отца.
– Пока свадьба не сыграна, – продолжает отец, – ты никуда не пойдёшь. Ни на учёбу, ни за порог. Будешь дома под замком. И телефон тоже заберу. Сама привела нас к позору, сама и будешь сидеть, пока мы твою грязь не отмоем.
Я качаю головой, дыхание сбивается. Это какое-то варварство. Прошлый век, будто бы мы не в двадцать первом столетии, а в смутное, мрачное время, где женщин запирают, как скот, а честь важнее души. Все вокруг давно свободные люди, делают выбор, любят, ошибаются, живут... Но не здесь. Не в этом доме. Видимо, отголоски далёкого прошлого всё ещё гудят в голове отца, как неутихающий колокол. И каждый его удар – это приговор.
Я поднимаю взгляд на Валида, надеюсь, что хотя бы он… хотя бы он встанет между мной и этим безумием. Но он виновато опускает голову, не смотрит на меня. Прячется взгляд будто все может перечеркнуть, разрушить мир, если он лишь встретится с моим.
Моё сердце падает вниз, разбивается на тысячи осколков. Я – одна. Совсем одна. Среди родных стен, в доме, где меня знали с первых шагов, теперь мне не найти ни капли защиты. Лишь решётки из долга, долга, который я никому не обещала.
– Папа… пожалуйста…
– Если хоть шаг в сторону, – прерывает он, подходя вплотную, – если посмеешь ослушаться, сгниёшь в подвале, как прокажённая. Я лично прослежу.
У меня подкашиваются ноги. Не от страха. От ужаса того, как легко моя семья, моя кровь. ставит меня на место вещи. Торг. Контракт. Чистота. Все по договорённости. Любовь – под запретом.
– Ты убьёшь меня, если сделаешь это, – шепчу я. – Своими руками.
Отец поворачивается к двери, делает несколько шагов, взявшись за ручку, поворачивает голову и тихо произносит:
– Ты умерла в тот момент, когда перешла черту.
16 глава. Кровь за любовь
Ночь прошла отвратительно. Я ворочался до рассвета, не находя себе места, то сбрасывая с себя одеяло, то вновь натягивая его до подбородка. Тревога внутри росла с каждой минутой молчания Рании. Я понимал, головой понимал, что если бы Рания могла, она бы давно уже вышла на связь. Она бы написала, позвонила, прислала хоть какое-то весточку, даже пустое сообщение. Но ничего. Пустота.
Сначала я убеждал себя, что рядом кто-то из её семьи, и она не может. Потому подумал, что возможно она устала после нашей свадьбы, отдыхает, спит. Мне нужно только подождать. И все же никак не могу себе простить, что отпустил ее домой, к ее родным. Это была плохая идея. И чем ближе был рассвет, тем отчетливо осознавал, что план пошел не по плану. А я ведь знал, что так будет. Знал и позволил ей уйти туда, где её ждали не с любовью, а с цепями. Позволил, потому что поверил. Потому что она так уверенно смотрела в глаза и говорила, что всё будет хорошо. Потому что я хотел ей верить. А теперь задыхаюсь от этой веры.
Я не сомкнул глаз. Лежал с открытыми глазами, смотрел в темноту, пока потолок не стал серым от наступающего утра. Потом сел на кровати, провёл ладонью по лицу и встал. Всё внутри будто стянуло тугой лентой – тревога, злость, вина и страх слились в один пульсирующий ком.
Холодный душ, будничные утренние манипуляции, после спускаю на первый этаж. Тихо. Пахнет свежим хлебом и еще чем-то вкусным. Иду в столовую. В нашем доме ничего не меняется. Всё по часам. Завтрак – святое. На нём обязаны быть все, кто в доме. И если ты не спустился к столу, значит либо ты уехал, либо умер. Других причин здесь не существует.
Я почти машинально захожу в столовую, вижу во главе стола деда, поглощенного за чтением утренней прессы. Эрен сидит по правую руку от деда с отсутствующим видом, по левую сторону мое место, однако рядом со мной стул занят. И мои губы сами по себе растягиваются в приветливую улыбку. Тикающая внутри бомба, готова в любой момент взорваться от напряжения, на мгновение перестает отсчитывать секунды.
– Эльхан, когда ты вернулся? – обхожу стол, сдерживая порыв подбежать. Он поднимается навстречу, даёт себя обнять – редкость, ведь он никогда не был любителем телесных проявлений.
– Буквально пару минут назад, – отвечает спокойно, мягко, – как раз успел к завтраку.
Он улыбается, и мне хочется стиснуть его крепче, прижать к себе, как в детстве, когда он был худеньким мальчишкой с вечно тёплыми руками. Скучал. Но вспоминаю – нельзя. Его нужно беречь. Осторожно отпускаю, ощущая, как в груди поднимается волна тёплой тревоги – та, что всегда живёт рядом с ним.
Поворачиваюсь и замечаю, что даже Эрен, вечно хмурый и собранный, тоже улыбается. Эльхан всегда умел размягчить нас. Он – наше солнце. Наш малыш. Даже если этому «малышу» уже двадцать, и он вырос в мужчину – тихого, замкнутого, с печальными глазами, в которых будто бы всегда отражается чужая боль.
Команды садиться нет, но дед смотрит на нас так выразительно, что мы молча занимаем свои места. За столом стоит тишина, только звяканье посуды и негромкое дыхание наполняют пространство. Я поворачиваюсь к Эльхану, будто невзначай, но внутри на самом деле жажду услышать его голос.
– Как у тебя дела в Штатах? – спрашиваю тихо. – Есть какие-то планы? Думаешь возвращаться?
Он слегка улыбается, привычно отшучивается:
– Поживём – увидим. Времени ещё много.
Пожимает плечами, будто не придаёт значения вопросу, но я-то знаю, как он обдумывает каждое слово. Я улыбаюсь в ответ, не из вежливости, а потому что сердце наполняется тёплым чувством. Он и правда совсем взрослый. Незаметно вырос. Становится мужчиной, несмотря ни на что. И мне так хочется, чтобы у него всё получилось. Во всём – в учёбе, в жизни, в любви. Чтобы ни один день не приносил боли.
А мы... мы сделаем всё, чтобы так и было. Я, Эрен, Эрлан – втроём. Мы встанем стеной, если понадобится. Потому что он наш младший. Наш самый светлый. И за него мы всегда будем держаться, как за солнце в пасмурный день.
– Эмир, какие у тебя сегодня планы? – дед поднимает на меня свой цепкий, внимательный взгляд, и я на долю секунды застываю, будто на допросе.
В голове пусто. Расписание на сегодня я не открывал, не до того было. Всю ночь метался от одной мысли к другой, и с первыми лучами солнца меня вовсе отпустило, но не в спокойствие, а в пустоту. И вот теперь, под суровым взглядом деда, я судорожно перебираю в уме возможные дела, за которые можно спрятаться.
Он не терпит праздности. Для него безделье – это почти что преступление. Он сам не позволял себе отдыхать даже в минуты боли, и от нас требует того же. У каждого должен быть фронт. Поле, где ты решаешь, двигаешь, добиваешься, исправляешь.
– Нужно поехать на площадку, посмотреть, как продвигается объект в Старом районе, – наконец выдаю сдержанно, и сам удивляюсь, как уверенно это прозвучало.
Дед на миг задерживает взгляд, будто сканирует – врет или правда. Но, видимо, находит в моих глазах достаточно убежденности, потому что лишь слегка кивает.
– Не забудь заехать к Магомеду. Он говорил, что ты ему так и не дал ответ по встрече с инвестором.
– Заеду, – спокойно отвечаю, хотя внутри всё еще не отпускает тяжесть. Я бы с радостью сегодня вообще никуда не ехал. Закрылся бы где-нибудь, чтобы просто… переварить всё. Но это не про нас. Не в этой семье. Эмоции потом. Сначала – дело.
– И не ходи к дому Атаевых, – бросает дед, будто между прочим, поднимая к губам чашку с чаем. Но взгляд не между прочим. Взгляд – как камень на грудь, тяжелый, непреклонный.
Я выпрямляюсь, как по команде, будто инстинктом считываю вызов. Подбородок взлетает, губы сжимаются в тонкую линию, пальцы сжимаются на коленях, и я чувствую, как ногти впиваются в ладони. Не отвечаю – жду, даю шанс одуматься, перефразировать. Но он не собирается.
– У них сегодня праздник, – повторяет дед спокойно, но за спокойствием – глухая гранитная решимость, как в день, когда выносились приговоры.
– Праздник?.. – голос мой глухой, почти не мой, слова словно застревают в горле, а грудь будто сдавили тисками. – Какой?
Молчит. Отхлёбывает чай. И это молчание громче любых слов. Мне хватает выдержки сохранить на лице беспристрастную маску, отточенную за годы жизни под прицелом взглядов деда. Медленно режу хлеб, беру кусок сыра, ем – и всё будто механически. Еда встает поперек горла, но я глотаю, как солдат пилюлю перед боем. Мне нужно сохранить лицо. Не сорваться.
Когда дед, наконец, встает и уходит в кабинет, тишина за столом становится чуть легче. Будто снимают невидимый груз с плеч, но расслабиться я не могу. Внутри все кипит. Я тут же достаю телефон, набираю сообщение:
«Асхад. Срочно. Что происходит у Атаевых? У них гости. Похоже, сватовство. Проверь. Немедленно.»
Сердце бешено колотится. Я почти уверен, что знаю ответ, но надеюсь, что ошибаюсь. Хочу ошибаться. Хочу, чтобы это была дурацкая догадка, не более. Ну чувствую правду. Внутри уже темнеет, сгущается, как гроза над горами.
Эльхан говорит что-то про погоду, я киваю, выдавливаю из себя тёплую улыбку. Брат не должен видеть, как меня сжирает изнутри мои эмоции. Его порок сердца делает его уязвимым, а он не должен тревожиться. Не сегодня.
Эрен, напротив, молчит. Его глаза внимательно изучают меня из-под нахмуренных бровей. Он всё понял. Всё считал. Не первый год он мой брат. Но тоже не говорит. Просто прищуривается, будто предупреждает: Держи себя в руках. Не взрывайся.
Поздно предупреждать. Внутри уже раскаляется. И если мои подозрения верны, остановить меня не сможет даже он.
Асхад долго не отвечает, но я уже и не жду. Ответ мне не нужен, я его чувствую кожей, каждым нервом, каждой больной мыслью, которая не даёт выдохнуть и стучит в висках. Всё и так ясно. Дед ничего не говорит просто так. Это не предупреждение – это приговор. Осталось только исполнить. А он, старый волк, будто бы любя, ткнул меня носом в мою слабость – в мои чувства. И тут же дал понять, что чувства – это личное, а род – это общее. А общее – важнее.
Он видел, как я напрягся. Он это сказал намеренно. Зная всё. Про нас. Про никах. Про то, что я не отпустил. Никогда и не отпущу. И всё равно, как ни в чём не бывало, объявил о празднике в семье Атаевых. Потому что чувства, которые во мне, в нашей семье ничего не стоят. Потому что договор дороже любви. А любовь… пусть задыхается в груди, ломает рёбра, рвёт сердце – это твоя личная боль. Разбирайся сам. Но не мешай старшим вершить судьбы.
Никах отменить нельзя. Не только по религии. По справедливости. По совести. Рания моя жена. И если кто-то решил, что сможет назвать её своей невестой, я просто приду и напомню, чья она. Потому что иначе нельзя. Моя жена она только моя. И принадлежит только мне.
Возле дома Атаевых действительно полно машин. Праздник на весь мир. Нарядные женщины, усыпанный лепестками двор, музыка, разносящаяся по улицам – всё говорит о торжестве. Весёлое, шумное лицемерие. Я сижу в машине через дорогу, не двигаюсь. Пока. Смотрю, как отец Рании разгуливает по двору с гордо поднятой головой – он, наверное, давно ждал этой минуты. Помолвка с Дайсаровым – его билет в высшую лигу. Статус, вес, уважение, страх. Всё, чего он хотел. Всё, за что он готов отдать… даже дочь. Даже её свободу.
У Дайсаровых свои причины. Этот союз – не про чувства, не про молодую пару, не про счастье. Это торговля. Контракты без бумаги, скреплённые кровью и фамилиями. Несколько складов, находящихся под управлением Атаевых, давно греют глаз старшему Дайсарову. С Ранией в качестве невестки – они получают к ним ключ. Бизнес как искусство. Как война. Всё просчитано.
А я… я просто сижу. И во мне нарастает не гнев даже – нет. Что-то глубже. Горячее. Застилающее разум. Потому что это не сделка. Это моя жена. Невесту, возможно, можно оспорить. Но жену… не отдают. Ни за какие склады, ни за статус, ни за лица, изображающие радость, пока кто-то ломается изнутри.
Я смотрю на дом. И знаю – я туда войду. Нужно дождаться момента, и я умею ждать. Чувствую себя хищником, затаившимся в тени, наблюдающим за своей добычей. Не ради забавы. Ради спасения.
Радость и смех, доносящиеся из открытого двора, раздражают до скрежета в зубах. Все эти нарядные гости, притворные улыбки, пожелания «счастья молодой паре» – всё это ложь. Они празднуют предательство. Они чествуют сделку, в которой Рания – товар.
Крепко сжимаю мобильный телефон. Он вибрирует в руке – раз, потом ещё раз. Долгие, назойливые вызовы. Я не смотрю, кто звонил. Не хочу слышать ни уговоров, ни предупреждений. Сейчас – только тишина внутри и ярость по венам.
Медленно выдыхаю. Движение в доме становится суетливее. Пора. Я знаю, когда наступает момент. Выхожу из машины. Выпрямляю плечи. Шаг уверенный, твёрдый, как будто я гость. Как будто мне здесь рады. Стараюсь придерживаться тени, чтобы гости не сразу меня узнали. Благо людей слишком много, легко затеряться. Однако на проходе один из родственников Дайсарова смотрит с удивлением. Узнаёт. И застывает. Я не даю ему времени прийти в себя, прохожу мимо, как буря сквозь открытые окна.
Слышу голос муллы. Голоса родителей. Смех. И звон – звон браслетов, что она терпеть не может. Значит, заставили надеть. Я не чувствую ни ног, ни рук, когда врываюсь в гостиную. Всё в одно мгновение: люди оборачиваются, кто-то ахает, кто-то вскрикивает.
Мои глаза тут же находят Ранию. Она в красивом нарядном платье пудрового оттенка. С прической, макияжем, который не скрывает того, как она побледнела, увидев меня. Мне кажется, что она сейчас упадёт. Но держится. И даже не моргает. Наши взгляды сцепляются, и я стараюсь передать ей всё, что копилось внутри эти дни – ты не одна. Я здесь. Ради тебя. Ради нас.
Она тянется в мою сторону, на автомате, будто тело знает раньше разума. Но мать Рании вцепляется в её руку с остервенением, словно хватаясь за последнюю ниточку власти. Отец уже на ногах, лицо перекошено, что-то орёт – угрозы, приказы, проклятия, но всё это тонет в моём пульсе. Вижу, как Рания резко подаётся вперёд, вырывается из мёртвой хватки матери и делает шаг ко мне. Сердце выстреливает в грудной клетке. Она идёт. Выбирает меня. Среди всех – меня.
– Рания! – выкрикивает кто-то из старших Дайсаровых, но она уже бежит. Я на шаг вперёд, руки распахнуты, как щит. Мы встречаемся в центре зала, и в эту секунду я чувствую – ни за что больше не отдам.
– Эмир… – она задыхается. – Ты… ты пришёл.
– Конечно, пришёл, – тихо отвечаю. – Ты моя жена.
И тут всё рушится. Мужчины кидаются ко мне. Кто-то хватает за грудки. Кто-то кричит, что я с ума сошёл, что это позор. Кто-то из Дайсаровых первым замахивается. Я не думаю, просто реагирую. Быстро, чётко, как учили. Удар короткий, резкий и человек падает. Вижу, что это несостоявшийся жених валятся у ног.
– Уведите его! – вопит кто-то. – Вызовите полицию!
Замечаю, как один из мужчин семьи Дайсарова бежит ко мне. В руке у него нож. Он бежит слишком быстро, я успеваю отпихнуть Ранию и перехватить его за руку. Мы падаем вместе, боремся, и я чувствую, как сталь царапает кожу на боку. Обжигающая боль, но я не сдаюсь. Переворачиваю, бью головой нападавшего об пол. Он стихает.
Руки в крови. Люди вокруг в панике. Визг женщин, кто-то кричит «убийца», кто-то кидается за телефоном, кто-то снимает. А я стою, держу Ранию за руку. Она вся в слезах, но лицо упрямое, как у матери. Она уже не дрожит.
– Пошли, – говорю, тихо, и она кивает.
Мы бежим сквозь гостей. Мы вырываемся на улицу. Машины. Сигналы. Люди сбегаются. Кто-то кричит, что вызовет полицию. Кто-то уже снимает на телефон. Меня это больше не волнует. Я бросаю взгляд назад, на двери, в которых уже появляются мужчины с перекошенными лицами.
– Эмир! – доносится чей-то голос. – Ты перешёл черту!
На бегу достаю ключи от машины, открываю и сажаю Ранию. Сердце колотится в груди, руки в крови – своей и чужой. Я чувствую, как сзади бегут, кричат, но двери уже захлопнуты, двигатель ревёт, машина срывается с места, оставляя после себя пыль.
Мы едем некоторое время молча, все еще не веря, что сбежали. Что вырвались. Что оставили за спиной не просто зал, наполненный родней, а целый мир, выстроенный из страха, власти и чужих решений. В груди гудит адреналин, в ушах стучит кровь. Словно только что выдернули гранату, и теперь мы в тишине, в пустоте, между взрывом и эхом.
Город остается позади, дороги пустеют. Виднеются горы на горизонте. Я сбавляю скорость. Руль держу крепко, руки еще не отошли от драки. Спина горит от напряжения. Бок ноет. В груди то же. Как будто всё разом.
Я краем глаза смотрю на неё. Рания сидит, вытянувшись, будто стержень в ней выпрямился, но кулаки белые. Губы поджаты. Плечи дрожат еле заметно. И только слёзы, одна за другой катятся по щекам, тихо, без всхлипов. Это не страх. Не паника. Это сброшенная тяжесть. Это боль, застывшая под кожей, наконец нашедшая выход. Она жива. Со мной. И, чёрт побери, это всё, что сейчас имеет смысл.
