Текст книги "Эмир. Его одержимость (СИ)"
Автор книги: Валентина Кострова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)
– Ты вовремя, – шепчет.
Я глотаю ком в горле. Не могу сразу ответить. Просто тянусь, не отрывая взгляда от дороги, и беру её ладонь. Её пальцы ледяные, но не отдёргивает руку. Она позволяет. Сжимает в ответ.
– Я всегда буду вовремя, – тихо говорю. – Клянусь, Рания.
Она поворачивается ко мне. В её глазах всё сразу: усталость, обида, любовь, страх, злость, слабость, сила. Такая смесь, от которой хочется орать и целовать её до головокружения.
– Теперь они нас не отпустят, – произносит с глухим спокойствием. – Ни мои, ни твои. Они не прощают такое. Ты это знаешь.
Я киваю. Конечно, знаю. Вырвав её из рук отца, унизив семью Дайсаровых, я подписал себе приговор. Им нужен не только контроль, им нужна демонстрация силы. А я стал той занозой, которую нельзя игнорировать.
– Значит, придётся быть быстрее, умнее и сильнее, – говорю, не размыкая наших пальцев. – Мы ведь знали, что просто не будет.
– Главное – мы вместе.
Она прикрывает глаза и слабо улыбается сквозь слёзы. И я сжимаю её руку чуть сильнее. Потому что да. Это – главное.
17 глава. Бегство
До сих пор не верю, что еду с Эмиром в машине в никуда. Всё произошло так быстро, так остро и дерзко, что реальность будто отстала на несколько шагов. Руки всё ещё дрожат. В груди бушуют разные эмоции, которые никак не улягутся. Я держу себя в руках, потому что он рядом, потому что я с ним, но внутри хаос. Тысяча мыслей, вспышки лиц, крики отца, холодные пальцы матери, стиснутые челюсти жениха, которого я даже не успела разглядеть, как следует. Только одно лицо сейчас перед глазами отчётливо – Эмир.
Он за рулём, сосредоточенный, сосредоточенно молчаливый. Челюсть напряжена, пальцы крепко сжимают руль. Мой муж. Мужчина, который пообещал, что за ним я буду как за каменной стеной. Который вытянул меня из плена. Сорвал помолвку. Поставил крест на сделке между семьями. Украл меня и показал всем: я его. Принадлежу ему.
И всё же… мне страшно. До напряжения в животе. Не от него. От будущего. Оно размыто. Впереди темнота, позади обрывки света, как сигналы из прошлого. Я никогда не думала, что окажусь между двух пропастей – семьи и свободы, страха и любви.
– Куда мы едем? – тихо спрашиваю, потому что молчание становится невыносимым.
Он переводит взгляд на меня на долю секунды и ободряюще улыбается. Но в глазах не улыбка. Там серьёзность. Решимость. Тревога, которую он тщательно прячет. Он о чём-то думает. О чём-то важном. И мне хочется знать что там, в его мыслях, чего я не понимаю?
– В дом, где прошёл наш никах, – отвечает он. Голос спокойный, ровный. Он как скала, твердый и непоколебимый.
Я киваю, хотя внутри сжимается всё. Это место было началом нашей тайны. Теперь оно может стать единственным убежищем. Надолго ли? Сумеем ли мы выстоять против гнева моей семьи, неприятия меня его семьи? Кто знает, сколько у нас времени до того, как семьи нас настигнут?
Я украдкой провожу пальцами по кольцу на руке. Оно тёплое от моего тела. Настоящее. Этот союз настоящий. Пусть и без их благословения. Пусть даже против их воли.
– Эмир… – начинаю, но слова застревают.
Он не смотрит на меня, но его рука находит мою и сжимает её крепко, уверенно. Сразу становится чуточку легче. Вот так и будем идти по жизни, держась за руки, потому что он мое все, как я его.
– Мы справимся. Обещаю.
Я киваю снова. Потому что больше ничего не остаётся. Только верить. Верить, что через время всё наладится, что гнев утихнет, а холод в сердцах наших родных сменится пониманием. Что однажды они перестанут видеть в нас источник позора, бунта, вызова. Что увидят – любовь. Настоящую. Чистую. Без расчёта и выгоды.
Закрываю глаза, позволяя себе на несколько секунд представить это. Как две уважаемые семьи, сидят за одним столом. Без напряжения. Без тяжёлых взглядов. Как мой отец смотрит на Эмира не с ненавистью, а с уважением. Как дед Эмира говорит со мной без сдержанного презрения. Как мама тихо переговаривается с кем-то из родственниц Эмира, обсуждая что-то простое, мирное – детские болезни, рецепты, дорогу домой. Как будто никогда и не было этой войны.
Я мечтаю об этом. Потому что не хочу нескончаемой вражды. Не хочу жить в страхе, что кто-то из близких придёт, чтобы разрушить то, что мы строим. Я не для того выбрала его, чтобы потерять всех остальных. Я хочу, чтобы нас приняли. Чтобы, пусть не сразу, пусть через слёзы и боль, но всё же приняли.
Я открываю глаза. Темнота за окном больше не кажется такой пугающей. Потому что Эмир рядом. И потому что в сердце вера. Тихая, упрямая.
Дом встречает нас темнотой и пронизывающим холодом. Воздух здесь сухой, горный – пахнет камнем, пылью и чем-то давно забытым. В вечернем платье я мгновенно начинаю дрожать. И не только от холода. Может, от всего случившегося. Может, от осознания: назад пути нет.
Эмир, не говоря ни слова, снимает с себя пиджак и накидывает его мне на плечи. Ткань всё ещё тёплая, пахнет им – сигаретами, кожей, ночной дорогой. Он берет меня за руку, и я позволяю ему вести. Мы входим в дом, и, когда он включает свет, я вздрагиваю.
На его рубашке кровь. Не много, но достаточно, чтобы сердце пропустило удар. Я стискиваю зубы, чтобы не задохнуться от тревоги, и вскидываю на него взгляд. Эмир улыбается. Криво, упрямо. То ли признаёт – да, это кровь, да, он ранен. То ли эта улыбка попытка справиться с болью. Не могу понять.
Он усаживает меня на диван, а сам направляется к камину. В этом движении есть привычка, как будто он не первый раз приходит в это место, не первый раз разжигает здесь огонь, чтобы согреть кого-то, кроме себя. Я наблюдаю молча, тревожно, не сводя с него глаз.
Пламя вспыхивает, бросая на стены дрожащие тени. Мне хочется подойти, но я знаю, что сначала он должен сам позволить. У нас уже почти традиция – его ранения, моё беспокойство. Не знаю, стоит ли плакать или смеяться.
– Я могу тебя осмотреть? – спрашиваю тихо, когда он поднимается с колен, запалив огонь.
Он неохотно кивает, и, направляясь ко мне, на ходу расстёгивает рубашку. Я отвожу взгляд, потом всё же возвращаю его. Садится рядом. Его кожа теплая, подрагивает под пальцами. Я смотрю на рану привычным взглядом врача – неглубокая, ссадина с прорезом, но обрабатывать обязательно. Не шить, слава богу.
– В этот раз повезло, – говорю, поднимая на Эмира глаза. – Нужно обработать.
Он встает, идет в дальний угол к темному шкафу, возвращается уже с аптечкой. Протягивает ее мне. Я улыбаюсь, киваю на место, где сидел ранее. Послушно садится. Он смотрит на меня. В глазах больше, чем просто усталость или боль. Там то, что не скажешь вслух. Я чувствую, как между нами повисает напряжение. Пауза. Прожитое. И всё, что впереди.
– Ты спас меня, – говорю, едва слышно, обрабатывая рану.
– Я забрал то, что моё, – отвечает он глухо.
В этом доме так тихо и уютно, что на мгновение мы забываем, что вдали от гор есть другая реальность. Жестокая по отношению к нам, поэтому, когда слышим, как шуршат камни под колесами, я и Эмир застываем, прислушиваясь. От страха я стискиваю руку Эмира, впиваясь в нее своими ногтями, он даже не морщится. Он напряжен и похож на дикого животного, готового кинуться в бой, защищая себя и меня от врагов.
Дверь открывается. Кажется, мы одновременно задерживаем дыхание, потом одновременно выдыхаем, увидев Асхада. Да, это был он, друг Эмира. Увидев нас в напряжении, а потом, услышав наш облегченный вздох, усмехается, проходя в комнату.
– Привез еды и кое-какую одежду, – ставит сумку на стул, сам опускается на соседний стул и мрачно нас разглядывает, как школьников.
Эмир прикусывает губу. Я вижу, что между ними идет молчаливый зрительный диалог, понятен только им двоим. И судя по тому, как Асхад темнеет лицом, разговор не очень приятный.
– Какие мысли? – спрашивает Асхад с выдохом, доставая из внутреннего кармана пиджака мятую пачку сигарет. Его взгляд скользит ко мне – немой вопрос. Я лишь киваю, давая понять, что не буду устраивать сцен.
Он прикуривает, щурится, выпуская густой дым, будто с ним выходит часть накопившегося напряжения. Воздух становится плотнее.
Эмир по-прежнему молчит. Его рука не отпускает мою, большим пальцем он медленно поглаживает тыльную сторону ладони. У него привычка так делать, когда что-то обдумывает. Или когда злится. Сейчас и то, и другое.
Асхад затягивается снова. Прикрывает глаза, выглядит уставшим, словно сражался с врагами, победил, но силы на исходе. А тут еще мы, со своими проблемами, которые тоже нужно как-то решить.
– Знаешь, во что ты влез? – наконец, произносит он, глядя в сторону, будто боится услышать ответ. – Нет, не знаешь. Или знаешь, но уже всё равно.
Эмир упрямо поджимает губы, задирает подбородок и с вызовом смотрит на Асхада. Асхад не отвечает, лишь медленно поворачивает голову в стороны, будто разминает ее, словно она у него затекла. Потом гасит сигарету в блюдце, оставляя на дне черное пятно золы.
– Вам нужно съехать отсюда, – спокойно говорит он. – Дед, скорее всего, пришлёт людей на рассвете. Пока единственное место, где он не станет тебя искать, – у Эрлана.
– Чего?! – голос Эмира взрывается в тишине, как выстрел.
Я инстинктивно вздрагиваю, сжимаюсь, будто удар мог быть направлен и в меня. Он тут же поворачивается, бросает на меня виноватую улыбку, сдержанную, почти извиняющуюся. Потом снова обращается к другу:
– Я не поеду к нему. Даже не предлагай.
– У тебя есть варианты? – Асхад устало усмехается, как человек, который за ночь передумал всё, и ни один из вариантов не кажется приятным. Эмир молчит. В комнате на секунду повисает тишина, плотная и тревожная.
– Мне нужно пару дней, – продолжает Асхад. – Подготовлю вам документы и деньги. Через горы в Турцию. Дальше видно будет.
Он говорит спокойно, деловито, как будто обсуждает логистику груза, а не судьбу двух беглецов. Меня берет оторопь. Холодом разливается по телу осознание: это не приключение, не романтический бунт – это бегство. Настоящее. Со всеми вытекающими. С потерей дома, привычной жизни, фамилии, страны. И, может быть, будущего.
Я смотрю на Асхада, потом на Эмира. И впервые за всё время чувствую, как нарастает паника. Не готова бросить всё вот так. Не готова жить чужим именем. Не готова забыть о своей учебе, о профессии, к которой шла через бессонные ночи и слёзы. Не готова прятаться, как преступница, только потому, что мы полюбили друг друга не по чьему-то плану. Мой голос срывается почти шёпотом:
– А что, если я не смогу?
Эмир поворачивается ко мне, его взгляд полон тревоги, но он не перебивает.
– А что, если я просто… не смогу жить так?
Я почти не слышу своего голоса. Глотаю комок в горле, пытаюсь удержать ровное дыхание.
– Я столько прошла, чтобы дойти до этой точки… – я улыбаюсь горько, беззвучно, – …и теперь должна всё перечеркнуть?
Асхад отводит взгляд, будто я задала слишком личный вопрос, хоть и не ему. Эмир подается ко мне ближе. Его рука обнимает меня крепче, и он говорит тихо, почти на ухо:
– Не надо сейчас решать навсегда. Просто выбери быть со мной сегодня. Остальное потом.
Я киваю. Потому что сейчас – это всё, что у меня есть. И он – всё, что у меня есть. Но внутри разламывается что-то важное. И страх всё равно не уходит.
– Сейчас ясно одно – оставаться в родном городе опасно. Впрочем, и в столице вас быстро найдут. Поэтому единственный вариант уехать за границу. Там затеряетесь. Заляжете на дно.
Асхад выпрямляется, бросает взгляд в окно. Я тоже смотрю и пытаюсь понять, что мне делать, какой правильный выбор сделать. И чем жертвовать. Сердце рвется в одну сторону, разум шепчет о другой стороне. Обе для меня важны. Но я молчу.
– Утром сядете в мою машину. Поедете к Эрлану. От него к границе. Я там буду ждать.
Никто ничего не отвечает. Всё сказано. Решение принято, хотя никому из нас оно не нравится. Но иначе никак.
18 глава. Последний выстрел
В горах вечером прохладно. Я бы сказал, что холодно, но всё же есть что-то невероятное в том, чтобы сидеть на веранде, дышать чистым воздухом и пытаться в сумерках рассмотреть вершины. Здесь тишина звучит громче слов. Ветер несёт не просто свежесть, а какое-то странное спокойствие. Как будто само место шепчет: «Остановись. Подумай. Живи».
Жизнь здесь течёт иначе. В городе всё быстро – мысли, шаги, решения. Там ты всё время гонишься: за деньгами, за успехом, за признанием. А тут ты просто есть. Никто не толкает в спину, не требует быть кем-то. Только ты, небо и горы.
Иногда мне кажется, что здесь я мог бы начать всё заново. Просто забыть, кем был. Не быть ни внуком, ни вором, ни беглецом. Просто человеком. Мужем. Может, когда-нибудь отцом.
И всё же я знаю – это затишье обманчиво. Оно не вечно. Но в эту минуту, пока холод щиплет кожу, а где-то вдалеке бродят облака, я позволяю себе поверить, что мы вырвались не зря. Что, возможно, именно здесь и начинается жизнь, о которой я всегда мечтал. Спокойная, тихая, настоящая.
Поправляю воротник куртки, замечаю брата, который направляется ко мне, что-то неся в руках. Когда Эрлан поднимается по ступенькам, вижу, что у него две термокружки. Вопросительно приподнимаю брови, гадая, что он мне налил. Кофе я могу и растворимый выпить в домике, а если захочется сваренный, дойду до основного дома на кухню.
Он давно тут. Сослан в горы, оторван от семьи, от всех, кто привык жить под одной крышей и по негласным правилам. Казалось бы изгнанник. Но он не выглядит несчастным. Наоборот, здесь, в тишине, где воздух звенит от чистоты, его неконтролируемый темперамент будто нашёл источник, куда можно сливать бушующую тьму. Он стал… целостным. Суровым, грубоватым, но собранным. Как вулкан, который не извергается, а греет землю под собой.
– Тебе это нужно, – брат протягивает одну кружку мне, беру её, сам садится на свободный стул рядом, закидывая одну ногу на перила и отпивает что-то из своей кружки. Я принюхиваюсь и усмехаюсь. Пахнет какими-то настойками и кофе. Это точно в магазинах не продают, что-то свойское.
– Алкоголь? – интересуюсь, делая глоток. Тепло моментально растекается по всему телу, расслабляя натянутые нервы и согревая.
Эрлан усмехается, прищуривается, что-то разглядывая впереди, будто ищет в сумерках ответ на вопрос, о котором молчит. Спокойный. Уравновешенный. Как будто не он когда-то швырял стулья и разносил стены одним только взглядом. Он отпивает из своей кружки, не спеша, с какой-то горькой мудростью, будто это не просто напиток, а часть ритуала, которого я ещё не понимаю.
Я тоже делаю глоток. Горячо. Пряно. Вкусно. Обжигает язык, но как-то правильно, будто возвращает к жизни. Греет не только тело, но голову тоже. Как глоток спокойствия среди всего этого хаоса. И, правда, то, что нужно.
– Никогда не думал вернуться домой? – тихо интересуюсь.
– Мой дом тут. Сначала я этого не понимал, а потом все сложилось. Меня совершенно не тянет в семью, но при этом я знаю, что если обращусь за помощью, мне не откажут. Однако жить по установленным годами правилам, соблюдать рамки не по мне. Так было раньше, так и сейчас. Здесь, – Эрлан неопределенно обводит кружкой пространство перед домиками. – Здесь я устанавливаю правила. И дедушка об этом знает.
Я слушаю его, почти не дыша. Слова простые, сказаны тихо, но в них вес. В них человек, который разобрался в себе. И, может, даже нашёл свою свободу. Он не бунтует уже, не кричит, не доказывает кулаками, что достоин уважения. Просто живёт, как хочет. Вне контроля, вне традиций, вне давления.
Смотрю на него и думаю: а я смогу так? Смогу жить, не оглядываясь на семью, на дедовский гнев, на весь этот груз, который с детства висит на нас, как броня? Я вроде бежал, но не чувствую, что свободен. А Эрлан – да. Его глаза спокойны. Он не ломает стены. Он научился жить в тишине.
– Думаешь, у меня получится? – спрашиваю тихо, почти шепотом, но знаю, он поймёт, о чём я.
Эрлан поворачивает ко мне голову, прищуривается, как будто вглядывается в суть, а не в лицо. На губах у него скользит знакомая полуулыбка – чуть насмешливая, чуть грустная.
– Нет, – отвечает он просто.
– Что? – не скрываю удивления.
– Ты не для такой жизни. Ты привык держать в руках процесс, управлять, рисковать. В найме ты зачахнешь, в тишине – закиснешь. Ты не сможешь быть «обычным», Эмир. Разве она стоит того, чтобы ломать себя?
Я не спорю. Просто киваю. Потому что знаю – да, стоит. Рания стоит всего. Даже меня другого.
Эрлан некоторое время молчит, будто оценивает мой ответ. Потом качает головой и усмехается, но уже без насмешки.
– Знаешь, Эмир, я бы мог сказать, что ты сошел с ума. Мог бы напомнить тебе, сколько ты всего построил, сколько вложил в свою карьеру, какие у тебя были перспективы. Мог бы. Но не буду. Потому что впервые за долгое время ты выглядишь живым. Не выжатым. Не загнанным. Не чужим себе.
Я молча слушаю, чувствуя, как его слова больно попадают в цель. Живым. Да. И в то же время сломленным. Потому что я впервые поставил на карту всё. Всё, что создавал, всё, что было частью меня.
– Только ты подумай, – продолжает он. – Если выбрал, иди до конца. Не ной потом. Не жалей. Не корчи из себя жертву. Потому что, если рухнешь, Рания рухнет вместе с тобой. А она, как я понял, в тебя верит. Глупо, слепо, но верит.
Я сжимаю кружку крепче, отвожу взгляд в темноту, туда, где мерцают далекие огоньки деревни. А потом выдыхаю:
– Я не собираюсь падать.
– Время покажет, – хмыкает Эрлан. – Тебе стоит пойти поспать. Завтра рано утром выезжать, – брат встает, потягивается.
Я смотрю на него и не верю, что это тот самый Эрлан, от имени которого тряслись стены в доме и классы в школе. Буйный, неудержимый, со взрывным характером и вечным вызовом в глазах. Сколько раз деда вызывали к директору, я уже и не сосчитаю. И каждый раз дед возвращался домой молча, но глаза у него были такими, словно он вот-вот вспылит.
Последней каплей стало то, что Эрлан бросил университет в столице. Он просто встал однажды на семейном ужине и сказал, что ему скучно изучать финансы. Что он лучше будет бить грушу и проводить вечера в приятной компании девушек, чем слушать лекции о банковских системах. Конечно, дед этого стерпеть не смог. Закрыл все брату карты, вызвал его в родной город после провальной сессии и фактически сослал в горы на старую, заброшенную ферму, которая некогда принадлежала нашей семье.
Посыл был прост: «Хочешь самостоятельности – докажи, что достоин. Построй свою жизнь сам». Нам, остальным, строго-настрого запретили с ним общаться. Ни звонков, ни сообщений, ни намёков на сочувствие. Нарушишь – последуешь за ним.
И вот он сидит рядом – спокойный, уверенный, сдержанный. Ни следа от прежней дерзости. Только внутренняя сила, которая больше не рвётся наружу, а служит ему. Он научился управлять ею, направлять туда, где это действительно нужно. Ферму, на которую его сослали почти в изгнание, он превратил в круглосуточную туристическую базу. Походы, конные прогулки, джип-туры, баня, кухня, уютные домики – здесь есть всё. И, судя по тому, что ни один домик не пустует, дела идут в гору.
Некоторое время после ухода брата сижу на веранде, потом медленно поднимаюсь и возвращаюсь в дом. На цыпочках прохожу по гостиной, раздеваюсь, стараясь не шуметь, и тихо захожу в спальню. Присаживаюсь на край кровати и смотрю на Ранию в полумраке. Она спит крепко, даже не шелохнулась, когда я лег рядом.
Моя девочка. Мое сердце. Всё, что у меня есть.
Я не понимаю, как можно просто взять и отказаться от любимого человека – по приказу, из страха, ради спокойствия. Это всё равно, что отрезать от себя кусок души. Если выбирать между жизнью без неё и смертью… Честно? Я бы выбрал смерть.
– Эмир… – сквозь дрему слышу её голос. Тихий, почти ласковый шёпот. Резко открываю глаза и в тусклом свете ночника вижу лицо Рании, склонённое надо мной, с сонной, тёплой улыбкой. – Нас уже ждёт твой брат.
Киваю, потягиваюсь, сажусь, а потом тяну её к себе, чтобы поцеловать. Мне вдруг остро захотелось ощутить вкус её губ на случай, если впереди нас ждёт только бег и неопределённость. Рания откликается, приникает ближе. Её губы пахнут кофе и чем-то сладким, может, кремовым круассаном.
Я бы с удовольствием ею сейчас позавтракал в разных вариациях и с продолжением, но времени, увы, в обрез. Улыбаюсь, прижимаю к себе, целую в лоб и нехотя встаю с кровати.
Утро прохладное. Я собираю рюкзаки молча, мысленно перебирая список всего необходимого. Рания не задаёт лишних вопросов, она будто чувствует, что каждое слово сейчас может стать последним спокойным. Всё происходит быстро, сдержанно, почти буднично, и от этого становится тревожнее.
– Возьмёте мою машину, – говорит Эрлан, подходя ко мне с ключами в руке. – Асхадова давно на примете. Если поедете на ней, могут перехватить.
Я киваю. Без лишних слов. Он продолжает:
– До границы примерно три часа. Там он будет ждать вас. Вас пересадят, а дальше уже по ситуации.
Мы выходим из домика. У машины Эрлан на мгновение замирает, будто собирается что-то сказать, но потом просто смотрит на меня пристально, будто запоминая.
– Береги себя, брат, – говорит тихо. И неожиданно для нас обоих обнимает. Сдержанно, крепко, по-мужски. Его ладонь стучит по моей спине, но в этом жесте то, чего я не видел в нём раньше. Тепло. Забота. И, возможно, прощание. Он отступает, будто боится, что если задержится ещё секунду, даст волю чувствам.
Затем подходит к Рании. Та чуть растерянно смотрит на него, не зная, чего ждать. Эрлан внимательно, по-взрослому смотрит ей в глаза, будто оценивая, доверять ли ей то, что для меня целый мир.
– Береги его, – произносит негромко. Подходит ближе, обнимает её аккуратно, как сестру, как человека, которому доверяют важное. И целует в лоб. Рания замирает, потом слабо улыбается и кивает.
Мы садимся в машину. Я завожу двигатель, смотрю в зеркало заднего вида. Эрлан стоит на дороге, не двигаясь. И впервые я понимаю, что за последние дни именно этот человек стал для нас тихим тылом, который не просит ни благодарности, ни объяснений. Просто действует. Я отпускаю тормоз и вывожу машину на дорогу. Впереди три часа пути и новая жизнь.
Рания дремлет, уткнувшись щекой в подголовник, укутанная в мой тёплый худи. Я одним глазом посматриваю на неё, другим на дорогу. В горах всё иначе. Даже утренний свет кажется колючим, воздух тревожным. Мы уже больше двух часов в пути, но вместо облегчения я чувствую, как тревога постепенно подбирается к горлу. Как будто небо над нами стало тяжелее.
Машин позади нет. Никто не прижимается к нам, не следит в упор. Всё вроде бы спокойно, но… слишком спокойно. И я знаю: это затишье не покой, а подготовка к буре.
На одном из поворотов я резко жму на тормоз. Рания вскидывает голову, не сразу понимая, что происходит, а я, сжав челюсть, смотрю вперёд. Дорога перегорожена тремя машинами. Чёрные, тонированные, пустые на первый взгляд, но я уже вижу тени за лобовыми стёклами. Сразу понимаю, нас просчитали. Догадались, куда мы поедем. Это могли быть и наши, и их. Без разницы. Всё, что им нужно, это забрать Ранию.
Поворачиваюсь к Рании. Она уже смотрит вперёд и всё понимает. В её глазах страх, но ни одной слезы. Только стиснутые губы и подбородок, упрямо поднятый вверх. Она не планирует сдаваться. Я чувствую, как её пальцы крепко сжали мою руку, переводит на меня решительный взгляд.
Я быстро оцениваю обстановку. Назад смысла нет, нас сомнут в два счёта. Впереди перекрытая дорога. Справа обрыв. Высокий, но, возможно, не смертельный. Может, есть шанс проскользнуть по склону и добраться до тропы. Может…
– Выходим, – тихо говорю, глуша двигатель.
Мы открываем двери одновременно. Рания подходит ко мне вплотную и, не отпуская ладонь, разворачивается лицом к людям, уже выходящим из машин. Те тоже нас видят – и её решимость, и мой выбор. С каждой секундой пространство между нами и ими наполняется напряжением, таким густым, что его можно резать ножом. Но я чувствую, никто к нам не будет снисходителен, к нашим чувствам.
Из передней машины выходит Валид. Брат Рании. Всё тот же взгляд, уверенный, как у охотника, который считает, что уже поймал свою добычу. Рядом с ним Дайсаров. Младший. Жених Рании. Тот самый, кого она должна была выбрать, если бы жила по чужим правилам. Сейчас он выглядит жалко, как побитая собака, у которой забрали последнее. Но взгляд у него… Этот взгляд не забыт. Там злость. Там жажда унизить, разрушить, убить.
– Бегством ты ничего не решишь, – ровно говорит Валид, глядя на меня. – Только всё усложнишь. Уже осложнил. Остановитесь здесь. Сейчас. Вернёмся, каждый пойдёт своей дорогой. И закончим это без крови.
Я чувствую, как внутри всё сжимается. В груди ком. Не от страха. От осознания, что всё зашло слишком далеко. Назад дороги нет. Мы с Ранией стоим на краю не только обрыва, но и собственной судьбы. Её пальцы крепко сжаты с моими, будто если отпустить, всё рассыплется. Но она не дрожит. Она не прячется за меня. Смотрит на Валида прямо, с вызовом, с болью, но без мольбы.
Я украдкой смотрю на неё, и внутри у меня всё будто сгорает. Вот она – моя. Моя женщина. Такая хрупкая, но сильнее многих мужчин. И я понимаю, что не могу позволить никому её забрать. Ни родным. Ни обстоятельствам. Ни этой проклятой вражде. Плевать на все правила. На фамилии. На страх.
– Я не передумаю, – твёрдо говорит она. Голос ровный. Без дрожи. – Никогда.
И тут взрывается он – Дайсаров. Словно кто-то щёлкнул спичкой у канистры с бензином. Его лицо моментально наливается кровью, жилка на виске пульсирует, глаза горят бешенством. Он делает шаг вперёд, будто хочет что-то сказать, но вместо слов резко тянется к боку Валида – под полой куртки, ловким движением выхватывает пистолет.
– Ты не посмеешь! – срывается с его губ, голос хриплый, как рвущийся тормозной трос.
Он поднимает оружие, целится в меня без сомнений, без колебаний. Его пальцы дрожат от ярости, но хватка стальная. Он уже не человек, а инстинкт, ревность, ярость. Всё в нём слилось в одно: жажду уничтожить. И в этот миг всё сжимается в одно короткое "сейчас".
– Нет! – крик Валида запаздывает.
Оружие направлено на меня. Я даже не успеваю подумать, не успеваю вдохнуть – и вдруг Рания бросается вперёд. Всё происходит молниеносно. Её тонкая фигура встаёт между нами, заслоняя собой, как щит. Я чувствую, как её спина прижимается к моей груди, как дрожат её плечи, но она не отступает.
– Не смей, – говорит она, глядя прямо в глаза Дайсарову. – Стреляй в меня, если хочешь добраться до него.
Её голос тихий, но в нём такая решимость, что даже я замираю. А Дайсаров, будто ошеломлён, на долю секунды теряет опору в реальности. Его пальцы сжаты на рукоятке, губы скривлены, в глазах ярость, обида и что-то близкое к безумию.
Вижу, что палец вот-вот нажмет курок. Я обнимаю Ранию за талию, резко разворачиваю, прижимаю к себе и оттесняю назад, прикрывая собой. Все это происходит в считанные секунды, тут никто не успевает ни о чем подумать.
Выстрел.
Жар в груди. Не боль – огонь. Словно расплавленный металл вонзился и тут же растёкся, выжигая всё изнутри. Я не сразу понимаю, что это пуля. Просто вдруг стало пусто в теле и глухо в ушах. Ноги подкашиваются. Всё, что держит меня на плаву – её руки.
Я хватаюсь за Ранию, сжимаю её талию, как спасательный круг, но не чувствую пальцев. Воздуха не хватает. Как будто мир проваливается в воду, и я вместе с ним. Она пытается меня удержать, вцепляется в плечи, зовёт меня по имени, но голос будто издалека, как сквозь стекло.
– Эмир… держись… пожалуйста…
Я слышу, как в её голосе рвётся душа. Она пятится назад вместе со мной, не отпуская, не сдаваясь, но мы уже стоим у самого края. Её нога соскальзывает по гравию, и я понимаю, что мы падаем. Я хриплю, тянусь, стараюсь удержать её, но теряю всё – и контроль, и сознание.
– НЕТ! – мой голос хрипит, как будто меня душат изнутри. Второй выстрел.
Мир сужается. Последнее, что я вижу – это её глаза, полные ужаса и любви. И она исчезает. Рвущийся крик. И тьма.
