Текст книги "Эмир. Его одержимость (СИ)"

Автор книги: Валентина Кострова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

19 глава. Наказание за выбор

Мне невыносимо больно открыть глаза, тем более пошевелиться, но я делаю над собой усилие и приподнимаю веки. Полумрак. Тусклый свет падает на потолок, где-то гулко тикают часы, но я не понимаю – это реальность или наваждение? Где я? Что это за место?

Грудь сжимается. Дышать тяжело. В голове туман, мысли как осколки стекла – острые, беспорядочные. Последнее что помню – Эмир. Его глаза. Выстрел. Крик. Падения. Темнота.

Где он? Что с ним?

Я пытаюсь приподняться, но ничего не выходит, лишь только пальцы шевелятся. Я пытаюсь повернуть голову, но боль взрывается в висках, и от этого мутит. Всё внутри ноет. В голове лишь бьется мысль: пусть это был сон, пусть это был просто ужасный, бесконечно реалистичный сон. Пусть он сейчас рядом. Пусть он держит меня за руку.

Я шепчу его имя, едва слышно. Слова застревают в горле. Голос не слушается. Кажется, будто я в клетке – заперта в собственном теле, в собственном страхе. Паника начинает медленно подниматься, как вода в затопленном доме. Я чувствую, как что-то важное вырвали из меня, как будто меня саму больше нет. Осталась только оболочка. И гул пустоты внутри.

Боюсь узнать правду. Настолько сильно, что хочется остаться в этой полутьме – ни живой, ни мёртвой, где боль ещё не имеет формы, а сердце ещё не треснуло на части. Где он может быть жив. Где всё – может быть сном.

Я лежу, и каждое движение даётся с боем. Тело будто из свинца. Руки как чужие. Лёгкие, кажется, забиты мокрым бетоном, и каждый вдох обжигает изнутри. Но я жива. Значит, он умер вместо меня?

Сердце вздрагивает. Словно чувствует, сейчас что-то изменится навсегда. Я не хочу знать правду, потому что правда – как выстрел. Я не хочу слышать, потому что слова могут убить хуже, чем пуля. Я боюсь, что, услышав, я перестану дышать. Перестану быть.

Внезапно слышу скрип двери. Этот звук вырывает меня из беспамятства. Сердце екает, мысли панически мечутся в голове из стороны в стороны. Может это Эмир? Может быть все хорошо? Может все, что было – страшный сон?

Я вижу Валида. Он замирает в дверях, когда ловит мой взгляд. Я смотрю на него с надеждой, словно он может всё изменить, просто если скажет нужные слова. Но он сразу опускает глаза. Его губы дрожат, он нервно облизывает их, будто не находит, с чего начать. И я всё понимаю без слов.

Крик застревает внутри. Я хочу закричать, хочу разбить всё вокруг, рвать на себе волосы, но не могу. Ни один мускул не шевелится. Я лежу, как парализованная, только внутри всё горит и разрушается.

Он подходит ближе и садится рядом. Осторожно берет меня за руку, как будто я могу рассыпаться прямо сейчас. В его прикосновении есть тепло, но оно не пробирается внутрь. Там всё замёрзло. Внутри у меня наступает вечная мерзлота, а о глобальном потеплением не может быть и речи. Там уже пусто.

Он смотрит на меня, как на что-то хрупкое, как на стекло с трещиной. Как будто я ещё держусь, но стоит сказать вслух правду, и я развалюсь. И он это чувствует. Я ничего не говорю. Я просто смотрю в одну точку. Потому что сказать уже нечего. Потому что сердце разбилось. И вернуть ничего нельзя.

– Рания… – его голос будто из другой реальности. – Ты должна быть сильной…

Мир в одну секунду съёживается, сжимается, как скомканная простыня. И вот уже нет воздуха, нет цвета, нет надежды. Я качаю головой. Медленно, будто отказываюсь принимать реальность. Потому что не верю. Потому что не хочу верить. Потому что если это правда, тогда больше ничего нет.

Он не может быть мёртв. Не может. Я только чувствовала его руки, его дыхание, его голос. Он держал меня. Он заслонил собой. Он...

Я зажмуриваюсь. Если не видеть, может, исчезнет. Может, окажется сном, страшным, ломким. Но он не исчезает. Только чувство внутри, будто меня обрушили с высоты, и теперь я лежу в груде обломков собственной жизни.

Грудь болит так, будто там дыра. Будто мне вырвали что-то важное и оставили пустоту. Валид всё ещё держит мою руку, но я её не чувствую. Как и себя.

– Нет… Нет… – губы едва слушаются, но я шепчу, хриплю, умоляю, как будто это что-то изменит.

– Он… закрыл тебя собой, – говорит Валид.

– Нет…

– Он не выжил…

Слова режут по живому. Не острой болью, а тупой, рвущей, как будто кто-то лезет в грудную клетку и рвёт сердце голыми руками. Медленно. Без пощады. Я смотрю на брата, но словно сквозь стекло. Его губы двигаются, он что-то говорит... Я не слышу.

Пуля. Попытались спасти. Не успели. Граница. Всё сливается в единый гул, в котором тонет всё остальное. А потом наступает тишина. Мёртвая. Оглушающая. Безжизненная.

Я не понимаю, как это возможно. Как можно было просто взять и вырвать его из моего мира. Как можно дышать, если он – моё дыхание. Жить, если он – моя жизнь.

Внутри поднимается крик. Он не рвётся наружу. Он застрял где-то между горлом и сердцем, как камень. Тяжёлый, неподъёмный. И он там будет всегда. Рухнуло всё. Без возможности склеить, вернуть, исправить. Всё, что было нами – исчезло.

Я не плачу. Просто лежу. Как будто всё внутри умерло. Тело, как пустая оболочка, в которой больше ничего нет. Ни мыслей, ни надежды, ни чувств. Только боль. Жгучая, тупая, навязчивая боль в груди. Сердце отчаянно бьется, как будто пытается кричать за меня. Я не понимаю, как оно ещё может стучать, если всё остальное внутри давно сломалось.

Он же обещал быть со мной. Держать за руку, не отпускать, бороться до конца. Говорил, что мы прорвёмся, вместе, несмотря ни на что. А теперь... что? Этого больше нет? Всё оборвалось? Не может быть. Не так. Не сейчас. Я не готова. Я не верю. Просто не могу. Если это правда, то как дальше? Как вообще жить, если всё, во что ты верил, больше не существует?

– Рания, – голос Валида звучит глухо, будто через вату. Он словно тянет меня за руку обратно в реальность, в которую я больше не хочу возвращаться. – Ты должна поправиться. Должна жить. Я понимаю, сейчас твои чувства сильнее здравого смысла, но однажды ты поймёшь – твоя семья желает тебе только счастья.

Я смотрю в потолок. Холодный, серый, мёртвый. Как всё внутри меня. Голос хрипит, но я всё равно говорю:

– Если бы моя семья желала мне счастья, ничего этого бы не произошло. Эмир был бы жив.

Он вздыхает, его голос становится резче, как будто он сам не справляется с напряжением:

– Но вы бы всё равно не смогли быть вместе. Наши семьи враждуют десятилетиями!

– Почему меня это должно волновать? – тихо, но резко спрашиваю. Не поворачиваю головы. Не хочу видеть его лицо. – Ты, отец, дяди, двоюродные братья… мама тоже. Вы все меня уничтожили. Слышишь? Вы убили меня. Что толку, что я дышу? Внутри всё умерло.

Я слышу, как он вздрагивает. Тишина повисает на несколько секунд, такая плотная, что её можно потрогать. Я поворачиваю голову, встречаю его взгляд. Пусть увидит. Пусть запомнит.

– Я вам этого никогда не прощу, – говорю ровно. Глаза сухие, голос не дрожит. Это не угроза – это приговор.

И, не дожидаясь ответа, закрываю глаза. Отвернувшись от него, как когда-то отвернулись от меня они все. И меня совершенно не волнует, что будет дальше. Да и есть ли смысл волноваться?

Я не представляю, как теперь жить. Как собирать себя по кусочкам, если внутри не осталось ничего, кроме пустоты. Как мечтать, если всё, что я хотела, уничтожили. Как к чему-то стремиться, если каждый вдох даётся с трудом.

Мне абсолютно на всё плевать. На то, где я. На то, кто рядом. На то, что они говорят и как смотрят. Они ведь думают, что со временем мне станет легче. Что я забуду. Что научусь жить по-новому. Но они не понимают. Это не просто потеря. Это ампутация души. Без возможности выжить. Я умерла вместе с ним. Просто моё тело об этом ещё не знает.

– Совет дома решил: мы уезжаем, – говорит Валид тихо. Я даже не сразу осознаю смысл сказанного. Он сидит чуть сгорбившись, будто держит удар, как я держу боль. – Отец оформит доверенность на дядю. Он займётся бизнесом и имуществом. Как только врачи разрешат тебя забрать – мы покинем страну.

Он произносит это спокойно, будто речь о каком-то дальнем путешествии. А у меня внутри пусто. Не от слов. От самого факта, что мир всё равно крутится. Что кто-то принимает решения, что-то решает, что-то планирует. А мне просто всё равно.

– Делайте что хотите, – говорю глухо. – Хоть на Луну летите.

– Рания... – он делает шаг ближе.

– Мне плевать, Валид. Правда. Мне. Все. Равно.

Он хочет возразить, но я поднимаю на него взгляд. Без злости. Просто уставший взгляд человека, у которого больше ничего не осталось.

– Сейчас ты говоришь с болью, не собой, – осторожно говорит он.

– А с кем мне ещё говорить? – в голосе появляется надлом. – Ты хочешь, чтобы я говорила разумом? После того, как у меня забрали всё, что делало меня живой?

Он молчит, и это молчание будто подливает в меня ледяной воды. Я хочу тоже сделать ему больно, чтобы он так же страдал и плакал по утерянному. Я хочу, чтобы все вокруг меня страдали, чтобы никто не был счастлив. Потому что не имеют права.

– Валид, – мой голос дрожит, перескакивает с одного тона на другой, будто я не могу его контролировать, – если Эрен Канаев завтра войдёт в эту палату и выстрелит мне в голову, мстя за брата… я не закрою глаза. Я не дернусь. Я не попрошу пощады. Я даже, наверное, обрадуюсь.

Говорю это спокойно. Без истерики. Без театра. Просто как есть. Эти слова вылетают сами. Как будто из какой-то глубины, куда я давно не заглядывала. И они страшнее всего, потому что… я не вру. Я действительно не боюсь умереть. Я даже не хочу жить. Не в этой реальности. Не с этой памятью. Не с этим ощущением, будто меня вывернули наизнанку и забыли зашить. Я не хочу ни их защиты, ни их заботы. Всё, что они называют любовью, разрушило меня. И Эмира.

Я не пугаю. Я не пытаюсь кого-то ранить. Я просто больше не чувствую в себе сил продолжать. Устала. Так устала, что даже плакать нет слёз. Только внутри тяжесть, такая вязкая, такая давящая, что дышать больно.

Валид будто сжимается. Он смотрит на меня, но не узнаёт. Как будто ищет ту сестру, которую знал раньше. Но её больше нет. Он это видит и не знает, что сказать.

– Я не хочу жить, – говорю тихо, и в этой тишине мне слышно, как в груди сдавливает воздух, как сердце будто бьётся не в такт. – Не так. Не здесь. Не без него.

Мои пальцы сжимаются в простыню, как будто в этом кусочке ткани можно найти хоть что-то тёплое, настоящее. Какую-то опору в этой зыбкой реальности.

– Он обещал быть со мной, – шепчу. – Он обещал, что не отпустит. А вы все… вы же знали. Вы все знали, чем это закончится. И всё равно вели к этому. Вы все меня убили, – почти беззвучно выговариваю. – Только тело осталось.

Валид опускает глаза. Не выдерживает мой взгляд. И это признание. Я отворачиваюсь. Закрываю глаза. Он сидит и молчит. А мне уже всё равно.

***

Я не знаю, сколько времени прошло. Неделя, месяц, полгода – всё в голове смешалось в одну длинную, липкую темноту. Я просто однажды просыпаюсь и узнаю, что сегодня меня выписывают.

Мне не больно. И не радостно. Просто… ничего. Словно внутри пустой дом – стены есть, крыша есть, а жизни нет.

Я сижу на краю больничной койки, пока медсестра помогает мне надеть обувь, и не чувствую ни ног, ни собственного тела. Всё кажется чужим, как будто это не со мной, не про меня, не обо мне.

Из родных в палате никого не было. Да и, по правде, я никого и не ждала. За всё это время ко мне приходил только Валид. Остальных я видеть не хотела. Не потому что злилась – злость требует сил. А у меня их не осталось. Я просто не чувствовала потребности общаться ни с матерью, ни с отцом. Ни вопросов, ни ответов. Ни упрёков, ни утешений. Просто… тишина. Глухая, непроходимая.

С Валидом – другое. Его я могла терпеть. Только потому, что кто-то должен был приносить воду, напоминать медсестре о лекарствах, забирать пустые контейнеры с едой. Примитивная бытовая жизнь, на которую у меня самой не было желания ни обращать внимание, ни тем более участвовать в ней. Если бы не он, не знаю, в каком состоянии меня бы нашли через пару дней. Валид молча выполнял всё, что нужно, не задавал лишних вопросов и старался не заглядывать мне в глаза. Словно понимал: я на грани. Слово не туда, и я оборвусь окончательно. Я не говорила ему спасибо. Не просила, не благодарила. Просто позволяла быть рядом. И этого, наверное, пока хватало.

На крыльце стоит семья. Отец, мать, Валид. Их лица напряжены, но натянуты улыбки. Они будто стараются выглядеть заботливыми, добрыми, близкими. Мама даже делает шаг вперёд, будто хочет обнять. Я делаю полшага назад. Неосознанно. Просто не могу. Их прикосновения сейчас, как наждачка по открытым ранам.

– Доченька, – мягко говорит мама, – мы так за тобой скучали…

Я молчу. Потому что сказать нечего. И потому что ни одной эмоции внутри не шевельнулось. Отец берёт мои вещи, кивает куда-то в сторону выхода:

– Всё будет хорошо, Рания. В новой стране у тебя начнётся другая жизнь. У тебя будет всё – лучшие условия, возможность закончить учёбу, стать первоклассным врачом. Мы сделаем всё, чтобы ты была счастлива.

Медленно поворачиваю к нему голову. Он постарел, но пытается бодриться. Гляжу прямо в глаза. Он ждёт одобрения, кивка, хотя бы намёка на благодарность. Но я просто смотрю. Не злюсь. Не обвиняю. Не верю. Ничего. Абсолютно ничего.

Впервые в жизни мне всё равно. Кем я стану – врачом или бездомной. Где буду – в Швейцарии, в Сирии или в аду. С кем я буду – одна, с кем-то, под чьей-то фамилией или без имени вообще. Мне всё равно.

Я просто существую. Как тело, в котором когда-то была душа. Как оболочка, которую несут по коридору, по лестнице, к машине, в самолёт, а внутри пусто. Ни боли. Ни страха. Ни желания жить.

Я не сопротивляюсь. Но и не иду вперёд. Просто позволяю вести себя, как чемодан, с которым обращаются аккуратно. Не потому что он дорог, а потому что боятся, что он вот-вот развалится.

20 глава. Пять лет тишины

Тру виски, будто пытаюсь стереть не только усталость, но и всё, что за ней скрывается. Пальцы дрожат, хотя я давно научился держать их в кулаке. Бумаги передо мной расплываются – от усталости, от бессонных ночей, от лет, в которых не было ни сна, ни отдыха, ни покоя. Работа стала моим единственным анестетиком, моим законным наркотиком. В ней нет места чувствам, сожалениям, боли. Только задачи, цифры, контроль, планёрки, договора, люди, сменяющие друг друга, и бесконечное «нужно». Работа как топливо, чтобы жить, чтобы двигаться вперед и не останавливаться, потому что если замрешь хоть на миг, мысли, запертые под замком, будут ломиться в двери и тревожить.

Я работаю до изнеможения, до физической боли в спине, до хруста в шее, до тошноты от кофе и сигарет. Подчинённые смотрят на меня с тревогой, стараются не шуметь, не мешать, будто я тикающая бомба. Может, так и есть. Не каждый способен выдержать такой темп, когда дни превращаются в один длинный, вязкий ком, а ночи в битву с памятью и кошмарами. Это какой-то адовый марафон, в котором участвую только я один, остальные благоразумно сошли с дистанции еще в начале, поняв, что к чему.

Я мог бы давно сорваться. Спиться. Скулить в подворотне. Скатиться в иглу, в адреналин, в бездну. Или заработать себе срок, сорвавшись на ком-то, кто скажет не то слово иль косо посмотрит. Я чувствую эту грань – тонкую, едва уловимую. Иногда мне кажется, что она уже позади. Что я давно по ту сторону. Но, чёрт возьми, я всё ещё здесь.

Снаружи – человек в костюме, безукоризненный, хладнокровный. Внутри – пепел, сажа, выжженная земля. И только работа – мой способ оставаться живым. Или хотя бы выглядеть так.

Дед не дал мне скатиться в бездну. Не дал мне опозорить фамилию. Он поступил жёстко, как всегда: взял за шкирку, как бездомного пса, встряхнул и усадил советником при мэрии. А потом, когда стало ясно, что я справляюсь, подсуетился, и я оказался в кресле мэра.

Сказать, что мне было всё равно, значит соврать. Мне действительно хотелось доказать, что я не зря ношу эту фамилию. Что, если уж в личной жизни я оказался бесполезен, хотя бы в масштабах города могу что-то стоить. Сделать полезное, нужное, ощутимое. Поднять район, провести воду в сёла, разобраться с коррупцией на местах. Пусть это не приносило радости, но приносило удовлетворение. А иногда это важнее.

Начальство сверху довольно. Город не жалуется. Работают школы, детсады, дороги ремонтируются, свет горит, вода идёт. Хотя и жалобы, и просьбы, и постоянная бюрократия – всё это никуда не девается. Люди требуют, люди просят, люди ругаются. И это нормально. Значит, я живу среди живых. Но за всем этим всё равно пустота. Гулкая, как эхо, слышу только я один. Я эффективный. Я дисциплинированный. Я нужный. Только не себе. Себе я – никто.

Смотрю на часы. Рабочий день давно окончен, но я, как обычно, всё ещё за этим столом, в бумагах, которые не требуют срочного решения, но я изучаю их, думаю, как решить ту или иную проблему. В здании, скорее всего, остались только уборщицы, охрана да пара задротов сотрудников немного похожих на меня. Мои шаги по коридору их не пугают – они давно привыкли, что я ухожу последним и прихожу первым. Уходят вместе со мной иль через несколько минут позже. Я знаю их в лица, но имею понятия из какого они отдела.

Про меня ходят слухи. Кто-то считает киборгом, кто-то – фанатиком. Есть те, кто шепчет за спиной, придумывая драму, в которой я главный герой несчастной любви. Трагическая история, говорят. Настолько, что хоть роман пиши. И напишут, наверное, когда-нибудь, с вымышленным хэппи-эндом, где все живы, где любовь побеждает, а герой, наконец, улыбается.

Только это будет не про меня. В моей реальности нет хэппи энда. Есть только тихий кабинет, папки с отчётами и беззвучное эхо в груди. А еще невообразима тоска по человеку, которого ты ищешь в своей тени.

Киваю охраннику. Он, как всегда, молча отдает честь – знает, что разговоров от меня не дождёшься. Выхожу на крыльцо, встречая жаркий, душный вечер, будто воздух застыл в ожидании чего-то. На пару секунд замираю, вдыхая насквозь прогретый пыльный запах асфальта, и только потом начинаю медленно спускаться по ступеням.

На парковке, как обычно, осталась только моя машина. Она ждёт меня, как и каждый вечер – молчаливая, выносливая, верная. Сажусь за руль, завожу двигатель, и город, словно чувствуя мою усталость, не препятствует – ни пробок, ни шума, ни лишних огней. Улицы вымирают к этому часу, все разъехались к своим ужинам, детям, сериалам, а я – к тишине.

Но вместо того чтобы поехать домой, поворачиваю в противоположную сторону. Меня ведёт не навигатор, не нужда, а какой-то внутренний импульс. Я сам себе не объясняю, зачем это делаю – просто еду. К дому, в котором давно живут чужие люди. К дому, который до сих пор пахнет ею. Там нет ни её вещей, ни её голоса, но воздух будто помнит. Стены помнят. И я помню. Как она жила там. До меня. Без меня. И навсегда – мимо меня.

Паркуюсь неподалёку, в тени дерева, чтобы не привлекать внимания. Машина будто становится частью пейзажа – неприметной, как и я сам в этой тишине. Но при этом выбираю точку, откуда хорошо видно дом. Тот самый. Теперь в нём горит мягкий свет и звучит детский смех – высокий, чистый, беззаботный. Жизнь внутри кипит, как будто ничего не было. Как будто этот дом всегда принадлежал кому-то другому, не ей.

А ведь раньше я знал каждую его деталь, мог нарисовать с закрытыми глазами планировку. Пять лет назад, как только меня выписали из больницы, ноги сами понесли меня сюда. Я не знал, чего ждать. Не знал, что найду. Просто ехал. Сердце билось с такой силой, что казалось, вылетит из грудной клетки. Меня трясло от дикого желания, скорее её обнять. Найти. Вернуть.

Но тогда ворота были заперты. Я стучал, колотил кулаками, чуть ли не рвал решётку руками, будто от этого зависела моя жизнь. Я звал её. Шептал, кричал, умолял. Никто не вышел. Никто не открыл. Ни звука внутри. Ни движения. Только гул в голове и отчаяние в каждом вдохе. Я сходил с ума от неизвестности. От её отсутствия.

Ни дед, ни братья и люди со стороны так и не смогли объяснить, почему её семья так быстро исчезла. Одни говорили – боялись мести. Другие – что так хотели положить конец вражде между нашими кланами. Но мне плевать было, почему. Плевать до боли. Я хотел одного – знать, где она. Жива ли. Дышит ли. И вспоминает ли обо мне.

Потому что последнее, что я помню… Последнее, что врезалось в мозг и с тех пор не отпускает – как она стоит на краю. Как ветер треплет её волосы. Как взгляд её ловит мой. А потом – падение. Беззвучное, как будто мир замер. И тишина. Бессильная, оглушающая.

У многих спрашивал – живa ли Рания, хоронили ли кого-то из Атаевых. Ответов – ноль. Только пожатие плеч. Кто-то говорил вполголоса, что, возможно, именно её смерть и заставила семью сорваться с места, чтобы уехать подальше, стереть всё, начать заново.

Я цеплялся за надежду. Посылал запросы в университет, в котором она училась. Искал имя в списках, хотел просто узнать, что она где-то есть. Что она жива. Что дышит. Мне не нужно было больше. Ни разговоров. Ни встреч. Я поклялся себе, что не приближусь к ней, даже если найду. Что не разрушу ту новую жизнь, которую она, возможно, выстраивает. Но в университете лишь развели руками. Была. И исчезла. Ни диплома. Ни следов. Куда – никто не знает.

– На звонки не отвечаешь – значит, тут, – раздаётся знакомый голос, и я даже не вздрагиваю, когда передняя дверь машины открывается, и Асхад садится на пассажирское сиденье. Он говорит с той своей фирменной насмешкой, будто насмешка – его способ маскировать тревогу.

Я краем губ усмехаюсь. Не спрашиваю, что он забыл в этом районе. Мы с ним давно не нуждаемся в словах. Если он здесь, значит, что-то тянуло. Или кто-то.

– Какие планы на завтра? – небрежно продолжает он, уткнувшись в экран телефона. – Суббота, как-никак. Надо придумать нам достойный холостяцкий досуг.

Он делает паузу, будто проверяет, слушаю ли. Я слушаю. Просто молча. Мы не из тех, кто бросается словами наперебой – нам важнее молчание, которое говорит больше, чем тысяча фраз.

Последние пять лет, несмотря на то, что у него самого проблем выше крыши, он всегда рядом. Не назойливо. Не давя. Он просто… есть. На шаг позади. Не как тень, как человек, который подстрахует, если я оступлюсь. Тот, кому не нужно объяснять, почему я молчу ночами, не сплю сутками и смотрю в одну точку по двадцать минут.

Если меня попросят закрыть глаза, упасть назад, просто довериться – я сделаю это без раздумий. Потому что знаю: Асхад поймает. Подхватит. Не даст разбиться. Как тогда, в горах, когда сознание балансировало между реальностью и миражом, когда я считал минуты до смерти, когда «скорая помощь» была в сотнях километров, а я – на грани. Он не дал мне умереть. Не дал сдохнуть в ледяных камнях, как собака. Тащил меня, клялся, ругался, злился, но тащил. И с тех пор ни разу не отпустил.

– Предлагаю погонять маленькие шары на большом поле, – наконец уточняет. – Гольф. Я уже всё забронировал на десять утра. Ты всё равно встаёшь в шесть, как псих.

Я медленно выдыхаю, глядя на дом, в котором когда-то жила она. Сердце сжимается. Стискиваю зубы. Меня разрывает на части от невыносимой тоски по человеку, которого не могу ни обнять, ни поцеловать, ни сказать, как безумно люблю.

– А если я скажу, что хочу завтра проспать до обеда?

– Не поверю, – фыркает Асхад. – Ты не умеешь спать. Тебя что, по-твоему, выдрессировали – армия, семья, или совесть?

Я не отвечаю. Он тоже не давит. Сидим в машине, будто никуда не торопимся. И впервые за долгое время мне становится чуть-чуть легче от того, что рядом кто-то, кто помнит, каким я был… до всего.

– Почему бы нам сейчас не напиться? – предлагаю, поворачивая ключ зажигания. Мотор оживает, а вместе с ним в салоне повисает напряжённое молчание. Асхад хмыкает, спокойно пристёгивается, как будто это предложение самое обыденное, что можно услышать в пятничный вечер.

– У тебя дома что-то приличное есть? Или хоть какое-то пойло?

– Вода, – смеётся он, бросив на меня косой взгляд. – Но что-нибудь организуем. Подпольную доставку никто не отменял. Закуску тоже закажем. Ты же знаешь, я умею встречать крах очередной надежды со вкусом, – опять лезет в телефон.

Я молча последний раз смотрю на дом. Свет в окнах, детский смех… чужая жизнь, в которой нет места ни мне, ни воспоминаниям обо мне. Просто чужая жизнь, в которой когда-то жила она. До меня. Без меня.

Медленно трогаюсь с места, проезжая мимо. Может, когда-нибудь меня перестанет сюда тянуть. Может. Но когда это случится, если вообще случится, никому неизвестно. Даже мне.