Текст книги "Эмир. Его одержимость (СИ)"

Автор книги: Валентина Кострова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

21 глава. Попытка-пытка

– Эмир, зайди ко мне в кабинет, – коротко бросает дед, вставая из-за стола. Его походка – быстрая, уверенная, почти марш. Он проходит мимо нас с Эреном, ни на кого не глядя, скрывается за дверью, не дожидаясь реакции. Как всегда без лишних слов, без права на отказ.

Я перехватываю на себе взгляд Эрена – вопросительный, немного напряжённый. Он приподнимает бровь, чуть наклоняется вперёд, как бы беззвучно спрашивая: «Что происходит?»

– Без понятия, – шепчу, пожимая плечами. – Сам в шоке.

Мне самому не нравится эта внезапная приватность. У нас не тот тип семьи, где любят разговаривать один на один без весомого повода. А если зовёт дед, значит, разговор будет либо тяжёлым, либо судьбоносным. И ни то, ни другое меня не радует. Личные беседы с ним всегда как холодный душ. Отрезвляют, ломают или выстраивают заново. Но чаще всего бьют по самому уязвимому.

Сколько раз он ставил меня на ноги, когда я падал. Сколько раз вытаскивал, когда я хотел остаться на дне. Его слова резали до боли, но всегда попадали точно в цель. Он делал из нас мужчин, даже тогда, когда мы, по сути, были ещё детьми. Родители своей смертью словно передали эстафету ответственности именно ему, и он не подвёл.

Я злюсь на него. Часто. За холодную жёсткость, за вечную требовательность, за то, что нас с братьями никто не спрашивал, чего мы хотим. Нас воспитывали, как воинов. Нас растили, как фундамент семьи. И я злюсь за это. Потому что во мне было другое – живое, горячее, любящее. А ему, кажется, всё равно, что там в душе бурлит, главное держать достойно в своих руках фамилию и дело.

Но и благодарен я ему. До боли. Потому что без него нас бы не было. Ни наших достижений, ни нашей силы. Он был броней, щитом, опорой. Жертвовал собой, своей жизнью, своими чувствами ради нас. Ради имени, ради семьи. У него не было личного счастья, зато у нас было детство без страха.

Его приоритеты ясны и просты: семья, дело, город. Всё остальное потом. Иногда я думаю, что и я стал таким. И понимаю, что всё во мне противится быть именно таким. Я живу по его правилам, но внутри до сих пор остаюсь тем, кто в первый раз влюбился и хотел выбрать своё, а не продуманное для него поколениями.

В кабинете тихо, светло и свежо. Замечаю приоткрытое окно. Сажусь на стул возле стола и внимательно смотрю на деда, а он на меня. Несколько секунд мы будто пытаемся понять мысли друг друга, но никто не дает себя считать. Первым отводит взгляд в сторону дед, что-то достает из кожаной папки и протягивает мне конверт. Я с замешательством беру его, открываю и сразу же поджимаю губы. У меня совершенно нет желания смотреть содержимое, но заставляю себя сделать хотя бы вид, понимая, что не отстанут.

Три фотографии разных девушек. Я кладу конверт на колени, не доставая фотографий, только краем глаза успеваю заметить: одна – блондинка с карими глазами, другая – смуглая с длинной косой, третья – с яркой помадой и взглядом, полным уверенности. Все как на подбор. Подобраны с умом, с прицелом на "подходящую партию". Всё, как дед любит: проверенные семьи, надёжные девочки, беспроблемное будущее.

Он молчит. Не торопит. Но я чувствую, что ждёт моего решения. Это молчание давит сильнее, чем крик. Он умеет ждать, знает, как держать паузу, чтобы заставить человека говорить самому.

– Это обязательно? – тихо спрашиваю, без вызова, просто устав.

– Ты глава города, Эмир. Пора укреплять тылы, – спокойно отвечает он, словно речь идёт не о моей личной жизни, а о смене шин на служебной машине. – Женись. Устрой быт. Пора строить будущее. Люди должны видеть в тебе серьезного человека с крепкими семенными принципами.

– Я уже построил. Город – моё будущее, – сухо бросаю, взглядом всё ещё сверлю конверт. Он жжет руки, оставляя невидимые ожоги. – Или этого недостаточно?

Он поджимает губы. Не сердится. Просто смотрит, как будто видит во мне кого-то другого. Может, того мальчика, что когда-то рыдал ночами, или того внука пятилетней давности, что едва не умер из-за любви. Но говорит жёстко:

– Город не согреет тебя зимой, Эмир. И не подаст воды, когда ты будешь задыхаться. Дом – это не стены и кресло мэра. Дом – это женщина, дети, семья. Ты закрыл сердце, я понимаю. Но нельзя быть пустым слишком долго. Иначе однажды не останется даже боли.

Я сжимаю конверт сильнее. Так, что слышен хруст. Пять лет назад я тоже держал в руках бумагу – справку о выписке. С похожим безразличием. И тоже притворялся, что мне не больно.

Делаю очередное усилие над собой и смотрю фотографии, как на список неотвратимого будущего. Как будто передо мной не лица девушек, а чертежи будущей сделки, где я – просто переменная, инструмент, способ укрепить позиции семьи. Ничего нового. Всё как всегда.

– Познакомишься. Посмотришь, кто тебе ближе, – голос деда ровный, без нажима. Но я знаю: выбор не оспаривается. Выбрать можно, отказаться – нет.

Я молчу. Никак не комментирую. Складываю фотографии обратно в конверт, аккуратно, будто они действительно что-то значат для меня. Хотя на самом деле мне от них пусто. Я не чувствую к этим девушкам ничего. Даже раздражения. Просто пустота, с которой я научился жить.

– Я подумаю, – произношу глухо и поднимаюсь. – Только не сейчас, ладно?

Он кивает. Не настаивает. Потому что знает – если я сказал «подумаю», значит, точно не выберу никого из списка.

Я кладу конверт обратно на стол – небрежно, будто это просто бумаги, а не чужие жизни, чьей-то надежды, чьё-то «навсегда». Но внутри всё по-другому. Внутри грохочет злость. Не на деда. На себя. На жизнь. На то, что мне вообще приходится об этом думать.

Они все забыли. Думают, время прошло, значит, всё должно быть стерто. А я каждую ночь вижу её лицо. И каждый раз, когда слышу женский смех в коридоре мэрии – невольно надеюсь. Вдруг это она. Как идиот. Как мальчишка. Через пять лет. Я не жениться не могу. Я дышать без призрака не научился.

***

В ресторане немноголюдно. Тихий фоновый джаз, звон бокалов, размеренный гул разговоров. При моем появлении на несколько секунд возникает тишина. Едва заметная, но ощутимая. Люди узнают меня. Кто-то задерживает взгляд, кто-то опускает глаза, как будто боится быть пойманным за наблюдением. Это вечное чувство: ты не просто человек, ты фамилия. Статус. Вес, за который ты не просил, но который обязан нести.

Я прохожу мимо столиков, не обращая внимания на взгляды, и сажусь за стол в стороне от основного зала. Такое расположение не случайность. Всё просчитано: не уединённо, чтобы не вызвать лишних пересудов, но и достаточно отстранённо, чтобы дать ощущение приватности. Вроде всё по правилам. Вроде всё правильно.

Я согласился на предложение деда – встретиться с одной из девушек. Мы сошлись на компромиссе: один раз. Он пообещал, что если ничего не выйдет, он больше не будет поднимать тему моей женитьбы. По крайней мере, в ближайшее время. Конечно, я понимаю – это отсрочка, не освобождение. Он всё равно вернётся к этому разговору. Не умеет оставлять вопросы открытыми. Особенно когда речь идёт о наследии, о семье, о будущем рода.

Официант молча приносит бутылку воды и бокал, кивает. Я благодарен за молчание. В такие моменты хочется тишины. Даже от самого себя.

Я ловлю своё отражение в стекле: спокойный, собранный, непроницаемый. Привычная маска. Но внутри меня всё бунтует. Я чувствую, как с каждым шагом, приближающим к этой встрече, во мне нарастает отторжение. Не к девушке – она, скорее всего, ни в чём не виновата. А к самому факту, что мне снова нужно играть чью-то роль. Быть не собой. Быть тем, кем от меня ждут. Жаль, что дед не просит понять. Он просит соответствовать.

Подношу бокал воды к губам, делаю глоток, чтобы занять руки, не показать, что напрягся. А потом просто сижу. Смотрю на вход. Считаю секунды до её появления. И думаю, не слишком ли я изменился за эти пять лет, чтобы вообще быть способным на что-то похожее на «нормальное» знакомство. Может, это я стал тем, к кому невозможно приблизиться.

Я замечаю её, как только она входит. Высокая, с прямой осанкой, уверенная походка. В ней нет робости. И даже лёгкая запоздалая улыбка официанту кажется скорее вежливым жестом, чем попыткой понравиться. Волосы каштановые, свободно распущены по плечам. Приближаясь к столу, я замечаю, что ее зеленые глаза ловят свет, будто стекло с изумрудным отливом. Она при виде меня, сдержанно улыбается, не опуская взгляда.

– Эмир? – уточняет, хотя сомнений у неё явно не было.

Я встаю, вежливо киваю, и мы обмениваемся рукопожатием. Холодные пальцы, но хват уверенный. Она садится напротив, оглядывает ресторан – бегло, будто делает выводы.

– Мариам, – произносит она. И тут же чуть прикусывает губу. – Но за семь лет в Питере к Мариам почти никто не обращался. Так что, если не против, можно просто Маша.

– Маша, значит. Хорошо.

– Родители настояли на встрече. Говорят, пора. Возраст, все дела, – она пожимает плечами. – Я не горю. Честно. Но мы договорились, что один раз можно попробовать. А там как пойдёт.

Я тихо усмехаюсь. Слишком знакомо. Во мне поднимается что-то странное – не злость, нет. Даже не раздражение. Скорее, горькая солидарность. Как будто глядя на неё, я в первый раз вижу снаружи свою собственную ситуацию. И это странно… неуютно. В нас обоих одна и та же ломка: хочется свободы, но чувство долга душит сильнее. Мы вроде бы взрослые, но наши судьбы по-прежнему решают другие.

Я смотрю на Машу и понимаю, что она в этой игре пешка не меньше моего. Просто фигура с другим цветом. И вот это знание внезапно обезоруживает. Я привык быть среди женщин тем, кто выбирает, кого хотят. А здесь никто не хочет. Ни я, ни она. Оба сидим за этим столом не по зову сердца, а потому что нас тихо, вежливо, но настойчиво подталкивают.

Это злит. Не на неё, не на деда. А вообще, на весь этот хрустящий, древний, закостенелый порядок, где важнее не с кем ты идёшь по жизни, а какую фамилию потом напишут в контракте. Нас как будто заранее нарезали на куски и пытаются сложить в «выгодную» картинку, забыв спросить, чего мы сами хотим.

Но, вопреки этой злости, я чувствую уважение. К ней. За то, что пришла. За то, что честно сказала, что не горит желанием, но попробует. Потому что семья. Потому что не хочется ссор. Потому что одна попытка – не катастрофа. Это честность. И она мне нравится. В ней попытки выглядеть не собой, жеманства. Только усталость и внутренняя стойкость. Она не ломается, не жалуется. Просто идёт, как и я. По тем правилам, которые не выбирала. И в этом, черт возьми, мы похожи куда больше, чем я ожидал.

– У нас с тобой, похоже, схожая мотивация.

– Правда? – поднимает бровь.

– Да. Мне тоже пообещали, что если не сложится, больше не будут трогать эту тему. Хотя мы оба понимаем, что это временно. Они просто делают паузу, не отмену.

Она улыбается. Впервые по-настоящему и иронично. В этой улыбке нет кокетства, нет позы. И это, пожалуй, первое, что цепляет. За ней не тянется тень притворства. Не пытается понравиться. Не прогибается под ожидания, даже если согласилась на эту игру.

– Я по профессии стоматолог, – говорит она, листая меню. – Хотела остаться в Питере, но родители…

Она не заканчивает, я понимаю без слов. Мне становится немного душно, хотя в помещение хватает воздуха. Просто вспомнил Ранию. Вспомнил, как она вынуждена была вернуться домой. И зачем я только позволил ей уехать тогда…

– Они хотят, чтобы ты была рядом. Так безопаснее, спокойнее для них. А ты – хорошая дочь.

Она с удивлением смотрит на меня, чуть приподнимая брови. И только сейчас я по-настоящему замечаю её глаза – зелёные, глубокие, будто из тёплой, спокойной сказки. Такие, что цепляют неяркой красотой, не броскостью, а каким-то спокойным светом. Необычные. Очень живые. В них нет притворства, нет игры – только искренний интерес и лёгкая настороженность.

Я ловлю себя на мысли, что если в них смотреть слишком долго, можно потерять голову. Не от влюблённости, нет. А от желания понять, что там, глубже, за этой спокойной оболочкой. Они как лес в тумане: не видно, куда ведёт тропа, но почему-то хочется туда идти.

Они завораживают. Зачаровывают. Не магией – настоящестью. И это пугает, потому что я давно отучился видеть женщин такими. Настоящими. Уязвимыми и сильными одновременно. Большинство давно носят броню. А она, похоже, ещё не успела – или устала её носить.

Может, поэтому я, впервые за долгое время не хочу уходить из-за стола. Не спешу. Просто сижу и смотрю. И слушаю. И будто выныриваю из привычной глухоты, в которой жил последние годы.

– Ты быстро читаешь людей. Или у нас и, правда, слишком похожие истории?

– У нас с братьями дед – главный в семье. С тех пор как погибли родители, он стал всем. И теперь… просто так не уехать. Не отказаться. Мы часть его системы.

– Я понимаю, – тихо говорит она. – Мой отец тоже держит нас на коротком поводке, просто в других масштабах. И даже не в целях зла, а потому что верит, что так будет лучше для нас. Мы – их проект. Только человеческий.

Я непроизвольно улыбаюсь. Что-то в ней... узнаваемое. Настоящее. В ней нет страха перед тем, кем я являюсь. И ещё – она медик. Как Рания. Это бьёт по нерву. Глухо, будто напоминание, от которого не спрятаться. Не сравнение, просто… тень прошлого в том, как она держится, как говорит, как смотрит в глаза, не избегая. И ловлю себя на мысли, что не хочу, чтобы этот вечер закончился слишком быстро.

22 глава. Прошлое на расстоянии вытянутой руки

После окончания рабочего дня я еду не домой, а к парку. Паркуюсь в разрешенном месте, разглядываю гуляющую толпу и замечаю Машу. Ждет. Стоит у входа, кутается в легкий кардиган, будто действительно прохладно, хотя на улице тёплый вечер. В руке булка. Та самая, которую мы стабильно покупаем, чтобы покормить уток в пруду. Пару раз я предлагал сам принести, но она только отмахивалась, считая булку своей традицией, с меня лишь бутылка воды. Мы часто гуляем долго по парковым дорожкам подальше от людей.

Выхожу из машины, некоторые люди узнают, кивают. Я тоже киваю. При моем приближении Маша улыбается, смущенно заправляет волосы за ухо. Кивает мне. А потом мы идем рядом. Молча. Мимо тех, кто выгуливает собак, мимо парочек, родителей с детьми. И просто гуляющих. Здесь никого не смущает то, что мы не держимся за руки. Не улыбаемся наигранно. Мы просто идём рядом. Как будто так и надо.

Подходим к пруду. Уточки, как всегда, выныривают к нам из зарослей и привычно ждут, пока кто-то что-то бросит. Мы сидим на деревянной скамейке, с трещинками и облезшей краской. Маша рвёт булку на мелкие куски. Я наблюдаю.

– В Питере у меня был парень, – внезапно откровенничает она, не глядя на меня. – Не сразу всё закрутилось, но потом… я думала, что всё серьёзно. Думала, что у нас будет совместная жизнь после выпуска. А он просто… – она делает паузу. – Он изменил. С девочкой с нашего же потока. Узнала от других. Он даже не пытался оправдаться.

Я не отвечаю. Молчу. Просто смотрю, как она бросает очередной кусочек хлеба в воду. Тихо, почти медленно, будто за каждым движением – воспоминание, за каждым жестом – боль, с которой она уже научилась жить.

Меня вдруг пронзает странное чувство – смесь уважения, сочувствия и чего-то очень личного. Она не давит, не умоляет, не жалуется. Просто говорит, как есть. И этим, наверное, задевает сильнее, чем любая исповедь со слезами.

Я ощущаю, что она – живая. Настоящая. С разбитым сердцем, но не сломанная. И в какой-то степени, она становится мне ближе. Потому что я, как и она, умею прятать боль так, чтобы никто не догадался.

– Я не из тех, кто ждёт извинений, – добавляет она чуть тише. – Просто поняла, что возвращаться в Питер больше не хочу. Там, кроме знаний и боли, ничего не осталось.

Она поворачивается ко мне, и я впервые за вечер смотрю ей в глаза. Те самые зелёные, в которых можно утонуть. Но сейчас в них только принятие. Без давления. Без жалости. Она будто ждет, что я сейчас поведаю свою личную трагичную историю.

Я не знаю, что сказать. Потому что история Рании – это не просто «предательство» или «боль». Это рана, которая до сих пор кровоточит. Но я чувствую благодарность Маше. За то, что она не лезет в мою душу. За то, что не копается, как другие пробуют. Что не пытается всё прояснить, расставить по полочкам. Потому что в моей голове сплошной хаос. Там нельзя ничего разложить аккуратно. Понимаю, что она в курсе о моей личной жизни. Наверное, ей мама иль сестра, а может соседская тетушка в красках рассказала, какие страсти кипели в городе. Я поднимаю взгляд от сытых уток и произношу:

– Спасибо, что не спрашиваешь.

– Когда будешь готов – сам расскажешь.

Потом мы просто сидим. До темноты. До того момента, когда утки уплывают спать, а в парке включают тусклые фонари. Нам не нужно много слов. В этой тишине больше доверия, чем в чьих-то признаниях.

– Становится прохладно, – Маша зябко передергивает плечами, кутается в кардиган и прячет руки между коленями.

– Может, заедем чайку где-то попьём? – её голос звучит непринуждённо, но в глазах ожидание.

Я киваю, почти автоматически смотрю на часы, мысленно перебирая, что сейчас вообще открыто. Вечер перед выходными, большинство уютных мест будут переполнены, а я не из тех, кто любит людные кафе, особенно с кем-то, кто… кого пытаешься к себе подпустить, но не пускаешь.

– Можем заехать ко мне, – добавляет она почти буднично. – У меня вкусный чай… и свежий сливовый пирог. Ты вообще ешь сливы?

– Серьёзно? – удивлённо поднимаю брови.

Маша не похожа на тех, кто делает тонкие намёки или выстраивает соблазны. Всё, что она говорит – просто, искренне. Без подводных камней. Но всё равно её предложение выбивает из равновесия.

Молчание зависает между нами. Не неловкое, скорее осмысленное. Я чувствую, как напрягается всё внутри. Мы ведь взрослые люди. Я – мужчина, она – женщина. Ужин на её территории, поздний вечер, чай и пирог – всё это может быть невинным… а может стать поворотной точкой. Или ошибкой. Особенно если нет ясности, что происходит между нами.

Почти месяц. Мы гуляем, разговариваем, смеёмся. Мы кормим уток. Обсуждаем погоду, работу, книги. Иногда – чуть больше. Иногда – слишком мало. Всё слишком аккуратно, слишком нежно, слишком безопасно.

Знаю, что мой дед ждёт, когда я определюсь. Что Маша, вероятно, уже слышала от родителей: «Хватит тянуть. Он нормальный парень. У него семья, имя, стабильность. Не вздумай упустить». Всё это я вижу по взглядам. По лёгким вздохам. По тому, как она иногда замолкает, когда разговор уходит в сторону будущего.

Но я не хочу. Не сейчас. Не в этом состоянии. Я всё ещё не распаковал свою боль. Не расставил точки в прошлом. И если для того, чтобы сохранить нынешнее равновесие, мне придётся отказаться от Маши – я сделаю это. Без истерик. Без внутреннего надрыва. Просто сверну на этом повороте. Слишком привык терять. Слишком рано научился не держаться.

Я смотрю на Машу. Она жмётся от вечерней прохлады, слегка поёживается, но не торопит. Не настаивает. Просто ждёт.

– Пирог, говоришь?.. – тихо спрашиваю. Она улыбается, немного грустно, но по-настоящему.

– Там много слив. Прямо с косточками.

И я понимаю, что это не приглашение к близости. Это просто приглашение к доверию. Именно поэтому мне становится ещё тяжелее.

– Пирог?.. – повторяю, будто взвешиваю слово. Маша не отвечает, только чуть склоняет голову набок, как будто даёт мне пространство подумать.

Я глубоко вздыхаю. Это не про пирог. И не про чай. Это про границу, которую мы обходим кругами уже почти месяц. Про шаг, который отделяет «вроде нормально общаемся» от «пора решать, куда дальше». Я не хочу делать ей больно. Не хочу увлекать, если внутри пусто. Но и врать себе устал.

– Поехали, – говорю, наконец, и сам удивляюсь, как просто это прозвучало.

Маша коротко кивает, без лишнего восторга. Как будто знала, что я так скажу. И только уголок её губ едва заметно поднимается, когда она поправляет прядь волос за ухо.

До дома Маши доезжаем в полной тишине. Она не напрягает, не давит. Каждый из нас думает о своём. О себе. О нас. О том, почему всё это вообще происходит. Я ловлю себя на мысли, что ощущаю спокойствие. Не то, что обычно приходит с влюблённостью, нет. Это что-то другое. Как будто рядом с Машей не нужно быть кем-то, не нужно притворяться, не нужно сжимать зубы от боли, которую она не просила объяснять.

Во дворе все парковочные места заняты, нахожу свободное чуть поодаль. Выхожу из машины, галантно помогаю девушке тоже выйти. И тут же убираю руку в карман, не хочу, чтобы этот жест неправильно поняли.

Краем глаза ловлю, как Маша чуть прикусывает губу – короткое, едва заметное движение, в котором смешаны досада и какая-то тихая, женская обида. Но она быстро прячет её за улыбкой, такой лёгкой и чуть ироничной, что я даже не уверен, видел ли всё это на самом деле. И в этот момент я понимаю, что она всё замечает. Всё чувствует. Но не задаёт вопросов.

Квартира Маши находится на третьем этаже, поэтому мы не пользуемся лифтом. Едва девушка открывает дверь, меня накрывает запах свежей выпечки и слив, тёплый и домашний. Это чувство уюта возникает мгновенно, но вместе с ним – лёгкая неловкость, будто я переступил порог чужого, тщательно охраняемого мира.

Маша направляется на кухню, а я остаюсь в прихожей на пару секунд, чтобы осмотреться. Милая квартира, маленькая, но удивительно тёплая, как будто в каждом предмете есть её почерк. Для молодой девушки самое то.

Прохожу на кухню и сажусь за стол, наблюдая, как она раскладывает чашки, ставит заварной чайник, достаёт из духовки пирог. Её движения плавные, размеренные, в них нет ни капли суеты. Похоже, в этом пространстве она чувствует себя так же уверенно, как я в своём кабинете.

Она наливает чай, я беру чашку, делаю глоток – он крепкий, насыщенный, с лёгкой терпкостью. Пирог тёплый, тесто рассыпчатое, начинка сладкая, но с приятной кислинкой. Маша садится напротив, поджимает под себя ноги и, не задавая ни одного вопроса, наливает чай себе.

Не лезет в душу. Не вытягивает слова. Просто присутствует. Это одновременно бесит, потому что я привык к контролю, к тому, что меня хотят раскопать до основания, и цепляет, потому что в её молчании есть уважение, которого я не встречал давно.

Впервые я не знаю, с какого бока подойти к разговору. Понимаю, что наши семьи ждут от меня решения, возможно, и сама Маша надеется на какой-то определённый шаг. Но проблема в том, что я не вижу её рядом с собой. Не потому что с ней что-то не так – наоборот, она милая, умная, спокойная. Просто я не могу представить рядом с собой никого, кроме Рании.

Она – единственная. Настоящая. Все остальные, какими бы они ни были, не займут её место. Я однолюб, и моё сердце уже занято. Даже сейчас, когда я не знаю, где она, что с ней, – живёт ли вообще. Но я чувствую, что жива. И это ощущение сильнее любых сомнений.

– Можешь не утруждаться разговором, – опережает меня Маша, спокойно делая глоток чая. – Как бы ты мне ни нравился, я вижу, что ты не видишь меня в качестве своей женщины. Это было ясно с первой встречи, но я наивно думала, что смогу тебе понравиться.

Я тоже отпиваю чай, чувствуя, что сказать по сути нечего. Уговаривать, переубеждать? Бессмысленно. Она всё поняла верно – и выбрала не биться в закрытые двери.

– Я поверхностно в курсе твоей личной истории, – говорит Маша, чуть опуская взгляд. – Наверное, о ней не знает только глухой.

Внутри у меня будто что-то кольнуло. Не от того, что она упомянула прошлое, а от того, с какой лёгкой грустью это сказала. Как будто это не осуждение и не любопытство, а констатация факта, который её саму задел где-то глубже, чем она хотела показать.

– Конечно, моя семья очень рассчитывала, что у нас что-то получится, – продолжает она, чуть усмехнувшись, но без веселья в глазах. – Но, к счастью, не давила. Надеюсь, отец уважит моё решение не связывать с тобой свою жизнь. Я не хочу быть третьей лишней, даже если моя соперница – всего лишь тень из твоего прошлого.

Её слова застревают в воздухе, и я чувствую, как внутри неприятно сжимается. Она не упрекает, не жалуется, но всё равно попадает точно в точку – туда, где я старательно держу дверь запертой. Тень из прошлого… если бы всё было так просто.

– Не спеши уходить, – тихо замечает Маша, увидев, как я отодвигаю чашку от себя. – Спокойно допей чаю, ешь пирог. Это ни к чему тебя не обяжет.

Я согласно киваю, делаю ещё глоток чая и откусываю пирог. Вкусный – тёплый, уютный, домашний. Будь у меня другое прошлое, без ран и трагедий, я бы, наверное, женился на Маше и с удовольствием ел её выпечку по утрам. Уверен, дед был бы спокоен и счастлив, видя, что я устроил жизнь.

Но реальность другая. Дед снова будет зорко следить за каждым моим шагом, пока не убедится, что я в порядке. Вопрос только в том – буду ли я когда-нибудь в порядке? Снаружи я выгляжу деятельным, энергичным, готовым хвататься за любую задачу, лишь бы город процветал, и в сутках не оставалось ни одной пустой минуты. Но есть то, что знают единицы: внутри я всё ещё разбит. Осколки прошлого по-прежнему разбросаны вокруг меня, и каждый день я режусь об них до крови, даже когда улыбаюсь.

Время на часах намекало, что пора проявить совесть и уходить, чтобы не ставить Машу в неловкое положение перед соседями. А соседи бдят, даже если уверен, что никто не смотрит, они всё равно видят.

Маша провожает меня. Я обуваюсь, опираясь рукой о комод, на котором лежит какая-то папка или толстый альбом. Случайно задеваю его, и всё содержимое с глухим шорохом валится на пол. Чертыхнувшись, приседаю, чтобы собрать разбросанное. Маша приседает рядом. Я чуть улыбаюсь, держа в руках фотографии. Машу легко узнаю среди девушек в белых халатах.

– Это мы на третьем курсе, вроде. Тогда мы часто тусовались со старшими, они нас учили уму-разуму, – Маша слегка улыбается, перелистывая снимки.

Я скольжу взглядом по рядам улыбающихся будущих медиков, и вдруг будто натыкаюсь на невидимую стену. Время на миг вязнет, звуки из кухни становятся далекими и глухими.

– А это кто? – мой палец замирает на девушке, стоящей сбоку. Её легко не заметить: она словно сама обрезает себя из общего кадра, не стремится бросаться в глаза. Но я замечаю.

Маша наклоняется, прищуривается, задумывается.

– Она была из старших. Имя не помню… Она всегда держалась особняком, но о ней говорили, как о будущей звезде кардиохирургии. Мне тогда было не особо интересно, я уже выбрала стоматологию. Ты её знаешь?

Я качаю головой, но внутри всё дрожит. В груди пустота то сужается, то расширяется, как от удара, дыхание становится коротким и резким, будто я только что нырнул в ледяную воду. Пульс стучит в висках, кровь шумит в ушах. Мир чуть смещается, и мне нужно усилие, чтобы удержать равновесие.

Это она.

Это Рания.