Текст книги "Эмир. Его одержимость (СИ)"
Автор книги: Валентина Кострова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)
25 глава. Мы живы
Никогда за последние годы моё сердце не билось так яростно. Кажется, оно готово пробить грудь, выбить воздух, и я впервые за долгое время чувствую себя живой. Живой – до дрожи в пальцах, до огня в крови. Всё внутри трепещет, рвётся наружу, зовёт к нему.
Я стою среди коллег, которые всё ещё сыплют вопросами, смеются, зовут на ужин, на какие-то важные встречи. Их слова долетают до меня, но я слышу только собственный пульс. Я улыбаюсь, киваю, вежливо отказываюсь и при этом внутри себя кричу: «Да отстаньте же! Меня ждёт он! Мой мужчина. Моя любовь. Моё дыхание!»
Но губы сжаты. Я держу маску. Придумываю на ходу уважительные причины, киваю ещё раз, отступаю, скользнув мимо них и, наконец, вырываюсь. Почти бегу в отель, в свой номер. Хватаю чемодан, срываю с себя формальное платье, переодеваюсь наспех. С каждой минутой чувство только усиливается, будто время тянется слишком медленно, будто эти стены мешают мне дышать.
Мне нужно к нему. Сейчас. Немедленно.
И я еду. В другой отель. Туда, где он.
Когда на телефон пришло сообщение с названием отеля и номером комнаты, я не удивилась. Я ждала этого сообщения, наверное, больше всего на свете за сегодняшний день. И в ту же секунду поняла: не колеблюсь. Ни секунды сомнений. Я приду. Иного выбора просто не существует.
Отель дорогой, величественный. У входа стоит швейцар, любезно распахивающий передо мной двери. Его улыбка и вежливый кивок не имеют для меня никакого значения – я едва замечаю его. Не останавливаюсь у ресепшена, иду прямиком к лифтам.
Внутри всё горит. Я нервничаю так, будто готовлюсь не к встрече, а к прыжку в пропасть. Ладони становятся влажными от волнения, и я то и дело вытираю их о ткань платья. Нажимаю на кнопку вызова лифта слишком резко, будто сама могу ускорить движение механизма. Табло с цифрами над дверью меня бесит. Каждое новое число кажется слишком медленным, словно время издевается надо мной, растягивает каждую секунду в вечность.
Наконец лифт открывается. Я делаю шаг внутрь, но со мной заходят ещё несколько человек. Суетливые, разговорчивые, перегруженные сумками. Каждый нажимает на свой этаж, и я ловлю себя на том, что ненавижу их всех за это. Мне нужен последний этаж. Самый высокий. Самый долгий.
Двери закрываются, кабина трогается, и я ощущаю, как колени становятся предательски мягкими. Я кусаю губу до металлического привкуса крови, ногти впиваются в ладони. Я не в силах стоять спокойно, поэтому слегка покачиваюсь, будто каждое движение лифта бьёт меня изнутри. Я пытаюсь дышать глубже, но дыхание сбивается, в груди все сдавливается.
Люди выходят один за другим, на своих этажах. Каждый их шаг к двери кажется мне вечностью. Вежливое «до свидания», звонкий смех, шуршание пакетов – всё это раздражает и мешает. Я молча подгоняю их, будто взглядом могу ускорить их движения.
И когда двери закрываются в последний раз, оставив меня в кабине одну, я почти слышу, как в голове бьёт ритм: «еще чуть-чуть».
Я стучусь. Даже не успеваю опустить руку, как дверь распахивается настежь. Меня ждали. Меня ждут.
Эмир стоит на расстоянии вытянутой руки. Такой родной. Такой любимый. Такой живой. Я жадным взглядом разглядываю его, не веря до конца своим глазам. Он тоже смотрит на меня так, будто уже смирился с тем, что никогда не увидит, но вот – чудо, и я здесь. И он здесь.
Мы делаем шаг навстречу одновременно, будто нами движет одна сила. Сталкиваемся на пороге. Дверь захлопывается за нашей спиной почти случайным движением, и сразу – объятия. Сильные, неистовые, такие, что выбивают воздух из груди. Я чувствую, как его руки впиваются в меня, будто боятся отпустить.
И наши губы находят друг друга. Жадно, отчаянно, словно от этого поцелуя зависит дыхание. Как будто мы тонули всё это время, а только сейчас всплыли на поверхность и наконец-то смогли вдохнуть.
Его губы – такие знакомые и такие чужие. Я заново познаю их вкус. Меня бросает в дрожь, когда его ладони скользят по моей спине и ещё крепче прижимают к себе. Я слышу, как учащённо стучит его сердце – громко, резко, будто в унисон моему. Между нами нет воздуха. Только жар. Жар его тела, пробивающий сквозь тонкую ткань белой рубашки, и мой собственный огонь, вспыхнувший мгновенно.
Я чувствую, как сама растворяюсь в этом мгновении, теряю контроль, будто весь мир снаружи перестал существовать, остались только мы двое – здесь, сейчас, и этот поцелуй, который кажется бесконечным.
Не хочется никаких разговоров. Это потом. Потом мы будем разбираться, почему судьба на долгие годы развела нас по разным берегам, почему каждый из нас был уверен, что другого больше нет в этом мире. Потом будут объяснения, признания, боль и, может быть, даже упрёки. Но не сейчас.
Сейчас нужны только поцелуи. Только объятия. Близость. Они важнее всего. Они, как разряд электричества, который запускает сердце после остановки. Как глоток воздуха, который возвращает к жизни утопающего.
Я тону в его объятиях, и мне не страшно. Я задыхаюсь от его поцелуев, и это сладостная пытка, которую я готова терпеть вечно. Его ладони жадно скользят по моей спине, по плечам, по лицу, словно он проверяет, что я настоящая, что я не мираж, не сон, что он может дотронуться до меня и я не исчезну.
Я чувствую каждое прикосновение кожей, костями, кровью. Отзываюсь на каждое его движение всем телом. Моё сердце бьётся так сильно, что кажется – оно вырвется из груди и перепрыгнет в его грудь, чтобы биться там вместе с его.
Мы забываем, что такое время. Мы забываем, где мы и кто мы. Есть только это мгновение – вечное и бесконечное.
Я впиваюсь в него с жадностью человека, которого слишком долго морили голодом. Его запах кружит голову, его прикосновения заставляют дрожать так, будто по телу пускают ток. Всё во мне оживает, каждый нерв, каждая клеточка будто кричит: «Вот он! Наконец!»
Он прижимает меня так, словно боится снова потерять. Словно хочет вдавить в себя, спрятать в своей груди, растворить, чтобы никто больше не посмел разлучить. Его сердце бьётся громко, неистово, и я слышу его удары так же ясно, как свой собственный. Мы стучим в унисон, сбиваемся с ритма, путаемся, но всё равно ищем друг друга и находим.
Мы жадно целуемся, будто этим можем наверстать все украденные годы. Будто от этих поцелуев зависит сама жизнь. И в каком-то смысле так и есть: я слишком долго была мёртвой без него. И только сейчас оживаю.
Его пальцы вплетаются в мои волосы, и от этого прикосновения меня словно пронзает до самых отдаленных чувственных мест. Я жадно ловлю его поцелуи, не давая себе ни секунды на передышку. Я не хочу останавливаться. Не хочу думать. Не хочу слушать разум. Всё, что нужно – это чувствовать его рядом, снова и снова убеждаться: он здесь, он живой, он настоящий.
Эмир отрывается от моих губ только затем, чтобы вдохнуть, и тут же возвращается обратно, словно ему так же страшно потерять вкус моего дыхания, как и мне – вкус его губ. Он прижимает меня к стене, к себе, к этому миру, и я знаю: если он отпустит хоть на миг, я исчезну, снова провалюсь в ту пустоту, где нет нас.
Я цепляюсь за него руками, ногтями, дыханием. Хочу раствориться в его теле, в его силе, в его тепле. Хочу стать частью его, так, чтобы больше никто никогда не смог разделить нас.
Он поднимает меня на руки – легко, будто я ничего не вешу, и в его движении столько отчаянной силы, что у меня перехватывает дыхание. Я слышу, как бешено колотится его сердце, и понимаю: оно бьётся ради меня. Только ради меня.
Мы падаем на кровать, не разжимая объятий, не разрываясь в поцелуях. Я ощущаю его жар сквозь тонкую ткань одежды, и это сводит меня с ума. Его ладони будто жгут, там, где касаются кожи, остаются следы, и я хочу, чтобы их было как можно больше, чтобы завтра всё тело болело от этих прикосновений, как доказательство, что это было.
Я вся дрожу, но не от страха. От счастья. От невозможного чувства, что в одно мгновение я снова обрела смысл жить.
Без слов его прошу – каждым вздохом, каждым прикосновением, каждым стоном. Прошу не останавливаться, не отпускать, не давать мне снова уйти в ту пустоту, где нет его.
Тону в его дыхании. В его запахе. В его коже. Всё, что есть во мне, тянется к нему с безумной силой, будто долгие годы разлуки превратились в один оголённый провод, и теперь через неё хлынуло электричество.
Каждое прикосновение Эмира будто выжигает на моей коже знак. Я знаю – завтра останутся следы от его пальцев, от его губ, от его хватки. Но именно этого я и хочу. Я хочу быть отмеченной им, чтобы даже во сне помнить: он был. Он есть.
Я слышу, как бешено колотится его сердце. Оно стучит в такт моему. Громко, сильно, отчаянно. И это лучший звук в мире – доказательство, что мы оба живые, что мы оба чувствуем одинаково, что нас ещё можно спасти.
Мы не говорим ни слова. Потому что слова не выдержали бы этого накала, они рухнули бы, превратившись в пепел. Всё, что между нами сейчас, – сильнее любого признания. Это не объяснить. Это можно только прожить.
Его руки удерживают меня так крепко, чувствую его страх, что я растворюсь, если ослабит хватку. А я и сама боюсь этого – поэтому цепляюсь за него не меньше, вцепляюсь так, словно жизнь моя зависит только от этого мгновения.
И в какой-то миг я понимаю: мы не просто прикасаемся друг к другу. Мы возвращаем друг другу дыхание, возвращаем себе сердца, возвращаем жизнь. Как если бы мы умерли когда-то в тот день, когда потеряли друг друга, и только сейчас воскресли.
Не понимаю, где заканчиваюсь я и где начинается он. И не хочу понимать. Пусть этот миг длится вечно. Пусть мир рухнет за дверью, но здесь, в этой комнате, есть только мы – живые, настоящие, без права снова потеряться.
Одежда лежит на полу. Кожа горит. Эмир обнимает меня, у меня перехватывает дыхание. Я обвиваю его плечи, уткнувшись лицом в шею, и слышу, как бешено бьётся его пульс под кожей. Кажется, если я прижмусь сильнее, наши сердца сольются в одно.
Мы так тесно друг к другу, что между нами не пройдет и лист бумаги, и всё вокруг исчезает, оно неважно. Нет стен, нет потолка, нет города за окном – только его горячие ладони, только мои дрожащие пальцы, только наш отчаянный поцелуй, в котором больше боли и надежды, чем воздуха.
Он смотрит на меня так, словно я – его единственное спасение. И я вижу в этом взгляде то, что прятала от себя много лет: любовь, жадность, страх потерять снова. Я узнаю всё это, потому что чувствую то же самое.
Наши движения торопливые, резкие, почти болезненные. Мы словно хотим наверстать годы разлуки в одну ночь. Но чем ближе становимся, тем медленнее идём навстречу друг другу. Словно понимаем: это нельзя прожить наскоро. Это – возвращение. Это – жизнь.
Когда он входит в меня, я замираю и слышу, как вместе с моим криком из груди вырывается что-то большее, будто я, наконец, нашла свою потерянную половину. Боль и наслаждение, страх и счастье – всё смешалось в один удар, в один огонь, в один смысл.
Я держу его лицо ладонями, и сквозь поцелуи шепчу только одно:
– Не отпускай. Никогда.
Он отвечает не словами. Его тело, его руки, его дыхание кричат вместо него. Мы сливаемся так, будто этот мир всегда был слишком тесен для нас по отдельности, и только теперь он обрёл равновесие.
Я чувствую, как он растворяется во мне, как я растворяюсь в нём. Это не ночь – это возрождение. Это не близость – это наша клятва, данная телом и сердцем. И в тот миг, когда мы достигаем вершины вместе, я понимаю: мы действительно воскресли. Теперь нас снова двое. И в то же время – мы одни на двоих.
Мы лежим рядом, утонув в тишине, где слышно только наше дыхание. Лампа на тумбочке даёт мягкий свет, и он скользит по его лицу – такому близкому, такому родному, будто я никогда и не теряла его.
Эмир держит мою руку на своей груди, словно боится, что я исчезну, если отпустит хоть на секунду. Я чувствую, как его сердце всё ещё бьётся в бешеном ритме, но постепенно оно успокаивается, и вместе с ним – моё. Мы выравниваем дыхание, словно настраиваемся друг на друга, и это единение кажется чудом.
Я не могу перестать его рассматривать. Каждую черточку его лица, каждую тень от ресниц. Я запоминаю всё, жадно, будто завтра это снова могут отнять. Мне хочется заплакать, но слёзы не идут – вместо них внутри меня странное спокойствие, лёгкость, как будто я вернулась домой после долгого изгнания.
– Ты жива… – хрипло шепчет он, и в этих двух словах столько боли и счастья, что у меня перехватывает горло. Я киваю, прижимаюсь к его плечу, и шепчу почти неслышно:
– Мы живы.
Он закрывает глаза и крепче прижимает меня к себе. И в этот момент я понимаю: всё самое страшное осталось позади. Всё остальное – мы переживём.
26 глава. Всё, что осталось
Когда эмоции утихают и дыхание, наконец, выравнивается, а сна ни в одном глазу, мы осторожно вылезаем из кровати. Эмир дает мне свою футболку, которая на мне смотрится как мини-платье, мягко облегает бедра и пахнет им – смесью свежести и чего-то незнакомого. Сам он натягивает спортивные штаны, подходит к балконной двери, распахивает её, и на мгновение солнце, хотя его ещё мало, падает на его широкие плечи. Обернувшись к стулу, на котором висит его пиджак, достает пачку сигарет и зажигалку.
Я замечаю каждую деталь: его пальцы сжимают сигарету почти бережно, будто это хрупкая вещь, и дыхание замирает, когда он подносит её к губам. В прошлом он не курил. Или курил, но я не чувствовала запаха. Раньше в нём всегда была искорка юмора и непоседливость, а теперь передо мной стоит взрослый мужчина со своим грузом на плечах. Он стал шире в плечах, короче в волосах, гуще в бороде, а глаза по-прежнему горят, только теперь – другим огнём.
Неизменны только его шрамы на теле. И есть новый, которого я не видела, но который связан со мной. Мне кажется, что он будто зовёт меня, бросает вызов. Сердце колотится так, что слышу собственное дыхание. Медленно, почти бессознательно, я поднимаю руку. Пальцы дрожат, когда тянусь к нему, к шраму, словно прикосновение может растопить расстояние между прошлым и настоящим, между страхом и желанием.
И тут же останавливаюсь. Почувствовав жар его тела, ощутив тяжесть момента, я замерла на мгновение. Этот шрам – память о нас, о том, что мы пережили, и я не знаю, готова ли принять его полностью. И всё же желание прикоснуться не исчезает, оно висит между нами, плотным напряжением, которое нельзя разорвать словами. Только мгновение – и всё уже изменилось.
Я смотрю на Эмира, как будто пытаюсь заново собрать образ из разрозненных деталей: знакомое и новое, потерянное и возвращённое. В его движениях больше нет той лёгкости, которой он когда-то заражал всех вокруг. Каждое движение теперь будто обдуманное, выверенное, как у человека, привыкшего носить на себе тяжесть и не показывать её никому.
Он закуривает, и я невольно морщусь. Этот запах никогда не был частью нас. И всё же я не отталкиваю его, не прошу не делать этого. Мне кажется, что эта сигарета – как его способ заглушить то, что разрывает изнутри, то, о чём он пока не готов говорить.
Я стою у порога балкона, босыми ногами ощущая холодный мрамор пола. Его футболка едва прикрывает мои бедра, и оттого я чувствую себя странно уязвимой, хотя в комнате только мы двое. И всё же – мне неуютно в этой новой версии нас, где между объятиями и поцелуями вдруг возникает пауза, наполненная вопросами, которые мы пока не произнесли.
Эмир выпускает струю дыма, поворачивается ко мне и смотрит так пристально, будто пытается прожечь меня насквозь. Я отвожу взгляд, но тут же возвращаю его обратно – не могу позволить себе спрятаться.
Мы молчим. И это молчание звучит громче любых слов, оглушает и заставляет внутри все дрожать. Страшно начинать говорить. Страшно даже думать, что можно нарушить эту зыбкую границу между прошлым и настоящим. Обсуждать прошлое, пытаться понять, что произошло тогда на обрыве, почему мы внезапно стали жить далеко друг от друга в течение долгих пяти лет… И кто, и зачем скрывал нас друг от друга, словно нас прятали от мира, от самих себя.
Я ловлю себя на мысли, что сердце бьется слишком громко, словно хочет вырваться наружу и заявить: «Мы всё ещё здесь. Мы вместе». А разум пытается держать паузу, словно боится разрушить хрупкую магию момента. И чем дольше мы молчим, тем сильнее ощущение, что вся жизнь сжимается в этом маленьком пространстве, где мы снова рядом, где можно просто быть, дышать и слушать друг друга без слов.
И вдруг я слышу его дыхание у своего уха, его пальцы касаются моей щеки, и шепот разрывает тишину:
– Ты думала, я тебя забыл?
И в этих словах – вся потерянная жизнь, все пять лет, и весь страх, и вся надежда. И вдруг мир сжимается до одного только нас…
– Как ты оказался на конференции кардиологов? – тихо спрашиваю, глядя в тёмные глаза Эмира. Он усмехается, легко касается губами кончика моего носа. Я невольно улыбаюсь и тут же ловлю себя на желании – хочу, чтобы он повторил. Чтобы снова, и снова.
– Я по делу приехал, – тушит сигарету в пепельнице, разворачивается ко мне. Его взгляд цепляет, держит, не отпускает. – Врач брата посоветовал найти специалиста, который возьмёт его под контроль. У него тяжёлая форма, требующая постоянного ведения.
Я заинтересованно прищуриваюсь. Во мне сразу же просыпается врач. Холодный профессионал, которому достаточно пары слов, чтобы почуять редкий и сложный случай. Мозг уже выстраивает вопросы, диагнозы, пути решения.
Но тут же одёргиваю себя.
Не стоит.
Не стоит смешивать работу и личное. Не стоит превращать нашу встречу в консилиум, обсуждать чужие болезни, когда моя душа и без того переполнена вопросами, требующими ответов.
Я отвожу взгляд, но сердце предательски ускоряется. Эмир это чувствует – я уверена. Он всегда чувствовал меня, читал без слов.
И в его тёмных глазах, на миг, я вижу то самое: просьбу. Молчаливую, едва уловимую. Словно он доверяет мне куда больше, чем остальным врачам. Словно верит, что я – та, кто сможет спасти его брата.
А я понимаю, если соглашусь – всё изменится. Между нами уже не будет простой черты.
– Тебе нужен хороший кардиолог. Я подумаю, кого порекомендовать, – протягиваю руку, не сопротивляясь желанию коснуться его. Он сжимает мои пальцы так, будто боится, что я исчезну, как тогда. Молчание тянется, и внутри меня зреет вопрос, который я столько лет прятала.
– Эмир… скажи. Что произошло на обрыве?
Он резко вскидывает голову, в глазах тень боли и ярости. От него сразу веет сдерживаемым гневом, спрятанным глубоко в душе. Он сейчас как действующий, но спящий вулкан. Ещё не извергает обжигающую лаву, но уже кипит внутри, готовый разорвать землю.
– Ты не знаешь? – глухо спрашивает. Голос хриплый, будто его выдирают из самого нутра. – После выстрела, от которого я тебя прикрыл, ничего не помню. На моих глазах ты упала с обрыва. Очнулся в больнице. Дед сказал, что твоя семья спешно покинула город, а о тебе никто ничего не знал. Было непонятно, что произошло с тобой. Когда я смог что-то самостоятельно предпринять, стал искать тебя везде, где только мог. Но было ощущение замкнутого круга. Никто не знал, что с тобой, куда ты исчезла. Тебя будто одним моментом не стало.
Я слышу его слова и чувствую, как сердце проваливается в пустоту. Сглатываю ком в горле, у меня совершенно нет слов, чтобы ему рассказать свою историю. Губы дрожат, язык будто прилипает к небу. Я только плачу, обхватив себя руками, но Эмир разводит их в стороны и прижимает меня к своей груди. Обнимает так, словно укрывает меня, словно сам готов стать стеной между мной и теми воспоминаниями, что рвут на части.
Сквозь всхлипы я всё-таки начинаю говорить. Сначала бессвязно, кусками, потом слова сами прорываются: о том, что очнулась в больнице, что врачи и родные сказали мне – его больше нет. Что жила, веря в его смерть, в эту выжженную пустоту, где всё рухнуло в одночасье.
Рассказываю, как дни тянулись серыми тенями, как я училась снова вставать с кровати, дышать, ходить на учебу, потом на практику, будто всё вокруг имеет смысл. Рассказываю, что моя семья не стала утешением – они словно отгородились от меня, а я от них. Мы отдалялись друг от друга всё дальше и дальше, пока между нами не оказался океан. В прямом и переносном смысле.
Я жила только работой. Впивалась в неё, как в спасательный круг, лишь бы не дать личным эмоциям заполнить меня изнутри и разорвать. Но в самые тёмные ночи, когда усталость сносила последние стены, я всё равно слышала любимый голос, а перед глазами стояли яркие и счастливые воспоминания.
Эмир обхватывает ладонями моё лицо. Его пальцы такие горячие, будто в них заключено всё тепло мира. Он убирает пряди волос со щёк, вытирает под глазами солёные следы и смотрит так, что я не могу спрятаться. Его взгляд – как дом, в который я возвращаюсь спустя годы. Он любит. Вижу это. Чувствую это каждой клеткой. И я его люблю. Мой муж. Моя половина. Мои губы растягиваются в дрожащую улыбку от этой мысли, и улыбка выходит больше похожей на тихий плач.
– Теперь, Рания, – его голос низкий, твёрдый, – я хочу знать одно: если семья вновь станет между нами – ты уйдёшь? Или останешься рядом, несмотря ни на что?
Меня пронзает эта прямая, как лезвие, правда. Я цепляюсь за его глаза, и в груди будто вспыхивает страх: а вдруг снова придётся выбирать между ним и кровью, между любовью и долгом? Но я уже знаю ответ.
– А твоя семья? – шепчу я, будто проверяя, есть ли в его стенах трещины.
– Моя семья примет тебя, – в уголках его губ мелькает тень усмешки, но глаза серьёзные. – Потому что у них просто не будет выбора.
– Твоя уверенность не оставляет мне шанса, – прикрываю на мгновение глаза, принимая решение, которое было принято ещё много лет назад. Когда сердце выбрало за меня. Через секунду снова смотрю прямо в его глаза. – Я теперь навсегда с тобой. Ты и я связаны сильнее, чем все их войны, страхи и амбиции. Никакая семья, никакие конфликты и позиции не встанут между нами.
– Это я и хотел от тебя услышать, – его голос звучит мягко, но в нём слышится сталь. – Я думаю, что постепенно мы решим все вопросы.
– Ты переедешь в США? – спрашиваю, будто прощупываю почву под ногами. Одно дело – любить, обниматься, целовать, обещать. Совсем другое – совместная жизнь, когда у каждого уже есть своя дорога, свои обязательства и своя ответственность.
– Чем ты сейчас занимаешься? Семейный бизнес? – спрашиваю осторожно, боясь услышать ответ, который может снова отдалить нас.
Эмир чуть медлит, и в его глазах мелькает что-то тяжёлое, спрятанное за спокойной маской.
– Официально я его не могу вести, потому что занимаю должность мэра, – Эмир усмехается, заметив, как у меня вытягивается лицо от удивления. – Дед формально руководит, а я неофициально у него на подхвате. При этом ещё и представитель власти. Поэтому в США не перееду.
– У меня там работа… – тихо напоминаю, будто сама себе.
– Ради тебя я построю новый кардиологический центр. Или хотя бы корпус при клинике. Что-нибудь придумаем. Без работы ты не останешься, Рания.
– Эмир… – шепчу его имя, ошеломлённая тем, как легко он говорит о вещах, которые для других недосягаемы. Не верю, что мы действительно обсуждаем стройку центра, словно речь идёт о ремонте квартиры.
Перед глазами даже на миг вспыхивает картинка: я – в белом халате, но уже не в операционной, а в просторном кабинете директора. Рядом с молодыми врачами, коллегами, подчинёнными. Это будоражит воображение, но… в то же время внутри всё протестует. Я слишком ясно знаю: моё место – не в кресле руководителя, а у операционного стола, в гуще борьбы за человеческую жизнь.
– Я хирург, Эмир, – качаю головой. – Руководить центром – это не про меня.
Его взгляд становится мягче, но и твёрже одновременно. Ладони ложатся на мои плечи – уверенно, но бережно:
– Я знаю. Но ты сама будешь выбирать, где твоё место. Я просто хочу, чтобы у тебя были все возможности. И главное… – он чуть наклоняется ближе, глаза становятся серьёзнее, – я не хочу, чтобы твоя жизнь снова была только работой. Я хочу, чтобы в ней было место и для меня. Для нас.
Эмир говорит спокойно, но в его словах есть такая сила, что я будто вижу перед глазами – действительно, мы строим дом. Крепкий, надёжный, наш. Фундамент уже заложен – это наши чувства, испытанные временем и болью. Стены поднимутся – это будет наша жизнь, забота друг о друге, взаимное уважение. Крыша накроет нас – это наше будущее, которое мы сами выберем. Я улыбаюсь сквозь слёзы, потому что впервые за долгие годы чувствую не одиночество, а поддержку.
– Плечом к плечу, – шепчу в ответ. – Только так.
Он чуть сильнее сжимает мои пальцы в своих, словно запечатывая данное обещание.
– Вот увидишь, Рания, – его голос твёрдый, как гранит, но в глазах свет. – Мы сделаем так, что и овцы будут целы, и волки сыты.
И в этот момент я знаю точно: с ним возможно всё. Даже невозможное.
