Текст книги "Эмир. Его одержимость (СИ)"
Автор книги: Валентина Кострова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
3 глава. Последствия
Звонкая пощёчина отдается глухим звоном в ушах. Я сжимаю зубы, не позволяя себе ни вздоха, ни слова, и опускаю глаза в пол. Злость пульсирует в висках, но я не подаю виду. Атмосфера в кабинете деда тяжелая, как перед бурей. Воздух густой от молчаливого давления. Тут сильно ощущается недовольство и разочарование.
Дед молчит. И от этого тишина пугает больше любых криков. Он не кричит и в этом его сила. Стоит напротив, спина ровная, руки сцеплены на трости. Смотрит так, будто перед ним не внук, а провал, позор, ошибка.
Я ощущаю на себе его взгляд, но не поднимаю глаз. Лучше бы уже накричал. Лучше бы разбил стакан, швырнул что-то в стену. Но он, как сталь. Тихий гнев самое страшное.
В кресле поодаль сидит Эрен. Второй брат. Прокурор. Бесстрастен, как мрамор. Лицо брата спокойное, взгляд опущен, будто его тут нет, но я чувствую, как он слушает каждое слово. Он давно научился не вмешиваться, когда дед в таком состоянии. Мы оба знаем: шаг в сторону и прилетит не только мне.
– Ты меня разочаровал, Эмир. Я могу ждать подобной выходки от младших, но никак не от тебя! Ты – лицо семьи. Без пяти минут глава. И в итоге? Весь город гудит о твоей драке с Атаевым. Противостояние, кровь, нож. Ты вообще в своем уме?
Я не отвечаю сразу. Дыхание срывается, но держусь. Хочется огрызнуться, что-то весомое сказать в свою защиту, но знаю, бесполезно оправдываться. Дед не будет слушать ничего. Ему неинтересны причины.
– Асхад всё уладил. Полиция не вмешалась. Очевидцы молчат. Видео не утекло. Люди пошумят и заткнутся, – говорю ровно, стараясь звучать спокойно.
– Идиот, – дед выплёвывает это слово с таким презрением, будто вкус во рту испортился. Он отворачивается, подходит к креслу и медленно, будто ему сто лет, опускается в него. – Думаешь, в жизни всё решается так просто? В городе помнят каждую каплю крови. Особенно, если это кровь Атаевых.
Я молчу. Потому что прав он. Но внутри меня всё кипит. Я не мог отступить. Не тогда. Не перед ним. Держу в себя в руках, по-другому и не может быть. Дед тот человек, который нас вырастил, когда родители погибли. И мы ему многому обязаны.
Смотрю на деда, он с отрешенным видом сидит и не шевелится, будто сама тяжесть происходящего придавила его плечи. Он сцепляет пальцы в замок, глядя в сторону, и долго молчит. Его дыхание неровное, но не от возраста, а от сдерживаемой ярости.
– Обязаны… – глухо повторяет он, будто услышал мои мысли. – Вы все так любите это слово. Но что толку от вашей благодарности, если каждый из вас делает всё по-своему? Ты должен был быть примером. Стеной. Щитом. А ты – спичка возле пороха.
Я всё еще стою, будто на скамье подсудимых. Жжение в боку не даёт забыть о драке. Но боль от слов деда глубже и устойчивее. Он умеет ранить так, что потом приходится несколько дней приходить в себя. Уж лучше быть изрезанным вдоль и поперек, чем морально прибитым.
– Я не сдержался, – наконец произношу. – Он сам пришёл, сам полез. Это был не выбор – это был инстинкт.
– Инстинкт? – дед резко поворачивается ко мне, в глазах огонь. – Инстинкт у зверей. А ты Канаев. Не имеешь права быть зверем. Ты не бойцовская собака, чтобы кидаться, как только перед глазами появляется раздражитель!
Не отвечаю, потому что знаю: спорить – значит усугубить. Он не услышит. Не сейчас. Этот разговор не про истину. Он про власть. Про силу. Про то, кто громче и выше. А не про то, кто прав.
Меня так и подмывает, сказать, как было. Разложить всё по полочкам. Объяснить, что я не нападал, что защищался, что Тагир первый, что не было желания прославиться или устроить шоу.
Хочется доказать свою правоту. Хочется, чтобы хоть кто-то услышал. Но даже если докажу, будет ли легче? Вряд ли. Это не из тех разговоров, после которых становится легче.
– Иди, – бросает дед глухо. – Пока не разнёс всё здесь тоже. Эрен, останься.
Я киваю, почти машинально, и выхожу из кабинета, ощущая, как каждая клетка тела хочет кричать, но заставляю себя молчать. Поднимаюсь на второй этаж, захожу к себе в комнату и срываю с себя одежду. Пуговицы разлетаются в стороны, рубашка цепляется за плечи, будто сопротивляется. Ткань липнет к телу, смешивается с потом и засохшей кровью. Хочется сбросить с себя не только одежду, а всё – этот день, этот разговор, этот взгляд деда. Всё то, что гниёт внутри.
Откидываю рубашку на пол, будто в этом есть хоть капля облегчения. Подхожу к зеркалу. На боках багровые разводы, рана еще сочится. В груди глухо стучит злость – на Тагира, на деда, на себя самого. Смотрю на повязку и тут же вспоминаю девушку в блестящем платье с иголкой в руке.
Досадливо прикусываю губу и со стоном валюсь на кровать, уставившись в потолок. Хочется выругаться. В голове – её лицо. Эти чертовы губы, полные, как будто нарочно созданы, чтобы сводить с ума. Стоит закрыть глаза, вижу изгиб талии, движения, от которых кровь стучит в висках. Тело моментально выдает реакцию, будто я пацан, впервые увидевший женщину.
Резко переворачиваюсь на здоровый бок, зарываюсь лицом в подушку, глуша сдавленный стон. От злости. От желания. От осознания, что эта малышка – запрет. Недосягаема. Мало того, что я – Канаев, а она – Атаева, так ещё и сестра Тагира. Нужно быть идиотом. Самоубийцей. Или влюблённым. Но последний вариант я пока не принимаю.
– Спишь? – слышу голос брата.
– Нет, – приподнимаюсь на локте и смотрю на Эрена.
Он проходит в комнату с тем самым размеренным шагом, как будто у него вся вечность впереди. Подходит к стулу у стола, поворачивает его спинкой к кровати и садится, закидывая ногу на ногу.
Внешне полная невозмутимость. Лицо будто высечено из камня. Арктический холод в каждом движении. Он умеет не выдавать ни капли эмоций. И всё бы ничего, если бы я не знал его с пелёнок. У Эрена внутри бушует шторм. Он просто мастерски это прячет. Спокойствие – обманка. Он не тот, кто орёт. Он тот, кто молча ломает. И не всегда метафорично.
– Слышал, тебе не хватило пары сантиметров, чтобы оказаться на том свете, – произносит он, наконец, без улыбки.
– Пару сантиметров туда, пару сюда – разве это важно? – усмехаюсь, хотя бок тут же отзывается болью.
– Для деда – важно. Для меня – тоже. Ты сдурел, Эмир. Прямо в клубе. Прямо под камерами.
– Он первый полез, – бурчу, откидываясь на спинку кровати.
– И что? Тебя теперь нужно в оправдательных статьях печатать? Или медалью наградить за самооборону?
Он замолкает, не сводя с меня взгляда. Я вздыхаю и отвожу глаза. Мы с ним разные и одновременно до странного похожи. Он – сдержанный, я – взрывной. Он играет в долгую, я – иду напролом. Но под кожей одна кровь, одна закалка.
Мы не близнецы. У нас нет той тонкой невидимой нити, что связывает единоутробных братьев. Но есть нечто другое, проверенное годами молчание. Мы не обязаны произносить вслух, чтобы понимать. Каждый из нас считывает другого с полувзгляда, с жеста, с тембра голоса.
Эрен тоже чувствует: во мне сейчас не только злость, но и что-то другое. То, что я сам до конца не могу назвать. Может страх. Может тяга к разрушению. А может… к ней. К той, о которой нельзя думать.
Он продолжает смотреть на меня с той самой ледяной отстранённостью, но я вижу – внутри него всё кипит. Он, как и дед, умеет прятать шторм за спокойной поверхностью.
– Я всё понял, Эрен, – тихо говорю. – Правда. Но от этого легче не становится. Что тебе от меня нужно, Эрен? – спрашиваю, выждав паузу.
– Хочу понять, ты собираешься жить или продолжишь играть с огнем, пока не обожжешь всё, что есть у тебя и у нас?
Вот он. Настоящий Эрен. Холодный, прямой и, черт подери, прав. Сразу не нахожусь с ответом. Опускаю глаза на свои руки, сдирая коду с большого пальца. Брат вздыхает.
– Дед отправляет тебя в столицу.
– Это ссылка? – спрашиваю, едва заметно приподнимая бровь.
– Это твой отпуск, – сухо отвечает Эрен, облокачиваясь на спинку стула. – Пока ты будешь культурно развлекаться, – он делает акцент, словно плюет это словосочетание, – мы с ним разрулим последствия этой ночи.
Я хмыкаю. В его голосе укор, раздражение и капля иронии. Как всегда. Знаю, что брату не очень нравится перспектива все заметать за мной. И будь его воля, он предоставил все мне самому разгребать. Однако, если приказал дед, тут остается беспрекословно послушаться.
– Ты же понимаешь, я не мог просто стоять. Он полез первый.
– Я понимаю. Но город – нет. – Эрен смотрит в упор. – Атаев умер. Его родня бесится. Кто-то хочет мести, кто-то просто шума. Нам это сейчас не нужно.
– Скажи честно, ты бы дал себя пырнуть?
– Я бы не оказался с ним в одном помещении, – резко отрезает брат. – Не в такое время. Не при такой обстановке. Мы не можем позволить себе ошибки, Эмир.
Я отвожу взгляд. У него своя правда. Правильная. Но от этого не легче.
– Когда выезд? – спрашиваю после паузы.
– Утром. Билеты уже у тебя на почте. Сборы – сегодня. И, Эмир… – он встает и подходит ближе. – Не ввяжись там в новую историю. Хотя бы попробуй.
***
Беру чемодан, надвинув кепку на самые глаза. Спускаюсь на первый этаж. Кроме Эрена никого нет. Брат кивает мне в знак приветствия и сразу же направляется на выход. Я поджимаю губы, иду следом.
На улице прохладно, передергиваю плечами, закидываю свой чемодан в багажник, сажусь на пассажирское сиденье, сразу откидываюсь на спинку и прикрываю глаза. Стараюсь не думать ни о чем, но мерзкое липкое чувство гложет изнутри.
Я чувствую себя так, будто меня исключили без права на возвращение. Понимаю, что ничего подобного не случится, пройдет время, страсти улягутся, и я вернусь домой, к своим обязанностям. Но от этого понимания не легче. Все внутри противится такому раскладу.
Я виноват, что не сдержался, виноват, что причинил человеку тяжелый вред с последующей смертью, но это же случилось не на пустом месте по дурной прихоти. Можно сказать, что защищался.
Машина набирает ход. Несколько минут мы едем в молчании, пронзительно ощутимом, как натянутая струна. До аэропорта ехать час.
– И как ты думаешь, надолго меня? – спрашиваю тихо, не открывая глаз.
Эрен не сразу отвечает, слышу, как щёлкает поворотник. Видимо идет на обгон, чтобы не ползти позади как черепаха. Брат любит скорость. Иногда с ним страшно ездить, вспоминаешь все молитвы.
– Не знаю, – наконец говорит. – Это не от меня зависит.
– Но ты же видел видео, что он сам полез. Я не собирался доводить до такого. Я вообще… – замолкая, сжимая зубы, медленно выдыхаю. – Я не хотел.
– Я в курсе, – спокойно отвечает Эрен. – Но ты довёл.
– Значит, всё? Теперь меня списали? – открываю глаза и смотрю на брата.
– Не драматизируй, – тихо бросает он. – Семья – не товар с истёкшим сроком. Но и прощения не раздают сразу, особенно за кровь.
– Мне знать хотя бы срок, – говорю, сдерживая злость. – Я же не мешок с мясом, чтоб меня выкинули и забыли.
– Будешь вести себя тихо, не лезть никуда, не мелькать перед глазами, позовут обратно. Может, через месяц. Может, через год. Зависит не от тебя.
– А от кого?
– От старших. От слухов в городе. От того, насколько быстро все забудут произошедшее.
– Иногда у меня возникает ощущение, что я не старший, а ты.
Эрен молчит, не реагирует, а мне хочется закричать, разбить кулак об бардачок. Но я молчу. Потому что знаю, он во всем прав. Чтобы разгорелась в городе война между кланами, мне нужно залечь на дно, дать всем успокоиться. Возможно, через время семья Атаевых смирится со смертью Тагира. Потребуется время. Месяц. Год. Или вся жизнь.
Я сжимаю челюсть, упрямо глядя в окно. Чувствую себя не наследником клана, а пацаном, которого выставили за дверь с вещами и пинком под зад. Без понятия, чем заниматься в этой чёртовой столице, где меня никто не ждал и, по идее, никто не должен заметить. Лежать на диване, щёлкая пультом в поисках хоть капли смысла, такое я мог бы делать и дома.
– Чем мне вообще заниматься в столице? – бурчу, вытягивая ноги и зевая на весь рот. – Дед хоть какие-то указания дал, кроме «убирайся с глаз долой»?
– Ты будешь простым офисным работником. Серая мышь с пропуском, выполняющая скучные задачи среднего звена.
– Великолепно, – фыркаю. – От главы семьи к клерку. Только бейджика с надписью «новенький» не хватает.
– Не ной. Это лучше, чем изолятор, – безэмоционально добавляет Эрен, поднимая бровь, не отвлекаясь от дороги. – Тебя не наказали. Тебя спрятали.
– Звучит как приговор, – бормочу себе под нос.
Всё внутри сжимается. Дед говорит – это отпуск, Эрен – прикрытие, а по факту… это ссылка. Без права на шум, на громкие шаги, на самостоятельность. Как будто выдернули меня с корнем и воткнули в чужую почву, где не прорастёшь.
Приговор. Без суда, без возможности обжаловать. Не за то, что сделал, а за то, кем родился. И за то, что не сумел вовремя сдержаться.
«Ты будешь простым офисным работником».
Смешно. Офис, где нужно кому-то подчиняться – это не про меня. Я человек действия, любящий риски, острые грани. А теперь мне предстоит радовать себя мелочами: кофе с корицей, видами из окна 28-го этажа, рваным интернетом и чужими лицами в коридорах. Может, стану ходить в спортзал. Или ночами бегать, чтобы выжечь злость. Может, заведу привычку каждое утро покупать булочку и кормить голубей, изображая обычного гражданина. Может, найду способ сорваться не физически, а внутренне, чтобы всё это притворство не съело меня заживо.
Никто не узнает, что я в столице. А я, похоже, узнаю, кто я – без семьи, без влияния, без имени.
4 глава. Та, что не знала войны
Дома второй день стоит невыносимая тишина. Когда-то здесь было шумно, весело, смех раздавался из каждой комнаты. А ещё пахло едой. Настоящей, домашней, с приправами, ароматами детства и уюта. Сейчас ничего. Дом будто вымер. Или, точнее, впал в кому. Вроде дышит, но живым его не назовёшь. Когда очнётся, неизвестно.
Вздыхаю, смотрю на раскрытый чемодан. Пустой. Он как отражение моего внутреннего состояния. Надо собрать себя по кускам, сложить в нечто, способное двигаться и функционировать. У меня вечером самолёт в столицу. Послезавтра начинаются зачёты. Потом экзамены. Всё, как по накатанному сценарию, в котором нет пауз для личной трагедии.
По логике, по всем нормам человеческой совести, я должна остаться. Быть рядом, поддерживать, вбирать чужую боль и делиться своей. Но я не могу. Не хочу терять то, ради чего стиснув зубы, тащила себя через бессонные ночи, через слёзы, через усталость, которая иногда казалась вечной. Я слишком многое вложила в учёбу, чтобы перечеркнуть всё в одно касание. Особенно теперь, когда до финала осталось чуть-чуть. Всего два года.
И я будто оправдываюсь. Перед собой. Перед домом. Перед тишиной, которая, возможно, меня осудила.
Кто-то стучится. Вскидываю голову, вижу, как медленно открывается дверь, и в комнату входит Валид – старший брат. Его лицо уставшее, будто он не спал несколько ночей подряд. Я вымученно улыбаюсь, он отвечает тем же – тусклой, сдержанной улыбкой. Мы оба знаем: это не момент для радости.
Именно на его плечи легли все организационные вопросы, связанные со смертью Тагира. Второго брата.
Сразу становится трудно дышать. Мы с Тагиром не были близки – слишком разными были характерами: он задиристый, вспыльчивый, с непробиваемым самомнением. Но это не имеет значения. Он – мой брат. И его смерть оставила зияющую пустоту, к которой невозможно привыкнуть.
– Собралась? – тихо спрашивает Валид, бросая взгляд на пустой чемодан. Понимающе качает головой, садится рядом на кровать. Молча обнимает за плечи и прижимает к себе.
Я держалась из последних сил. Не хотела, чтобы кто-то видел меня сломанной, растрёпанной, с заплаканными глазами. Хотела быть сильной, как все ожидают. Но сейчас, в этом простом объятии, в этой минуте тишины что-то во мне ломается.
Слёзы сами текут. Без крика, без звука. Только плечи подрагивают от сдерживаемых рыданий. А Валид просто держит меня, крепко, будто пытается удержать от падения в бездну.
Даю себе ещё несколько секунд слабости. Позволяю себе пару вдохов в безопасности этих объятий, а потом мягко отстраняюсь. Стираю ладонями слёзы с лица. Грубо, по-военному, будто вытираю не чувства, а следы поражения. Поднимаю глаза на Валида. Он смотрит на меня внимательно, почти выжидающе.
Ему сложно. Я это вижу.
Он – глава семьи, с тех пор как папа отошел от общественных дел и бизнеса. И я почти уверена, папа сейчас требует действий. Жестких, быстрых, кровавых. Кровь за кровь. Старый кодекс, по которому жили поколения до нас.
Меня передёргивает. Даже страшно представить, что начнётся, если два сильных, упрямых клана сойдутся в открытую стычку. Это будет не просто месть. Это будет война.
И кто знает, кто из нас выйдет из неё живым.
Валид отводит взгляд. Его челюсть сжимается, пальцы сцеплены в замок, и суставы побелели от напряжения. Я впервые вижу, как он выглядит по-настоящему усталым – не физически, а внутри, на уровне души.
– Папа требует крови, – тихо говорит он. – Дяди тоже. Братья уже закипают. Все смотрят на меня. Ждут команды. Ждут, чтобы я дал клич и всё понеслось.
Он делает паузу. В этой паузе так много чего. Валид никогда не был жестоким и агрессивным. Предпочитает все конфликты решать при помощи рта, договариваться с людьми, искать компромиссы. Он ненавидит жестокость и насилие. Наверное, поэтому он самый любимый брат. Он умеет слушать, умеет гасить гнев в других. Он всегда был тем, кто держит равновесие, даже когда всё рушится.
Тагир был другим. В нём жила постоянная потребность в драке, в доминировании. Он воспринимал любую мягкость как слабость, любое несогласие как вызов. Дай ему повод, он сломает челюсть, жизнь и судьбу. Потому и погиб.
Я сжимаю зубы, чувствуя, как в груди что-то сжимается. Мне его всё равно жаль. Потому что он – мой брат. И потому что в его смерти сейчас тонет вся наша семья. А вместе с ней и Валид.
– Что бы ты ни решил, – тихо говорю, едва сдерживая дрожь в голосе, – я буду на твоей стороне. Но, Валид… не позволяй им сделать из тебя того, кем ты не являешься. Не дай им сломать тебя под их ярость.
Он долго смотрит на меня. И я вижу в его глазах настоящую усталость. Не от недосыпа, не от дел. От ожиданий. От бремени.
– Я не хочу войны, – наконец говорит он. – Но, может, она уже началась. Просто мы ещё не поняли этого. Они хотят видеть во мне хищника. Лидера. Убийцу.
Я молчу. Не знаю, что сказать. Потому что он не врёт. Так и есть. В нашем мире иначе нельзя. Если кто-то обидел своего, то ответка придет от всех. А тут не просто обидели, задели гордость, тут убили.
– А я не хочу, – продолжает Валид почти шёпотом. – Не хочу, чтобы ещё чья-то мать похоронила сына. Не хочу, чтобы ты или мама жили в страхе. Но если я сейчас не сделаю шаг, они сочтут это слабостью. Меня могут не послушать в следующий раз. Начнут рваться вперёд сами, без приказа. А тогда вообще будет хаос.
Он оборачивается ко мне, в глазах боль. Тяжёлая, щемящая, невыносимая. Валид старше меня на десять лет, всегда был опорой, надежным и уравновешенным. Но сейчас он выглядит не как глава семьи, не как старший брат, а как человек, которому страшно. Беззащитно, по-настоящему страшно.
Будто бы мечтает, чтобы кто-то пришёл и сказал: «Ты больше не должен решать. Всё сделаем без тебя». Но нет. От него ждут приказа. От него ждут мести.
– Понимаешь? Я держу крышку этого котла. Но там внутри уже кипит.
– И что ты будешь делать?
Он на секунду закрывает глаза. Медленно выдыхает. Тяжело ему. И я даже не знаю, как ему помочь. Ситуацию изменить можно только молитвами и здравомыслием большинства, но кажется, что здравомыслия как раз и не хватает мужчинам.
– Попробую оттянуть. Сделать видимость активности. Послать пару человек “выяснить”, “поискать”, чтобы утихомирить отца и остальных. Но долго тянуть не смогу. Либо найду виновного сам, и всё закончится, либо они найдут его первыми. И тогда начнётся настоящая бойня.
Валид встаёт. И в этот момент мне кажется, что он стал старше еще на десять лет. Не внешне – внутри. Как будто его согнули тяжестью. Когда за ним захлопывается дверь, я сижу, не двигаясь. А потом подхожу к чемодану. Беру в руки вещь за вещью, не глядя. Потому что впереди столица. Учёба. И, возможно, конец привычной жизни.
***
– В холодильнике мышь повесилась! – возмущаюсь я, заглянув в пустой холодильник.
Лина, моя одногруппница и соседка по квартире, не реагирует. Сидит в наушниках, чему-то там улыбается. Укоризненно качаю головой, беру пакет, обуваюсь и выхожу из квартиры. До ближайшего магазина пару метров. Конечно, можно было заказать доставку, но самой будет быстрее.
На улице прохладно, но приятно. Воздух пахнет морозом, на носу Новый год, приятный праздник. Я зябко передергиваю плечами, быстрым шагом иду по тротуару. Город живёт своей жизнью – кто-то спешит на ночную работу, кто-то лениво тянет кофе на лавке, а я иду за гречкой и куриными бедрами, как взрослая и независимая.
В магазине непривычно малолюдно. Наверное, кому надо, давно все купил. Беру корзинку, уверенно иду к полкам – за годы учебы сформировался чёткий список выживальщика: крупа, что-то мясное, пара йогуртов, хлеб и сыр. Плюс шоколадка, как обязательный пункт психотерапии и питание для мозга перед зачетами и экзаменами.
Иду мимо полок с крупами, на ходу передумываю покупать гречку, а беру упаковку пасты. Внезапно в кармане вибрирует телефон, и я, не задумываясь, достаю его свободной рукой. Открываю сообщение, бегло читаю. И вдруг мои пальцы дотрагиваются до чьей-то руки. Вздрагиваю и резко поднимаю взгляд.
Рядом стоит мужчина. Высокий, в темной куртке и с тем самым взглядом – спокойным, почти насмешливым. Его поза зеркалит мою: в одной руке телефон, глаза явно только что были в нем, а вторая рука тянется к той же упаковке макарон.
– Простите, – говорю автоматически, чуть отступая.
Он чуть приподнимает брови, словно удивлен совпадением, а потом улыбается так, что появляются мурашки, бегущие неконтролируемой толпой по всему телу – с головы до пяток и обратно. Что за черт?
Это не просто улыбка, в ней что-то тёмное, неуловимое, как будто он знает обо мне больше, чем должен. Будто играет. Смотрит прямо в душу, а не на лицо. Взгляд тяжелее, чем должен быть. Хочется отвернуться, закрыться, уйти, но ноги не двигаются. Я стою как вкопанная, будто он не просто посмотрел, а заколдовал.
– Похоже, у нас с вами одинаковый вкус.
– Возможно, – натянуто улыбаюсь, отпуская упаковку, – берите, я найду другую.
– Не обязательно. Там, кажется, ещё есть пара или честно поделим. Половина тебе, половина мне.
Я фыркаю, на мгновение смущённая, и вдруг замечаю, что он мне знаком. Очень знаком. Только вот не могу понять, откуда. Он, похоже, замечает замешательство.
– Мы не встречались раньше? – не выдерживаю и интересуюсь.
– Возможно, – уклончиво отвечает мужчина, склонив голову набок. – Курсы кройки и шитья уже окончили?
Секунда. Другая. И в голове что-то щелкает. Как будто под кожей прошел ток. Воспоминания налетают внезапно – клуб, вспышки света, кровь, крики. Его лицо, искажённое болью. Мои трясущиеся пальцы, зашивающие рану при свете настольной лампы, с почти нулевой надеждой, что все получится. Это был он. Тот самый парень, раненый в ту ночь.
– Это были вы… – выдыхаю почти одними губами, взгляд расширяется. – В клубе…
Он слегка улыбается, будто признается в невинной шалости. Выглядит вполне хорошо и уверенно, спокойно, даже слишком спокойно. Не скажешь, что ещё пару дней назад у него под рукой была дыра, из которой хлестала кровь.
Во мне неожиданно просыпается дух врача, тот самый инстинкт, который не выключается даже за пределами клиники. Я машинально осматриваю его – положение плеч, осанка, как держит руку. Не хромает ли. Движения свободные. Значит, рана зажила неплохо. Слишком неплохо?
– Серьёзная была травма, – говорю больше себе, чем ему. – А вы даже не прихрамываете. С боком всё нормально? – спрашиваю, и голос выходит тише, чем хотела.
– Лучше, чем ожидалось, – отвечает он, и вновь та полуулыбка, в которой столько скрытого смысла. – Даже думал, оставить шрам на память.
Его взгляд цепляется за мой, и я чувствую, как под кожей что-то снова подрагивает. Нервно. Молчание висит между нами, натянутое и странное. Я будто бы врач, который встретил пациента, но эта встреча почему-то больше похожа на предчувствие бури.
– Вы вообще обращались потом в больницу? – не унимаюсь я.
– А смысл? Вы отлично справились. Даже лучше, чем я ожидал.
Я не знаю, как реагировать на похвалу. Внутри холодеет. Его спокойствие слишком… выверенное. Как будто он знает, кто я, но не говорит. Или наоборот – ничего не знает, и именно это пугает больше.
– Ну, хоть антибиотики пропили? – продолжаю я, чтобы как-то удержаться в этом разговоре.
– Как положено. Кемаль.
– Рания, – отвечаю механически, пожимая его протянутую ладонь. Она теплая. Слишком теплая.
На секунду между нами снова что-то возникает напряжение, недосказанность, тонкая нить странной связи. А потом он отходит в сторону, берет другую пачку пасты и с легкостью говорит:
– Удачи на ужин. Постарайся не переварить.
С этими словами он уходит, будто ничего не произошло. А я стою между полками, держа телефон и пачку макарон, с ощущением, что сделала шаг в пропасть, сама того не зная.
