Текст книги "Эрлан. Горец с багажом (СИ)"

Автор книги: Валентина Кострова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

16

Сказать, что после того танца и его фразы «начнем всё заново» между мной и Эрланом что-то кардинально изменилось – соврать. Да, вроде бы потеплело. Он стал меньше раздражать, я – меньше огрызаться. Но между нами всё равно будто тонкий натянутый канат. Стоит сделать шаг – и кто-то обязательно сорвётся.

А ещё – прошлое. Моё, которое я старательно задвигаю в дальний угол, и его, которое не собирается уходить. Оно ходит по базе с хвостиками и в розовой футболке, зовётся Саей, а по вечерам превращается в Лизу. Бывшая жена. Красивая, уверенная, с тем самым взглядом, который говорит: «Я тебя насквозь вижу».

Она сейчас стоит у кофемашины, смотрит на меня так, будто я украла у неё не мужчину, а жизненный сценарий. Только подходить не спешит. И правильно – я сегодня не в том настроении для вежливых улыбок. Пожалуй, не выдержала этой вежливой враждебности.

Поэтому я делаю то, что умею лучше всего – прячусь за делами. Бумаги, отчёты, расписания. Суета – мой щит. А ещё соцсети. Фотки гор, утреннего тумана, улыбок персонала. Всем привет, на связи Наташа, жизнь в горах прекрасна! – хотя внутри всё клокочет.

И стоит мне на секунду отвлечься, как замечаю его. Эрлан стоит у выхода, разговаривает с кем-то из работников, но краем глаза смотрит на меня. Не как на сотрудницу. Не как на подчинённую. А как на женщину, которую уже однажды целовал – и, возможно, всё ещё хочет целовать.

– Я слышала, до приезда на базу ты вела свой блог, – голос Лизы звучит спокойно, но за этой мягкостью чувствуется металл. Она появляется внезапно, как будто выждала момент. Эрлан, стоявший рядом, чуть отступает, и теперь между нами – она. С чашкой дымящегося кофе, в идеально сидящем платье, с безупречной осанкой.

– Почему перестала? – продолжает она, чуть склонив голову. – Я полистала твой аккаунт. Очень интересно. Не банально.

Я поднимаю на неё взгляд, и внутри будто включается тревожная сирена. Её улыбка вежливая, глаза холодные. Каждое слово звучит так, будто она гладит, но ногтями.

– Спасибо, – отвечаю я ровно, хотя голос предательски дрожит. – Просто… поменялись приоритеты.

Она делает глоток кофе, не сводя с меня глаз. Молчание между нами натянуто, как струна. Слышно, как где-то за окном смеются люди, гремят тарелки, играет музыка. Всё это будто фоном к нашему немому поединку.

Мне хочется спросить – зачем она это делает? Проверяет меня? Или просто хочет напомнить, что здесь она хозяйка, даже если формально – «бывшая»?

– Зря перестала, – произносит она наконец. – У тебя неплохое чутьё. Такие девушки умеют из ничего сделать историю. Иногда даже из чужой.

Я улыбаюсь. Только губами. Желание кинуться в бой, пусть словесный. Возрастает с геометрической прогрессией. Но я держу себя в руках. Нечего тратить свои нервишки.

– Спасибо за совет. Постараюсь помнить.

Лиза кивает, её взгляд скользит по мне, оценивающе, и задерживается на мгновение слишком долго. Потом она разворачивается к Эрлану, который неожиданно подошел, кладёт ладонь ему на плечо, будто невзначай, и говорит уже ему:

– Нам нужно обсудить расписание занятий Саи.

Я стою, чувствуя, как по коже бегут мурашки. От злости. От унижения. От того, что в её присутствии даже воздух кажется плотнее. И от того, что Эрлан не убирает её руку.

– Да, конечно, – отвечает Эрлан холодно, отстраненно, и идет в сторону своего кабинета.

Его голос ровный, без интонаций, но в нем что-то есть, будто он ставит точку. Лиза моргает, на секунду теряет уверенность, её рука безвольно скользит с его плеча. Губы поджимаются, взгляд темнеет. Но когда она ловит мой взгляд, мгновенно натягивает улыбку – тонкую, ледяную, как лезвие. Идет за ним, уверенная, плавная походка, будто это она хозяйка здесь, а не просто тень из прошлого.

Меня будто током прошибает. В груди всё вскипает – злость, обида, бессилие. Как будто мне снова напомнили: я здесь чужая, временная, случайная.

Руки сами тянутся к стопке папок, и я с грохотом шлепаю их по столу. Бумаги вздрагивают, воздух звенит. Несколько туристов оборачиваются, кто-то даже перестает жевать.

– Извините, – выдавливаю я с натянутой улыбкой, чувствуя, как щеки горят.

Они возвращаются к своим делам, а я остаюсь стоять, с бешено колотящимся сердцем и пустотой внутри. Злость еще пульсирует в пальцах, хочется сорваться, выбежать наружу, к воздуху, где не пахнет Лизиным парфюмом и Эрланом.

Но я просто глубоко вдыхаю и открываю папку. Бумаги шелестят, и этот звук немного успокаивает. Бумаги не смотрят на тебя свысока. Бумаги не улыбаются в лицо, когда хотят, чтобы ты сгорела.

Монотонность утихомиривает. Я распечатываю план на месяц, список гостей, сверяю брони – оплаченные и временные. Все ровно, предсказуемо, безопасно. Руки заняты делом, голова работает, сердце молчит. До тех пор, пока не вспоминаю, что эти два листа нужно отнести Эрлану на подпись.

Как никак, начальник. Без его подписи бумажки – просто бумажки.

Подхожу к двери его кабинета и замираю. Щель узкая, но этого хватает. Вижу Лизу. Стоит напротив него, руки на бедрах, подбородок задран. Ее спина напряжена, будто струна. Эрлан сидит за столом, пальцы сжаты в кулак, лицо мрачное.

– Ты можешь себя вести как черт знает кто! – голос Лизы разрезает воздух, как кнут. – На тебя смотрят гости, Эрлан! На тебя смотрит твоя дочь! Если она для тебя хоть что-то значит!

Я вздрагиваю. В голосе столько боли и злости, что кажется, стены вот-вот треснут.

– Когда мы разводились, ты обещал мне, что Сая не увидит в тебе этого... – она запинается, почти рычит, – безответственного, безразличного мужика, который флиртует со своими подчиненными прямо у всех на виду!

Тишина после её слов звенит, будто током ударило. Эрлан поднимает взгляд. В нем не гнев – усталость. Глубокая, хищная, та, которая накапливается годами.

– Ты закончила? – произносит он низко, спокойно, но в этом спокойствии – угроза.

Лиза делает шаг вперед. В глазах вспыхивает ярость, обжигающая, как пламя. Подкрашенные губы дрожат, но не от страха – от злости, от того, что слова застревают в горле и рвутся наружу, будто ножи. Щеки горят, на виске вздрагивает тонкая жилка.

– Я не позволю тебе превращать Саю в свидетеля твоих похождений! – голос срывается, ломается, но не теряет силы. – Думаешь, все это незаметно? Думаешь, она не видит, как ты смотришь на эту...

Она замолкает, будто осознает, что сказала слишком много. Воздух становится тяжелым, липким. Эрлан сидит, не двигаясь, но его взгляд становится острым, как лезвие.

– Говори дальше, – тихо бросает он. – Я жду.

Лиза вздрагивает, но выдерживает его взгляд. Кулаки сжаты, ногти впиваются в ладони, грудь поднимается в быстром дыхании. В этот момент она красива до боли – красива в своем гневе, в своей обиде, в этом почти безумном желании удержать то, что давно ушло.

– Я не позволю тебе превращать Саю в свидетеля твоих похождений! – повторяется Лиза.

– Но я не обещал тебе быть монахом и не давал обет безбрачия, – голос Эрлана спокоен, но в нем звенит сталь.

– Хочешь сказать, что у тебя чувства к этой выскочке из столицы? – Лиза почти кричит. Ее глаза сверкают, пальцы дрожат, будто ей хочется ударить. – Да она наиграется и сбежит, как только почувствует скуку!

– Ты сейчас о себе? – холодно бросает Эрлан, поднимаясь из-за стола.

– Эрлан! – восклицает Лиза, и в этом крике – все: злость, отчаяние, обида.

– Лиза, ты пытаешься свою роль натянуть на Наташу, – он делает шаг к ней, – но это ты свалила в столицу после рождения дочери. Ты решила, что жизнь в горах не для тебя.

– У меня была депрессия! – выкрикивает она, почти захлебываясь от эмоций.

– Не надо мне вешать лапшу на уши, – он усмехается, но в глазах темнеет. – Я не в том возрасте, чтобы это переваривать.

– Но я потом вернулась! – Лиза сжимает кулаки, почти плачет. – Это ты не захотел сходиться!

– А я не даю второго шанса, Лиза. Даже ради ребенка. – Его слова звучат тихо, но рубят воздух, как топор.

– Я отсужу у тебя Саю! – кричит она, шагнув ближе, будто собирается его ударить.

– Попробуй, – бросает он, глядя прямо ей в глаза. – Это будет занимательная борьба. Исход которой заранее известен.

Воздух дрожит от напряжения. За дверью я стою, не дыша. Каждое слово будто рвется изнутри, вонзаясь в кожу. Между ними – не просто прошлое. Там боль, гордость и любовь, которая еще дышит, но уже отравлена.

Лиза поворачивается к двери, и я едва успеваю отпрянуть, делая вид, будто случайно проходила мимо. Она выходит, холодная, красивая, с лицом, на котором только одно написано – поражение.

А я остаюсь стоять, прижимая к груди бумаги, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. За дверью тишина. Но от этой тишины звенит всё вокруг, будто в воздухе до сих пор летает чужая боль и гнев.

– Заходи, – спокойно говорит Эрлан, и от его тона по спине пробегает холодок.

Сглатываю, будто пытаюсь протолкнуть ком в горле, и просачиваюсь в кабинет. Воздух густой, тяжелый, будто после грозы. На цыпочках подхожу к столу, протягиваю бумаги дрожащей рукой. Он смотрит на меня – нет, сквозь меня – берет листы, переворачивает их, делает подписи уверенным движением.

Мне хочется что-то сказать, хоть что-нибудь, но язык будто прилипает к небу. Все слова кажутся глупыми. После такой сцены с Лизой любое сочувствие звучало бы как насмешка. А он… как будто из камня. Ни единой эмоции. Только глаза – темные, слишком спокойные. И именно это спокойствие пугает больше всего.

– У нее по-прежнему есть к тебе чувства, – вырывается у меня. Голос срывается, тише, чем хотела.

Он откладывает ручку, не торопится отдать бумаги. Молчит. Смотрит прямо, без раздражения, без усмешки. Просто ждет.

– Если бы ей было все равно, она не ревновала бы и не устраивала сцен, – добавляю, чувствуя, как щеки обжигает жар.

– А у тебя есть ко мне чувства? – спокойно спрашивает он.

Мир будто замирает. Воздух становится вязким, сердце сбивается с ритма.

Я открываю рот и не нахожу ни одного слова. Его взгляд цепляется за мой, как крючок. Медленный, внимательный, будто он ищет ответ не в словах, а глубже.

В голове шумит кровь, в груди что-то переворачивается. Хочется отвернуться, убежать, но ноги будто приросли к полу.

– Эрлан… – начинаю, но голос предательски глохнет.

Он не двигается, но от него исходит такое напряжение, что воздух дрожит между нами. Мы на расстоянии пару метров друг от друга, и мне кажется – стоит сделать шаг, и я утону.

– Папа! Папочка! – звонкий голос Саи разрывает тишину, как выстрел. Дверь распахивается, и в кабинет влетает вихрь в розовом платье и с растрепанными косами. Маленький ураган. Она несется прямо к Эрлану, врезается ему в колени, обвивает руками, словно боится, что он исчезнет.

Я вздрагиваю. Воздух мгновенно трескается, будто от перепада температур. Только что между нами натянулась невидимая нить, а теперь – реальность. Громкая, живая, безжалостная.

Эрлан подхватывает дочь на руки. Его лицо, еще секунду назад мрачное, смягчается. В глазах – то тепло, которое я никогда не видела направленным на себя. Он целует девочку в макушку, она что-то быстро щебечет, показывая ему рисунок.

Я стою с бумагами, как лишняя. Горло сжимается, в груди – боль, тупая, давящая. Все становится на свои места. Между нами – не просто воздух, не просто страх. Между нами – жизнь, к которой я не имею права прикасаться.

Он смеется, отвечает дочери, даже не глядя в мою сторону. И я понимаю: вот она, стена, через которую не пробиться. Чужая радость, в которую нельзя вмешиваться.

Отступаю к двери, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Чувства к этому человеку – запрет. Потому что за его спиной – семья, прошлое, обязательства. А за моей – пустота, которую он никогда не должен заполнить.

17

Пару дней мне удается избегать Эрлана. Я делаю вид, что занята до беспамятства, ношусь с бумагами, проверяю отчёты, выдумываю дела, лишь бы не столкнуться взглядом. Он тоже будто сдаёт позиции – ни попыток заговорить, ни намёков на встречу. Сначала я чувствую облегчение, такое острое, как первый глоток воздуха после долгого нахождения под водой. Но проходит час, другой, день – и вдруг внутри пусто. Тишина его отсутствия давит, будто стены базы стали шире, а воздух тяжелее.

Он где-то за пределами базы, занят делами, а я сижу на своем рабочем месте и ловлю себя на глупой мысли – скучаю. Просто потому, что его нет рядом, не мелькает в коридоре, не бросает короткого взгляда через плечо.

Сейчас рядом только Сая. Сидит напротив, высунув язык от сосредоточенности, и рисует. Карандаш скрипит по бумаге, в воздухе пахнет воском и терпением. Для своего возраста она рисует удивительно – линии уверенные, цвета живые. Иногда даже смысл проскальзывает – то солнце сквозь шторм, то девочка с чемоданом на краю дороги. Я фотографирую, тайком заливаю в сеть, не указывая автора. Подписчики гадают, кто художник, восхищаются, видят глубину там, где, возможно, просто детская честность.

Лиза, кстати, исчезает так же внезапно, как и появляется. Чемодан – и след простыл. Словно сбросила ответственность, как тяжелую куртку. Саю оставляет, не предупредив, не попрощавшись. На базе никто не удивляется, будто привыкли, будто это часть её расписания.

Сая не плачет. Только иногда поджимает губы, глядя в окно, и тихо спрашивает, когда вернётся папа. И от этого у меня всё внутри выворачивается. Я не её мать, не обязана чувствовать так остро, но чувствую. Потому что вижу – в её тишине больше любви и ожидания, чем во всех громких словах взрослых. А ещё потому, что понимаю: я скучаю по тому же человеку.

Ближе к вечеру база будто выдыхает. Солнце медленно сползает за хребет, и воздух становится прохладным, звенящим, как горный ручей. Постояльцы собираются на веранде – кто с чашкой кофе, кто с бокалом вина. Смеются, переговариваются, делают последние фото на фоне уходящего дня. Завтра часть из них улетает, остальные – следом, и на базе наступит короткая пауза. Полтора суток тишины, если это вообще можно назвать тишиной.

Я сижу на ступеньке у входа, наблюдаю, как в сумерках мерцают огни гирлянд. Кто-то играет на гитаре, кто-то тихо поёт, и всё это складывается в уютный вечерний гул, под который приятно думать о пустяках, которые как бы касаются и не касаются меня. О том, что утром придётся поднимать персонал пораньше, чтобы собрать завтраки в дорогу. Что надо проверить, хватает ли стирального порошка, не закончился ли кофе для гостей. Что кухонная посудомойка опять начала барахлить – звук у неё такой, будто кто-то там пытается выбраться наружу.

В голове – список дел своих и вообще всего, что касается базы. Сдать бельё в прачечную, подшить штору в третьем номере, обновить посты в соцсетях, чтобы база не теряла активность. Заодно написать гостям, кто бронировал даты на конец месяца, подтвердить заезд. Всё мелочи, но без них тут всё рассыплется, как карточный домик.

Где-то на кухне смеются девчонки из персонала – моют посуду, спорят, кто завтра будет вставать в шесть. Пахнет свежим хлебом, и этот запах делает вечер ещё спокойнее.

Я ловлю себя на мысли, что люблю эти часы. Когда все на виду, но никто не требует внимания. Когда дела не давят, а просто ждут своего времени. Когда можно позволить себе пару минут просто сидеть, смотреть на горы и слушать, как ветер треплет деревья над верандой.

И всё же где-то глубоко, под этим слоем привычной рутины, живёт другое чувство – странная, тихая тревога. Как будто вместе с уходом гостей база на время останется без защитного шума, и придётся снова столкнуться лицом к лицу с тем, от чего я всё это время прячусь – с самим Эрланом.

– Папа! – визг Саи взрывает спокойствие вечера, будто кто-то бросил камень в гладь воды. Девочка слетает с крыльца, не чувствуя ступеней под ногами. Я поднимаю голову от планшета и щурюсь на звук мотора. Въезжает тёмный внедорожник – чужой, не из тех, что стоят на стоянке базы. Пыль клубится за ним, солнце цепляется за капот.

Я встаю, машинально вытирая руки о шорты. Сая уже несётся к машине, как будто чувствует, что там – он. Хотя у меня сомнения. Но дверца распахивается, и из неё выходит Эрлан. Высокий, в чёрной футболке, с усталым лицом и всё тем же спокойствием, которое почему-то действует на меня, как разряд тока. Он подхватывает дочь, подкидывает в воздух, ловит. Сая хохочет, звонко, искренне – так смеются только дети, у которых мир пока не раскрошен.

Я невольно улыбаюсь, но улыбка быстро гаснет. Со стороны водителя выходит мужчина. Незнакомый, но отнюдь не случайный. Движется уверенно, как человек, который знает, куда пришёл и зачем. Сая на миг замирает, как будто что-то вспоминает, потом протягивает к нему руки. Он берёт её легко, будто делал это сотню раз, усаживает на руку, и девочка, не задумываясь, прижимается к нему щекой.

Меня будто пронзает током. Что-то в их жестах – в естественности, в том, как Сая держит его за воротник – вызывает тревогу. Как будто передо мной чужой кусочек их жизни, в который я не должна заглядывать. Эрлан идёт рядом, чуть наклонив голову, что-то говорит мужчине, и тот кивает. Они оба выглядят так, будто возвращаются домой.

Пока они приближаются к крыльцу, воздух между нами густеет. Гости на веранде украдкой наблюдают, кто-то шепчется, но я их не слышу. Всё внимание – на этих двоих. На мужчину, который держит ребёнка, и на Эрлана, рядом с которым я вдруг чувствую себя посторонней. Сердце колотится – от непонимания, от странной зависти, от смутного страха.

– Наташа, папа приехал! – Сая сияет, как солнечный луч, выскочивший из-за туч. Радость у неё на лице такая искренняя, что невозможно не улыбнуться в ответ. Я киваю, но радость девочки лишь на мгновение рассеивает странное напряжение в воздухе.

Мужчина, стоящий рядом с Эрланом, бросает на меня взгляд – холодный, изучающий, как будто оценивает не человека, а обстановку. Его глаза тёмные, без отражения, будто стеклянные. От них веет чем-то опасным и непредсказуемым. Я непроизвольно передёргиваю плечами, будто он взглянул слишком глубоко, туда, куда никто не должен заглядывать. Хочется накинуть что-то на плечи, укрыться от этого взгляда, спрятаться.

– Это мой брат, – спокойно, почти равнодушно произносит Эрлан, будто представляет кого-то незначительного. – Приехал отдохнуть на денек.

– Ясно, – выдавливаю я, хотя внутри ни капли ясности нет. Наоборот – будто кто-то невидимый провёл ногтем по стеклу. Скрежет внутри головы.

– Для нас ужин найдётся? – говорит Эрлан, уже теряя интерес к разговору.

– Я попрошу накрыть для вас…

– В кабинете, – перебивает он, не глядя. Поднимается по ступенькам, но вдруг останавливается и бросает через плечо:

– А где Лиза?

– Она уехала, – спокойно отвечает Сая, словно сообщает о чём-то привычном. Её голос звенит детской уверенностью, а глаза сияют – она улыбается дяде.

Мужчина – тот самый брат – отвечает ей улыбкой, но в этой улыбке нет тепла. Она сдержанная, как будто натянутая. И всё равно от неё дрожит воздух. Если это его самое мягкое выражение лица, то страшно представить, каким оно становится, когда он злится.

Эрлан хмурится. Его лицо темнеет, как небо перед бурей. Он коротко кивает и проходит мимо меня, здороваясь на автомате с гостями на веранде. За ним – брат. Его шаги тяжёлые, уверенные, будто каждый звук под ногами отмеряет время до чего-то неизбежного.

Я стою, как вкопанная, глядя им вслед. Вечерний свет сгущается, тени становятся плотнее. Воздух густой, пахнет грозой.

Они разные – Эрлан и его брат. Один будто из камня, другой из льда. Но всё же что-то общее между ними есть. Нечто опасное, хищное, притягательное и настораживающее одновременно. Что-то такое, от чего хочется держаться подальше, но глаза сами тянутся следить за каждым движением. Где-то глубоко внутри рождается ощущение: буря не за горами.

Я передаю на кухню просьбу подогреть ужин для босса и его гостя. Голос стараюсь держать ровным, но слышу, как выдает дрожь в конце фразы. Возвращаюсь к кабинету, пытаюсь глазами и мимикой выманить Саю наружу, изображаю из себя клоуна, но она только фыркает и жмется ближе к Эрлану. Потом и вовсе показывает мне язык – мелкая бестия – и залезает к нему на колени, как будто всегда там и сидела. Эрлан машинально придерживает её, тихо что-то говорит брату. Оба выглядят слишком спокойно, слишком собранно, будто между ними только деловой разговор. Но воздух в кабинете натянут как струна.

Я прикрываю дверь и, не оглядываясь, ухожу. С каждым шагом по коридору дышится чуть легче, хотя сердце всё равно бьётся слишком часто. На веранде пахнет кофе, тёплой древесиной и чуть влажным воздухом гор. Остатки гостей рассеиваются по номерам – кто-то тащит чемодан, кто-то лениво зевает, кто-то смеётся, снимая последние фото на фоне заката. Жизнь базы возвращается в свой привычный, размеренный ритм.

Я беру поднос, начинаю собирать чашки и тарелки. Каждое движение выверено, чёткое, почти механическое. Так проще – не думать. Не вспоминать, как Сая прижималась к отцу, как этот брат смотрел на меня, будто сквозь кожу видит пульс.

Мозг всё время пытается подсунуть ненужные мысли – кто он, зачем приехал, что у них с Эрланом происходит на самом деле. Я отгоняю их, как назойливых мошек. Это не моё дело. Я всего лишь сотрудница. Гости уедут, всё стихнет.

Только почему-то не стихает внутри. Где-то под рёбрами всё ещё вибрирует лёгкое напряжение. Я ставлю поднос, вытираю руки о фартук и смотрю в сторону кабинета – туда, где за закрытой дверью сидят двое мужчин с одинаковыми глазами. И где-то внутри закрадывается странное, неприятное предчувствие, будто всё самое важное только начинается.

Шум гравия за спиной заставляет меня вздрогнуть. Машина подкатывает к крыльцу, фары режут темноту, и в этот час это выглядит тревожно – слишком поздно для новых постояльцев. Двигатель стихает, и в свете фонаря я вижу, как из машины выходит Лиза. Кардиган небрежно накинут на плечи, походка уверенная, почти вызывающая. Следом – женщина постарше, ухоженная до кончиков пальцев, с тем типом внешности, где красота уже не в молодости, а в привычке быть первой.

Они идут рядом, почти синхронно, переговариваются шепотом, и в их движениях есть что-то общее – одинаковый поворот головы, одинаковый холод в глазах. От этого зрелища внутри всё сжимается.

– Эрлан где? – резко бросает Лиза, глядя на меня, словно на прислугу.

– А что? – спрашиваю вместо ответа, не сводя взгляда с её спутницы.

Та слегка приподнимает подбородок, рассматривает меня оценивающе, как вещь на витрине, и уголки её губ подрагивают – будто она уже сделала вывод. Слишком узнаваемый взгляд, слишком похожие черты… только не могу понять, откуда.

Напряжение растёт. Воздух будто густеет, и в этот момент на веранде появляется Эрлан – за ним его брат. Лицо Эрлана каменеет, когда он замечает женщин.

– Мама?