Текст книги "Эрлан. Горец с багажом (СИ)"
Автор книги: Валентина Кострова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)
18
Присматриваюсь к женщине внимательнее, вдруг в чертах её лица проступает знакомое. Та же линия подбородка, тот же хищный изгиб бровей, уверенность в каждом движении. Да, в ней есть что-то от Эрлана, только у него это сила, а у неё – власть. Та, что подавляет без усилий, одним взглядом.
Не верится, что она – его мать. Слишком холодная, слишком собранная, как будто не женщина, а скала, к которой никто не посмеет прикоснуться. Но отрицать очевидное глупо – сходство слишком явное. Правда есть правда, какой бы неприятной она ни казалась.
Лиза, довольная и почти ликующая, скользит по мне взглядом и без слов велит исчезнуть. Мол, иди, девочка, это не твой уровень. Я делаю вид, что не замечаю, продолжаю стоять у перил веранды, словно застряла между чужими мирами.
Брат Эрлана отводит взгляд. Он не подходит, не произносит слова «мама», не делает и шага навстречу. Лицо напряжено, будто каждое слово, сказанное сейчас, способно взорвать старую мину. Эрлан рядом – такой же настороженный, каменный, но под этим камнем чувствуется дрожь. Не страх, а что-то вроде внутреннего сопротивления.
Воздух между ними звенит, будто натянутая струна. Никаких объятий, никаких радостных восклицаний, только молчание, в котором клокочет старое, неразрешённое. Лиза будто впитывает всё это, наслаждается чужим напряжением, как актриса, оказавшаяся в центре давно задуманной сцены.
А я стою и думаю: кто здесь кому враг, кто жертва, а кто палач? Все члены семьи, смотрят так, как у людей, давно потерявшие доверие друг к другу.
– Я знаю, что произошло с Эльханом. Я хочу увидеться с ним! – голос женщины дрожит не от слабости, а от ярости. В её глазах – не просьба, а приказ, привычка, с которой ей редко кто осмеливался спорить.
– Ты же понимаешь, что это невозможно, – тихо произносит Эрлан, словно боится громким словом задеть что-то острое, невидимое, натянутое между всеми присутствующими. Его взгляд скользит к брату – тот стоит чуть в стороне, опершись о перила, и смотрит в небо. Холодно, безучастно, будто всё происходящее не имеет к нему никакого отношения.
– Дед не позволит, – добавляет Эрлан, уже тише, почти шепотом.
Женщина резко поворачивается к Эрену, в её движении – металл, решимость, гнев, отчаяние, всё сразу.
– Ты должен его уговорить! Эрен! – её голос срывается, в нём слышна боль, неумело спрятанная за напором.
Эрен медленно поворачивает голову. В его глазах нет ничего, кроме холодного презрения.
– Вы знаете, – произносит он глухо, ровно, будто каждое слово выверено, – что не имеете права видеть Эльхана. Вы сами от него отказались. Официально. Так какие теперь требования?
Он делает шаг вперёд, в голосе начинает звенеть ярость, от которой воздух будто сжимается.
– Внезапно проснулись материнские чувства? – рявкает он, и это уже не слова – удар.
Все вокруг вздрагивают. Лиза нервно моргает, женщина бледнеет, Эрлан лишь замирает, будто готов в любой момент схватить брата за руку. Эрен выдыхает, медленно, тяжело. Секунда – и он снова будто из мрамора. Ни одной эмоции. Только тишина и гул крови в ушах. Женщина делает шаг назад, словно действительно получила пощечину. Её глаза блестят – не то от слёз, не то от злости.
– Ты не имеешь права так со мной говорить, – шепчет она, едва сдерживая дрожь в голосе. Эрен криво усмехается.
– Не имею? – тихо, почти ласково, но от этой ласки хочется спрятаться. – Вы давно лишились права называться матерью. Так с какой стати я должен подбирать слова?
Тишина падает на всех, как тяжелое покрывало. Даже ветер, кажется, стих. И только где-то в темноте, за домом, собака тревожно лает.
Я уже жалею, что не ушла тогда, когда Лиза незаметно кивком велела ретироваться. Судя по ее побледневшему лицу, она и сама теперь бы с радостью исчезла, только поздно. Мы обе стоим посреди чужой драмы, и воздух вокруг словно становится гуще, тяжелее. Напряжение висит, как грозовая туча перед разрядом.
– Если с Эльханом что-то случится… если он умрёт… – женщина вдруг срывается, голос с хрипом, с отчаянным надрывом, будто кто-то вырвал у неё последние силы. Она бьёт себя кулаком по груди, чуть не заваливается вперёд, из её горла вырывается жалобный, почти животный вой. – Это всё будет на вашей совести!
Я вздрагиваю. Даже Лиза морщится, будто от громкого хлопка. Но братья остаются неподвижны, как два камня. Эрлан – с ледяным выражением лица, без малейшего намёка на сочувствие. Эрен – с тем же холодом в глазах, что может обжечь сильнее, чем крик.
Женщина обессиленно оседает на ближайшее кресло, цепляется за подлокотники, будто за якорь. Слёзы не катятся, они где-то внутри, замерли на границе гордости и боли. Она смотрит на Эрлана, умоляюще, с вызовом, с болью, а он будто не видит. Даже не моргает.
Сцена до невозможности театральная, но от этого не легче. Наоборот, становится не по себе. Кажется, я стою слишком близко к чему-то, что лучше бы не видеть.
У меня мелькает догадка, и сердце делает неловкий рывок. Эльхан… значит, ещё один брат? Ещё один сын этой женщины? Тогда кто же она для них всех – мать, проклятье, причина их холодной войны?
Я ловлю на себе взгляд Эрена – мимолётный, острый, как лезвие. И понимаю, что видела слишком много. Лиза сжимает свои руки и взглядом мечется по всей веранде, словно потерялась. И в тот момент я точно понимаю: эта семья – не просто сложная. Она взрывоопасная. И если Эльхан действительно на грани смерти… то вместе с ним что-то умрёт и в этих людях.
– Почему при нашем разговоре посторонний? – ледяным тоном бросает женщина, резко выпрямляясь. Взгляд – тяжелый, надменный, как у человека, привыкшего видеть перед собой только тех, кто склоняет голову и кто ей нужен. Её глаза останавливаются на мне, и в них читается всё: раздражение, презрение, непонимание, как я вообще посмела находиться здесь. Я инстинктивно хочу сделать шаг назад, но замираю.
– Это администратор базы, она… – торопится вставить Лиза, голос у неё сладкий, но с подковыркой.
– Это моя правая и левая рука, – голос Эрлана режет воздух, как хлыст. Он не повышает тон, но каждое слово звучит так, будто в нём сталь. – Без неё я калека.
Воздух густеет. Молчание. Все трое – Лиза, его мать и Эрен – синхронно переводят взгляд на него. Я тоже смотрю, не веря своим ушам. Это признание очень неожиданно и вообще не в стиле этого горца. Мои впечатления о нем неверные? Лиза первая приходит в себя.
– Интересное у тебя определение для персонала, – ядовито замечает она, взглядом будто режет меня пополам. – Теперь, видимо, у нас не просто администратор, а особа, без которой ты жить не можешь?
– Лиза, – Эрлан произносит её имя тихо, но в этом «тихо» скрыт приговор. – Если хочешь выяснять отношения, выбирай время и место. Не перед людьми, которых ты считаешь «персоналом».
Лиза прикусывает губу. Но мать Эрлана подхватывает:
– И всё же, сынок, это неуважительно – обсуждать семейные вопросы при посторонних. Женщина должна знать своё место.
По мне знатно проходятся – с улыбками, в которых больше яда, чем в словах. Каждая фраза, будто специально подточена под то, чтобы задеть, сделать больно, ткнуть в больное место. Я чувствую, как внутри всё закипает – хочется съязвить, бросить что-то колкое, чтобы поставить этих дам на место, показать, что не я здесь прислуга, не я пришла с протянутой рукой. Знаю, как умею жалить словами, и в другой ситуации давно бы уже отчихвостила их обеих, показала, где раки зимуют.
Но сейчас язык будто прилипает к нёбу. Я стою перед ними и не понимаю, что правильно – огрызнуться или промолчать. От их тонких усмешек меня будто бросает в дрожь. Каждая их фраза как пощёчина. Я хочу ответить, но где-то глубоко внутри щёлкает инстинкт самосохранения. Это не тот бой, где нужно выигрывать словами.
Холодок пробегает по спине, мурашки поднимаются до затылка. Я почти физически чувствую себя голой под их взглядами. Они будто видят всё – мои слабости, неуверенность, даже то, что я сама о себе стараюсь не замечать.
Хочется исчезнуть, раствориться, не быть здесь, где меня оценивают и судят, словно я вещь без права голоса. Сжимаю пальцы, ногти впиваются в ладони. Глотаю раздражение, делая вид, что всё под контролем.
И именно в этот момент Эрлан поворачивается к матери. Его движение резкое, будто удар ножом по натянутому канату. Его взгляд, как стена, за которую я внезапно оказываюсь спрятана. И этот контраст – между их холодом и его уверенностью – выбивает из колеи сильнее, чем все их колкости вместе взятые.
– Женщина знает своё место, если рядом с ней мужчина не забывает о своём, – бросает он сухо. – А здесь все знают, где чьё место.
Мать моргает. Лиза опускает глаза, будто по лицу ударили. Эрен чуть приподнимает бровь, и в его взгляде мелькает редкое, почти невидимое одобрение. Стою и не дышу. Внутри щёлкает, словно защёлка, которую только что открыли изнутри.
Первый раз за всё время я чувствую, что он не просто защищает меня как сотрудницу. Нет, в его голосе нечто большее. Что-то, что не нуждается в объяснениях. Он видит меня. И не стыдится этого ни перед кем.
– Наташа, – спокойно произносит он, не оборачиваясь к остальным. – Проверь, чтобы им приготовили ужин, комнаты. Потом можешь идти отдыхать.
Я киваю, чувствуя, как в груди поднимается горячая волна – смесь благодарности, смущения и чего-то, что я стараюсь не называть. Поворачиваюсь к выходу и, уходя, чувствую на себе взгляд – острый, прожигающий, не Лизы, не его матери, а его. И у меня мурашки.
19
Пролистываю ленту соцсетей, пальцы скользят по экрану, а мозг отказывается отключаться. Сна ни в одном глазу. Всё внутри крутится, как сломанный вентилятор – шумно и бесполезно. События вечера, словно кто-то нажал «повтор», снова и снова всплывают перед глазами.
Эрен – ледяной, как будто ему вены вместо крови заливают жидким металлом. Его мать – женщина, от которой веет слишком ухоженной болью и выученной жалостью. Эрлан… будто держится на пределе, но старается не выдать. Я не понимаю их. Ни одного из них. Почему оба так отстранённы от матери? Почему в её голосе – шантаж, а не материнство? И кто вообще этот несчастный Эльхан, о котором все говорят, как о призраке?
А Лиза… О, Лиза! Сколько ума нужно, чтобы притащить на базу женщину, которую здесь, судя по всему, видеть не хотят? Она же явно знала, куда и с кем идёт. Что, решила устроить семейную драму в прямом эфире с участием зрителей? Если да, то сценарий вышел на редкость ядовитым.
Я листаю дальше, лайкаю кота, будто это может вернуть меня в норму. Не помогает. Смешно – я в центре чужой бурной семейной драмы, где каждый со своим скелетом в шкафу, и единственная без костюма – я. Для них. И вроде бы я не при делах, но чувствую себя, как свидетель на месте преступления: вроде случайно оказался, но выйти теперь не можешь.
Телефон в руке нагревается, глаза режет от света экрана, но отложить не получается. В голове одна мысль крутится: зачем всё это? Почему именно сейчас? И почему у меня ощущение, что то, что я сегодня видела, только верхушка айсберга, под которым скрывается что-то очень, очень неприятное.
Слышу тихий, почти робкий стук, будто кто-то не сомневается тревожить на ночь или нет. Сердце тут же подпрыгивает, словно узнало звук раньше меня. Поднимаюсь, босиком подхожу к двери, осторожно открываю и замираю.
На пороге стоит Эрлан. Полуночный свет, пробивающийся из окна, вычерчивает его силуэт. На нем только пижамные штаны, босые ступни на холодном полу, волосы чуть растрепаны, взгляд – усталый и сосредоточенный. И эта улыбка… легкая, ироничная, но с какой-то трещиной, будто за ней спрятано что-то болезненно живое.
Он не говорит ни слова. А я не спрашиваю. Просто стою, глядя на него, и чувствую, как в груди растет что-то, похожее на тревогу и желание одновременно. Воздух между нами натянут, как струна. Один неверный вдох и всё сорвется.
Понимаю, что он не должен быть здесь. Что его шаг к моей двери – нарушение всех границ, и всё же… в этом есть странная уязвимость, от которой перехватывает дыхание. Впервые он выглядит не как тот, кто контролирует всё, а как человек, которому на короткий миг понадобилось чужое присутствие, чтобы не развалиться изнутри.
Он смотрит на меня молча, будто ищет в моем лице разрешение остаться. И я не знаю, что страшнее – закрыть дверь или впустить его. Выбираю второе. Он делает шаг, и воздух вокруг будто сгущается. От его тела исходит жар, кожа покрывается мурашками, сердце бьется где-то в горле. Я не успеваю ничего осознать, просто чувствую, как спиной упираюсь в холодную стену, а его ладони обхватывают мое лицо. И в следующую секунду – поцелуй.
Он не осторожничает. Этот поцелуй, как жажда, как долгий сдерживаемый голод, в котором нет ни тени сомнения. Его губы горячие, настойчивые, а мои губы откликаются сами, будто всегда ждали именно этого момента. Мир рушится, растворяется. Я больше не думаю, кто мы, что между нами, что будет завтра. Есть только этот миг, его дыхание, тепло, вкус, сила рук, удерживающих меня у стены.
Когда он, наконец, отрывается, в комнате стоит тишина, только наши прерывистые вдохи. Он опускает лоб к моему, будто собирается что-то сказать, но не говорит. Я закрываю глаза, ловлю его дыхание на своих губах и впервые за долгое время просто позволяю себе быть рядом, не думая о последствиях.
Я почти уверена, чем всё закончится. Его руки, его дыхание, этот хрипловатый вдох с оттенком усталости – всё обещает продолжение. Сердце бьётся быстрее, тело дрожит, пока он ведёт меня к кровати. Я успеваю мысленно готовиться к буре, к взрыву, к ночи, которую потом можно будет стыдливо и счастливо вспоминать.
Но буря не приходит.
Эрлан просто ложится рядом, подтягивает меня к себе и прижимает так, будто боится, что я исчезну. Молча. Без лишних движений. Без намёков на страсть, хотя его тело горячее, дыхание всё ещё сбивчивое. Он утыкается носом в мои волосы, тяжело вздыхает – и всё.
Я лежу, не дыша, пытаясь понять, что происходит. Где поцелуи, где то самое безумие, которого я ждала? И в то же время внутри всё мягко екает. Эти объятия не про желание. Они про усталость, про доверие, про то, что он наконец-то позволил себе быть живым.
Я чувствую, как под ладонью бьётся его сердце. Оно глухо откликается моему. Я улыбаюсь в темноту, стараясь не шевелиться – вдруг вспугну этот хрупкий момент, когда человек, которого боятся, просто держит меня, как спасение.
– У меня очень странная семья. Если смотреть со стороны, то может показаться, что все успешные, самодостаточные и довольные жизнью, – говорит Эрлан, и я чувствую, как в его голосе проскальзывает едва уловимая усталость.
Я невольно задерживаю дыхание. Такие признания – редкость. Обычно он скуп на личное, будто каждое слово о себе отрезает по кусочку от чего-то внутреннего. А тут вдруг – сам начал.
Слушаю внимательно, даже моргать боюсь. Всё-таки личная история Канаевых – не то, что можно нагуглить между рецептами и советами по саморазвитию. О фамилии я, конечно, слышала. В регионе Канаевы – почти бренд: бизнес, власть, влияние. Старший брат рулит семейной империей, в которой, кажется, есть всё – от судоходной компании до газет. Средний – тот самый ледяной прокурор, что умеет смотреть так, будто видит сразу и душу, и налоговые декларации. И только Эрлан – единственный, кто выбрал горы и базу отдыха «Горные вершины».
Не столица, не дорогие костюмы и приемы. Горы. Камни. Туристы, забывающие, как зовут собственных детей, после первой бани и чачи.
А ещё – младший брат, о котором никто ничего не знает. Эльхан. Прямо как фамильная тайна, тщательно запертая в сейфе. Ни фото, ни намёка, будто человек существует только в разговорах.
Я улыбаюсь в темноте – странная семья, говоришь? Да это ещё мягко сказано. Если бы о них сняли сериал, жанр бы не определили: то ли драма, то ли триллер.
– Женщина, которая приехала с Лизой, ваша мать?
– Она моя и Эльхана мать. Эрен и Эмир – от другой, – Эрлан тяжело вздыхает, улавливая в моем растерянном «ммм» не вопрос, а сплошное недоумение. Я действительно ничего не понимаю. Без сто граммов тут не разобраться.
– Во главе семьи стоит дед – Саид-Мурад Канаев, – продолжает он, глухо, словно рассказывает не о себе, а о ком-то постороннем. – У него был сын, Тимур Саидович. Он был женат, любил свою жену, и она родила ему двух сыновей – Эмира и Эрена. Всё было идеально… пока отец не сошел с ума от красивой, алчной женщины. Она родила ему ребёнка. Ради выгоды, не из любви.
Возникает долгая, вязкая пауза. Я чувствую, как внутри все стягивается, будто уже знаю, что он скажет дальше.
– Она родила меня, – глухо произносит Эрлан. – Отец... купил меня у матери. Просто взял и купил. Отдал своей жене, чтобы воспитала как родного.
Он говорит спокойно, но этой мнимое спокойствие режет без ножа. Я вижу, как у него дергается челюсть, как пальцы сжимают край простыни. Глаза – холодные, как камень, но где-то глубоко в них живет боль мальчишки, которого вырвали из одной жизни и заставили жить чужую.
Меня накрывает волной – жалость, злость, тревога, всё разом. Хочется обнять его, но боюсь – он не тот, кто принимает жалость. У него кожа обожжена недоверием, и к ней лучше не прикасаться.
– Купил, – тихо повторяю я, будто проверяя, правильно ли услышала. Эрлан усмехается, но усмешка выходит жесткой:
– Да. В нашей семье любовь измеряли не чувствами, а суммой на счёте, – глухо произносит Эрлан. – Дед не знал всех тонкостей этой истории, не вникал. Ему было некогда. Если бы хоть немного проявил интерес, возможно, через пару лет не попал бы в ту же ловушку, что и его сын.
– В смысле? – я поднимаюсь на локтях, вглядываюсь в его лицо. Он предельно серьезен, даже слишком. – Попахивает Санта-Барбарой.
– Дед познакомился с моей матерью и… – начинает он, но я, ошарашенная догадкой, перебиваю.
– Родился Эльхан! – выдыхаю и прикрываю рот ладонью. – Охренеть…
Эрлан только усмехается уголком губ, без радости. А я сижу, как громом поражённая. В голове не укладывается: мать родила сначала сына от отца, потом – от деда. Это же семейный ребус с пометкой «только для взрослых».
– Я... даже не знаю, как это комментировать, – наконец шепчу. – Такое чувство, что вы все живёте в древнегреческой трагедии, только в современной обёртке.
– Почти угадала, – тихо отвечает Эрлан. – Только в нашей трагедии герои не умирают. Они просто живут дальше, будто ничего не произошло.
И почему-то от этого становится еще тяжелее, чем если бы кто-то действительно умер.
– Дед так же выкупил у матери Эльхана и отдал его отцу на воспитание, – голос Эрлана звучит глухо, будто он выговаривает слова, которые давят изнутри. – Сказал всем, что это сын Тимура Саидовича. Эльхан не знает, кто его настоящие мать и отец. Для него дед – просто дед. А мать – та, что вырастила.
Он делает короткую паузу, будто переваривает сказанное. Я сама едва могу принять эти факты. Действительно, о таким мало кому можно рассказать. Не все поймут. И примут.
– Мы скрываем от него правду, – продолжает он тише. – Потому что у него больное сердце. Любое сильное волнение может стать последним. Поэтому мы создали вокруг него кокон – тихий, безопасный мир, где никто не предаст, не обманет, не причинит боли. Эльхан живёт будто под куполом… а мы держим этот купол из последних сил.
Когда он говорит о брате, в его голосе появляется что-то нежное, почти детское. Та же мягкость, с которой он обращается только к Сае. Но сейчас она – в каждом слове об Эльхане.
Я смотрю на него и понимаю: этот мужчина способен быть жестким, хладнокровным, резким до боли… но внутри него живёт огромное, хрупкое чувство, которое он оберегает, как святыню.
И почему-то от этой мысли у меня щемит грудь. Не от жалости – от какой-то тихой, необъяснимой боли. Такой, что хочется просто взять его за руку и не отпускать.
– Почему ты мне все это рассказываешь? – шепотом интересуюсь, внутренне дрожа от предстоящего ответа. Эрлан поднимает глаза и смотрит прямо, будто смотрит в бездну. Совсем не моргает. Меня его молчание тревожит. Сто пятьсот мыслей в голове.
– Потому что ты мне нравишься.
20
Утром я просыпаюсь в своей кровати одна. В гордом одиночестве. И ощущение такое, что приход Эрлана мне приснился, если бы соседняя подушка не пахла им, я бы действиетльно подумала, что все было сном.
Внизу, в столовой шумно. Запах кофе, свежей выпечки и разговоров, перекрывающих друг друга по всюду. Посуда звенит, стулья скрипят, кто-то торопливо смеётся, кто-то нервно смотрит на часы, проверяя время выезда. Солнце ещё не успело подняться высоко, но в столовой уже чувствуется та особая усталость конца отдыха, когда все чуть рассеянны, чуть сентиментальны и немного жалеют, что уезжают.
Я прохожу между столами с дежурной улыбкой, киваю знакомым лицам, спрашиваю про сон, дорогу, погоду – стандартный набор вежливого администратора. Вроде всё как всегда, но внутри что-то тихо вибрирует. Как будто мир снаружи остался прежним, а я – нет.
Наверху, в комнате, всё ещё стоит его запах. Легкий, едва уловимый, но такой живой, что я ловлю себя на мысли: хочу вернуться туда и просто лечь обратно в постель. Снова почувствовать рядом тепло, даже если всё это всего лишь иллюзия.
Он ушёл, не сказав ни слова. И вроде бы логично – мы не пара, не друзья детства, не те, кто должны объяснять свои поступки. Но всё равно внутри чуть ноет. Может, хотел избежать лишних разговоров. Может, струсил перед собственными чувствами. А может… просто решил не оставлять за собой следов.
Стараюсь не думать. Стараюсь. Но получается плохо. Каждый раз, когда кто-то произносит «Эрлан» – будь то в разговоре сотрудников или гостей, – сердце глупо дёргается, будто дали разряд от электричества. Я злюсь на себя за это, но сделать ничего не могу.
Снаружи всё чинно: подаю кофе, решаю мелкие организационные вопросы, шучу с персоналом. А внутри – каша. Странная смесь облегчения и разочарования. Облегчения, что он не сделал шаг дальше – не разрушил всё до основания. И разочарования, что, возможно, он и не собирался.
Пару раз ловлю себя на том, что ищу его взглядом – между людьми, у ресепшена, возле джипа. Но его нигде нет. Может, уехал с братом. Может, спит после бессонной ночи. Может… просто передумал.
Глупо. Вчера он был рядом, обнимал, делился чем-то настоящим, и я чувствовала – это не игра. А сегодня будто кто-то вычеркнул ночь из реальности, оставив только запах на подушке и лёгкую, почти болезненную память о тепле чужих рук.
Живу одним днём, повторяю себе. Сегодня – кофе, улыбки и бронь на следующую неделю. Завтра – кто знает. После вчерашнего я окончательно убедилась: планы – это роскошь для тех, у кого жизнь не переворачивается с ног на голову в одну ночь.
Я выдыхаю, поправляю футболку, наливаю себе чашку кофе и думаю: если всё это действительно было – я не хочу, чтобы это оказалось ошибкой. Но если это сон – пусть он никогда не заканчивается.
Когда вокруг остаются последние гости, которых один из рабочих базы обещал довезти до города, мне становится не по себе от внезапной тишины, и я иду к конюшне. Девчонки отказываются от помощи с привычной бравадой: «Хватит – справимся сами». Пожалуй, так и есть, они и до моего приезда умудрялись без меня. Зато два часа верхом, прогулка возле гор и у меня в голове снова будет порядок. Ни один мужчина на свете не стоит того хаоса, что у меня сейчас в голове, так что конная терапия – святое дело.
Выбираю гнедую кобылу – Мари. Быстро седлаю её и только тогда соображаю, что шляпа осталась в комнате. Ну да ладно: густые волосы – не шляпа, но солнца хватит и так. Мари лениво подергивает хвостом, а я с удовольствием отдаюсь тропе, которая петляет у подножия гор, между осинами и колючим кустарником. Воздух такой чистый, что кажется, он смывает не только дорожную пыль, но и лишние мысли.
Честно признаюсь себе: я слишком откровенно вела себя в последние дни – и получила по заслугам. Сама виновата. Но есть и плюсы: Эрлан сунул меня в реалити-проверку ночной выходкой не тогда, когда могло быть хуже, а до. За это ему отдельный презрительный поклон. Мерзавец, – мысленно браню я его и тут же улыбаюсь: злость лечит.
К полудню разворачиваюсь и лечу обратно, позволяя Мари самой выбирать тропу. Она явно знает дорогу лучше меня: то сбавит шаг, то внезапно прибавит. Внезапно лошадь заржала и, не спрашивая моего мнения, ломанула вперёд. Пришлось крепче зажать поводья, она учуяла что-то, и это «что-то» явно не для прогулки.
Вижу издали силуэт – кто-то верхом скачет мне навстречу. Чем ближе, тем яснее: это Эрлан на своем жеребце. Оказавших ближе, вижу, как в его карих глазах сверкают молнии, но лицо спокойно. Он будто из гранита. Осаждает коня, не делает ни шага навстречу, не машет, просто сидит и ждёт, как будто испытание терпения – это он сейчас ставит мне.
Откуда-то внутри всплывает сарказм: «Какой романтик – жаль не в пижамных штанах сел на лошадь». Хочу показать ему язык, но тяну улыбку в практичную маску. Мари аккуратно подскакивает, я подъезжаю и понимаю, что это тоже спектакль. Он держит дистанцию, а я – персонаж, который либо сдаётся, либо огрызается. И мне, признаюсь, нравится испытывать себя, особенно когда в роли судьи выступает человек, которого так раздражаю.
Когда мы оказываемся рядом, он молчит. Я молчу. И оба прекрасно знаем, что молчание здесь говорит громче слов. Подбородок – чуть вверх, взгляд – колючий. Я ощущаю, как адреналин весело щекочет под ребрами. Мари фыркает, будто тоже в нетерпении.
Хочу, что язвительное сказать, ужалить его побольнее, чтобы тоже думал, чего я такая на взводе. Эрлан вообще не проявляет никаких эмоций. И его «потому что ты мне нравишься» уже кажется выдуманной историей.
Горю желанием вступить с ним в эмоциональные выяснения отношений. Мое настроение чувствует Мари, она цокает копытами, лошадь нетерпеливо мотает головой, а я тяну поводья, чтобы не выдать свое нервное возбуждение. Эрлан сидит ровно, как эшафот: плечи расправлены, подбородок чуть ввысь, и в общем-то ему очень идет образ «я всё решаю здесь сам».
Он не пытается как-то сбавить градус между нами, просто смотрит. И в его взгляде читается, что вопрос не «кто ты», а «насколько далеко ты готова зайти». Мне хочется ответить едким комментарием, но сначала я позволю себе маленький тест – улыбнуться так, чтобы на лице отразилась вся моя ирония.
Кобыла и жеребец чувствуют наше напряжение, нюхают воздух, фыркают, роют копытами землю. Я будто плююсь ядовитыми словами:
– Явился не запылился, – говорю тихо. – Или ночь – спектакль для избранных?
Он медленно поворачивает голову. Его лицо не меняется, но голос режет так, что у меня по коже бежит мурашка.
– Что за выходки, Наташа?
– Что? – вскипаю, как электрический чайник. – А что я должна думать в ситуации, что сложилась между нами? Я решила, что между нами что-то есть…
– Думаешь, твои голубые глаза и идеальные губы что-то решают здесь? – странным тоном спрашивает Эрлан.
Я улыбаюсь, хотя мне становится обидно, и очень сильно хочется врезать ему по морде. Ирония и сарказмам – мое все.
– А ты всегда такой хам, или это спецпрограмма для новеньких? – отвечаю я, как будто флиртую, а внутри искрится желание уколоть поглубже.
Он немного наклоняется вперёд прищуривается, будто это поможет словам стать режущими, и произносит спокойно, по делу:
– Я хозяин этой базы. Привыкай.
Я отпускаю поводья, откидываюсь в седле и улыбаюсь так, чтобы улыбка была и шуткой, и вызовом. Эрлан не меняется в лице, но что-то вспыхивает в его глазах.
– Отлично, – говорю медленно, наслаждаясь каждым словом. – Я как раз умею выводить хозяев из себя.
Мари фыркает, как будто поддакивает мне – мол, давай, покажи этому хозяину, кто тут на самом деле управляет. Я усмехаюсь, проводя ладонью по её гриве, но смех быстро замирает: Эрлан не двигается, не мигает, только смотрит. Так, будто решает – выкинуть меня отсюда к чертям или всё же оставить… ради интереса.
Я машинально цокаю языком, от скуки, от неловкости – не знаю. Жеребец Эрлана, будто по сигналу, мотает головой, взбрыкивает. И в тот момент, когда я ожидаю язвительного комментария, Эрлан вдруг резко спрыгивает на землю. Одно движение – лёгкое, отточенное, хищное. Земля под его ботинками будто глухо вздыхает. Он отпускает поводья, хлопает жеребца по крупу, и тот отходит в сторону, оставляя нас наедине.
Я понимаю, что что-то меняется в воздухе. Он идёт ко мне – спокойно, уверенно, слишком близко, слишком быстро. Сердце бьётся где-то в горле, а внутренний голос тихо, но настойчиво шепчет: «Слезай. Сейчас будет что-то…»
Он берёт поводья из моих рук – не грубо, а так, будто забирает контроль. Его взгляд – прямой, без тени сомнения, и в нём читается команда. Без слов. Только этот взгляд.
– Серьёзно? – успеваю пробормотать, чувствуя, как сопротивление расползается, уступая место какому-то глупому, опасному любопытству.
Я всё же спрыгиваю. Земля под ногами будто дрожит или это я? И не успеваю даже осознать, что делаю вдох, как он уже здесь. Одно движение и я оказываюсь в его объятиях. Не по воле, не по расчёту – просто по факту. Его руки сильные, горячие, будто стянули на мне петлю, из которой не хочется вырываться. В ушах шумит кровь, мир вокруг будто глохнет.
Запах кожи, конского пота и чего-то ещё – терпкого, мужского, родного и незнакомого одновременно – накрывает с головой.
– Что, проверяешь, насколько я ручная? – голос звучит чуть хрипло, будто не мой.
Он улыбается краешком губ, почти неуловимо, но в этой улыбке больше притяжения, чем в сотне слов. Понимаю, соблазняет и не скрывает этого. А я хочу быть соблазненной.
– Просто хочу знать, до какой степени ты упрямая, – отвечает тихо, обжигая мои губы своим дыханием. Я понимаю – игра закончилась. Начинается что-то другое. Намного опаснее и возбуждающее.
