Текст книги "Эрлан. Горец с багажом (СИ)"

Автор книги: Валентина Кострова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

9

Краем глаза я ловлю резкое движение сбоку и оборачиваюсь. Сердце подпрыгивает от облегчения: Эрлан на вороном догоняет нас. Его конь будто летит, распарывая воздух, и в какой-то миг они оказываются рядом.

Он тянется к моим поводьям, я вцепилась в них так, что пальцы побелели, но всё равно отдаю. Его рука уверенно перехватывает, резкий рывок, и мой гнедой, фыркая и роняя пену, сбивается с ритма. Я чувствую, как подо мной чуть ослабевает натянутая, бешеная пружина.

Но всё ещё трясёт: конь сопротивляется, бьёт зубами удила, рвёт воздух ноздрями. Я только держусь за луку седла, пытаясь поймать хоть какую-то точку равновесия, пока Эрлан снова и снова дергает, пытается взять под контроль этот ураган мышц. Постепенно, через десятки долгих секунд, рывки становятся короче, дыхание жеребца тяжелее.

Я, наконец, начинаю дышать сама. Чувствую, как во рту сухо, будто я проглотила пыль вместе с ветром, руки гудят от усталости, а колени дрожат так, что мне стыдно признаться самой себе.

Конь всё ещё горячий, взмыленный, но его шаг уже короче, он сбавляет, сдаётся. Я ощущаю странную пустоту, будто только что пережила маленькую войну, и сейчас на пару секунд не знаю, радоваться или трястись от злости. И всё это время рядом, буквально плечом к плечу, – он. Уверенный, будто сам воздух вокруг слушается его команд. И как только лошади останавливаются, я сползаю с седла. Эрлан тоже спешит.

– Все получилось нечаянно, – говорю, стараясь хоть как-то оправдать себя, хотя понимаю, что звучит это жалко. – Я просто не смогла его удержать.

Эрлан стоит рядом. Слишком близко. Кажется, он знает, что эта близость действует сильнее любого шока после пережитого галопа. Его тело напротив моего, дыхание слегка пахнет металлом и лошадью, а губы на уровне моих глаз. Я ощущаю, как внутри что-то дрожит, как будто каждая клетка ожила от этого давления. Сердце бьется бешено, ладони потеют, а голова странно горячая, будто кровь прилила к вискам.

Он смотрит на меня карими глазами, которые словно видят всё насквозь. На долю секунды появляется выражение, которое говорит: он тоже не равнодушен. Я ловлю себя на мысли, что хочу его сильнее, чем кого-либо до этого, и осознаю, что это чувство пронзает меня целиком – от кончиков пальцев до затылка.

Он не дразнит меня, не шутит, не делает замечаний. Он просто тянет меня к себе. И когда его губы касаются моих, сначала резкие, требовательные, почти дерзкие, а потом постепенно смягчаются, в груди что-то сжимается и одновременно распирает от волнения. Его руки спускаются вдоль моей спины, плотно прижимают, и я понимаю, что ощущаю его возбуждение во всей его силе.

В голове как будто пусто, но тело реагирует на всё, каждое прикосновение, каждый вдох, каждый его жест. И тут он отпускает меня. Резко. Словно обрушивает ведро холодной воды на все мои ощущения. Дрожь по телу не проходит, а сердце продолжает бешено стучать. Холод от его ухода пробирает насквозь, но вместе с тем оставляет странное, напряженное желание – пережить это снова.

– Лучше вернемся к стаду, пока нас не начали искать, – говорит Эрлан, его голос ровный, будто ничего не произошло. – Ты поедешь на моем коне, а я возьму гнедого.

Я сдуваю с себя остатки самоуверенности и позволяю подсадить меня в седло. Внутри тихо матерюсь: всего пару минут назад он целовал меня, а теперь сидит так спокойно, будто это обычное утреннее дело – подчинять лошадей и девушек одновременно. Грусть смешивается с раздражением: хорошо, Наташа, теперь он может подумать, что ты ведешь себя так со всеми мужчинами. Великолепно, только похвалите меня за выдержку!

Эрлан держится в седле легко, уверенно, как если бы поцелуй был просто ветерком. Я понимаю, что с его точки зрения этот эпизод – пустяк. Иронично улыбаюсь про себя: ну да, конечно, для Эрлана это всего лишь легкая разминка, а для меня – внутренний пожар, который я только-только начала тушить. И вот сидишь верхом, пытаешься не расплавиться от воспоминания о его губах, а он как будто и не замечал… Отлично, Наташа, идеально для самокопания и эмоционального изнурения.

Я сжимаю поводья, сидя на вороном коне, дыхание еще немного сбито, сердце колотится, а ум пытается убедить себя, что это просто «управление лошадью». Ирония собственной ситуации висит в воздухе плотным слоем: вот сидишь ты на лошади, выглядишь профессионально, а внутри полыхает воспоминание о поцелуе, который мог бы отправить любого другого мужчину в нокаут от эмоций. Но Эрлан просто продолжает смотреть на меня, как будто ничего не было. Серьезно? Серьезно.

Я делаю глубокий вдох, стараясь вернуть себе хотя бы видимость хладнокровия, и мысленно клянусь: если он еще раз так нагло нарушит мои границы, я буду защищать их всевозможными способами.

Когда мы возвращаемся, все вокруг немедленно интересуются моим самочувствием, как будто я выпала из истории и теперь на мне висит табличка «пострадавшая». Ирония внутри меня радостно фыркает: поцелуй, говоришь? Да не время драматизировать, у нас стадо ждёт, туристы довольны, жизнь идёт своим ходом. Я кидаю в сторону Эрлана пару напряжённых взглядов, просто чтобы он понимал, что я вижу и помню, но он делает вид, что я прозрачная. Игнорирует намеренно, хладнокровно, как будто между нами вообще не было никаких границ. За это хочется врезать. Притянуть к себе и тут же оттолкнуть – такого со мной никто не делал. Никогда.

Его вороной, в отличие от моего гнедого, ведёт себя идеально: ровный шаг, уши насторожены, но нет ни намёка на бунт. Сижу в седле и впервые за утро позволяю себе поддаться удовольствию от простого движения: спина ровна, ноги в стременах, ветер бьёт в лицо, и вокруг мир кажется чуть менее жёстким. Я наслаждаюсь прогулкой без страха, что меня сейчас унесут в неизвестность, и я снова окажусь пассажиром на чужом бешеном коне. Контроль возвращается медленно, но верно; мысли о поцелуе отступают на второй план, превращаясь в тёплую, едва уловимую занозу, которую приятно чесать, но не стоит её раздирать.

Табун гонят к загону. Лошади по очереди вбегают в ограду, люди хлопают, кто-то переговаривается, и я чувствую, как адреналин постепенно сбегает по венам, уступая место усталости. Когда спрыгиваю с седла, ноги подкашиваются – не от страха уже, а от того, что мышцы просто просят передышки. Рука сама тянется, чтобы поймать опору, и кто-то крепко хватается за мой локоть. Я машинально поднимаю глаза, собираясь сказать спасибо, но в горле застревает слово. Вместо этого вижу, как Эрлан отпускает мою руку.

– Тебе стоит отдохнуть перед вечеринкой. Я расседлаю лошадей, – говорит он холодно, как доклад, и тут же отворачивается к гнедому, ловко расстёгивая подпругу. В его голосе нет приглашения и нет заботы – только факт. Благодарности он явно не ждёт, и мне это даже не нужно. Горечь и облегчение сходятся в груди в странный узор: он помог – и тут же отстранился.

Я поднимаю подбородок и иду к главному дому с ощущением, что вся неустойчивость утра остаётся в пыли под копытами. В голове беспокойный поток мыслей: о поцелуе, о его внезапной помощи, о том, что значит это «отступление». Я ускоряю шаг к дому, чувствуя, как тихо снова собираюсь в цельную, управляемую женщину.

Приняв душ, я чувствую, как тело становится тяжелым, словно кто-то выдернул батарейки. Подзарядка срочно нужна, иначе мозг и мышцы объявят забастовку. Я падаю на кровать и засыпаю так крепко, что ничего не слышу.

Будит меня резкий стук. Вскакиваю, не сразу понимая, где нахожусь, и, вытирая кулаком уголок рта, где предательски блестит тонкая нитка слюны, ковыляю к двери. По пути чешу спину и открываю. На пороге Лена, сияющая, как лампочка.

– Просыпайся, спящая красавица! Через полчаса вечеринка и вкусное барбекю, – сообщает она с энтузиазмом ведущей шоу.

– Угу, – благодарно киваю, выдавливая улыбку. Внутри я всё еще наполовину в подушке, но игнорировать слово «барбекю» выше моих сил.

Когда дверь закрывается, тянет снова рухнуть на кровать и отказаться от цивилизации. Но я пересиливаю себя и распахиваю шкаф. Внутри вещи, которые с дороги казались уместными, а сейчас ни одна не кричит: «я – идеальный наряд для вечеринки у костра».

Выпендриваться желания ноль: я не в том настроении, чтобы играть в «смотрите на меня». Но и раствориться в толпе не хочу. Должна быть золотая середина: комфорт и намёк на характер. Пальцы перебирают ткань, мозг примеряет образы, а где-то на подкорке зудит мысль: а если там будет он? Эрлан.

От этой мысли внутри всё вскипает – злость вперемешку с адреналином, и в итоге я роюсь в шкафу уже с азартом. Выбор падает на хлопковое платье-рубашку с пуговицами, которое идеально сочетается с ботинками и джинсовой курткой. Просто, удобно и при этом чертовски стильно.

Минимум макияжа, волосы распускаю. Смотрю в зеркало и ухмыляюсь: нравится мне это или нет, но красотка я будь здоров. Хлопаю себя по бедру, как будто ставлю печать «одобрено», и выхожу из комнаты.

На первом этаже взгляд сразу цепляется за Эрлана. Он разговаривает с каким-то мужчиной, но вся его поза, будто кадр для плаката: одна рука на перилах, вторая в бок. И в тот самый момент, когда я спускаюсь, он поднимает глаза.

И смотрит прямо на меня.

Я улыбаюсь. Не потому что хочу, а потому что не могу иначе. Его взгляд прожигает меня до костей: тёмный, хищный, словно только что решил, что сожжёт дотла.

Чёрт, между нами действительно искрит, и это невозможно отрицать. Он может сколько угодно отстраняться, держать дистанцию, но факт останется фактом: нас тянет друг к другу. И рано или поздно – один из нас сдастся.

10

Если на секунду я и вообразила, что Эрлан, увидев меня в этом платье, лишится дара речи и падёт к моим ногам, то вот уж фиг там. Его взгляд прожёг меня насквозь – и всё, он снова в разговоре, будто меня тут вовсе и нет. Мол, стой красивая, хоть стой на голове, мне без разницы.

Злюсь? Чуть-чуть. Но успеваю напомнить себе: на упрямых баранов не обижаются. Иду дальше, демонстративно не задевая его ни взглядом, ни плечом. Плевать.

На террасе – Марк. Он поднимает глаза, и в ту же секунду слышу его протяжный свист. Ого. Читается в нём восхищение так открыто, что даже у меня уголки губ сами тянутся вверх. Я улыбаюсь, не потому что сильно хочу, а потому что внимание всё же греет. Особенно, когда кто-то не делает вид, что ему безразлично.

И всё равно внутри странно. Немного приятно, чуть сладко, капелька эго тянется к этому свисту, словно к солнечному лучу. Но тут же вспоминаю, от чего сбежала. Вспоминаю суету столицы, шумные вечеринки, гонку за лайками и комментариями. И понимаю: назад тянет только привычка. Никакого желания туда возвращаться нет.

Я остаюсь на террасе в компании Марка. Музыка из динамиков перемешивается с ароматом жарящегося мяса, воздух тёплый, люди смеются. На секунду мне кажется, что это всё и есть жизнь – настоящая, без фильтров.

– Вы одна? – неожиданно спрашивает Марк, подходя ближе. Его улыбка быстрая, уверенная, и он тут же бросает взгляд в сторону столов с едой. – Вот удача! Давайте я наполню нам тарелки, а вы пока подберёте местечко поуютнее.

– Почему бы и нет, – соглашаюсь, не находя причин для отказа. – Мне кусочек курицы и запечённого картофеля. Сегодняшний день был слишком щедр на эмоции, хочется съесть слона.

– Ты зря так, – отвечает он, явно обмерив меня взглядом дольше, чем следовало бы. – Тебе о фигуре волноваться нечего. Ты… очень красивая.

От комплиментов у меня внутри всегда двояко: вроде приятно, а вроде и хочется закатить глаза, чтобы не слишком умилялись. Я коротко улыбаюсь, киваю – спасибо, слышала уже, и всё равно неплохо звучит.

Возле грилей жарко, пахнет дымком и специями. Чуть дальше – костёр, вокруг него в ряд положены толстые бревна вместо лавочек. Пламя трещит, искры поднимаются вверх, подсвечивая лица сидящих рядом. Некоторые уже устроились у огня, отложив тарелки и оживлённо переговариваясь. Вечер обещает быть долгим: песни, разговоры, может, кто-то даже достанет гитару.

Я провожаю взглядом Марка, как он двигается в сторону стола с едой, и краем глаза замечаю, что Эрлан неподалеку от меня. И от этого внутри становится горячо. Мне бы взять под контроль свою реакцию на этого мужчину, но что-то не выходит.

– Что ты тут одна делаешь? – голос Эрлана выдергивает меня из мыслей так резко, что сердце подпрыгивает. – Или еда тебя совсем не интересует?

– Вообще-то один человек обещал принести мне тарелку, – мгновенно загораюсь я, отрезая слишком остро. – А я хотела просто выбрать себе место.

– Марк, значит, – в голосе Эрлана слышится сухая насмешка.

– Да, – признаюсь я, чувствуя, как вспыхиваю. – Он предложил, а я…

– А ты, конечно, не смогла отказать, – добивает он.

Меня словно током прошибает. Я напрягаюсь до предела, пальцы сжимаются в кулаки.

– Послушай, мы всего лишь собирались вместе поужинать! – выдыхаю так резко, что даже сама удивляюсь, сколько злости в голосе.

– Этот парень может хотеть большего, – бросает Эрлан с холодной уверенностью.

– Возможно, – отвечаю, давясь возмущением, – но у него ничего не выйдет. И не смей думать, что меня легко затащить в постель!

– Правда? – он делает шаг ближе, карие глаза темнеют. – А как же то, что было днём? Ты ведь явно что-то предлагала.

Я вскидываю голову, будто ударили. Кровь приливает к щекам. Меня потряхивает от бушующих эмоций внутри.

– Ты меня не так понял! – выпаливаю, но голос предательски дрожит.

– Сомневаюсь, что я такой уж глупый, – резко бросает он. – Мы ведь говорим на одном языке.

– В таком случае, – я сверкаю глазами, стараясь держать удар, – меня удивляет, что ты не воспользовался моментом.

Его губы искривляются в полуулыбке, в которой больше жара, чем веселья.

– Не то время и не то место, – произносит он тихо, но так, что у меня внутри всё сводит. – Типично женская логика.

– А ты ведь, наверное, всегда знаешь, где и когда, – отвечаю я, и воздух между нами буквально искрится.

Эрлан чуть наклоняется, и на миг мне кажется, что он готов сократить расстояние. Его дыхание касается кожи, и я чувствую, как в животе образовывается раскаленный комок. Он обжигает живот и срывает вниз, ожигая меня.

– Может, я и правда всегда знаю, – шепчет он так близко, что каждое слово будто прожигает губы. Я непроизвольно свои облизываю, отчего глаза Эрлана вспыхивают. Он смотрит на мои губы, потом на декольте, потом в глаза.

Мои пальцы сами собой цепляются за подол платья, чтобы не дрогнуть, не потянуться к нему первой. Я жду, что сейчас он накроет мои губы, но он вдруг замолкает, его взгляд вновь скользит по лицу, замирает на губах, и… отстраняется на крошечный шаг.

– Но точно не сейчас, – произносит он спокойно, словно не только что довёл меня до грани.

Грудь ходит ходуном, дыхание рваное, будто я пробежала марафон. Хочется одновременно ударить его и поцеловать. Дыхание рвётся. Мышцы напряжены, ладони дрожат – внутри жар и холод одновременно.

– Упрямый баран, – срывается у меня.

– А ты слишком уверена в себе, – отвечает он с тенью улыбки и поворачивается так, словно разговор окончен.

Меня просто разрывает, и я делаю шаг, который сама себе ещё минуту назад бы не позволила. Стиснув зубы, смотрю на него так, будто могу прожечь сталь, и вдруг всё это пекло превращаю в движение. Хватаю его за запястье, притягиваю, громко смеясь, чтобы все вокруг повернули головы. Адреналин бодрит – я хочу, чтобы он почувствовал мою правоту прямо у себя на губах.

Обхватываю рукой загорелую шею, прижимаю себя ближе и смотрю в его глаза – в эти черные бездны, которые минуту назад были холодны, как грозовая туча. В груди – буря: гнев, стыд, желание отомстить и запретный аромат того самого поцелуя. За секунду решаю сценарий: не ждать, пока он снова достанет меня словами. Поднимаюсь на цыпочки и закрываю ему рот поцелуем.

Его губы сначала холодные и удивлённо твёрдые; щетина царапает верхнюю губу. Воздух между нами – дым от костра, запах кожи и пота, лёгкая нота табака. Я целую жадно, чтобы заглушить слова, целую, чтобы вернуть инициативу. Рука, что держит шею, ощущает напряжение мышц под пальцами – он не рухнул, не отстранился. Наоборот: через мгновение его ладонь сильнее охватывает мою талию, притягивает плотнее к себе, и в ответ поцелуй становится не просто вызовом, а ответом.

Сердце колотится так, что кажется, сейчас выскочит из груди; мир сужается до теплого давления его рук и грубоватой щетины на губах. Вокруг слышен шорох, чей-то вздох, чьи-то тихие возгласы удивления. Но мне всё равно – я хочу показать, кто контролирует ситуацию. То, что начиналось как дерзкая провокация, превращается в обмен, где он не сдерживает себя сильнее меня. Его губы смягчаются, я ловлю себя на том, что в этом поцелуе есть не только страсть, но и обещание.

Наконец я отрываюсь первой, резко, как бросок руки, и смотрю ему прямо в глаза, втягивая воздух. Лицо его озарено тенью улыбки, которую он тщательно прячет; в глазах теплее, чем было минуту назад. Кровь всё ещё стучит в ушах, губы горят, ладони дрожат, но внутри – решимость: он услышал меня. И это моя маленькая победа – громкая, горячая и очень личная.

– А теперь пойдём что-нибудь поедим, – говорит он ровно, но ведёт меня не к грилям, а прямо в дом, как будто знает, где будет тише и где можно распутать последствия нашей сцены.

По сжатым губам понимаю – он собирается потребовать расплаты за этот публичный спектакль. Мне не по себе: не столько от идеи расплаты, сколько от того, что кто-то решает за меня, что со мной можно делать.

– Хватит, – через зубы шепчу я, озверяясь. – Убери руки, Эрлан.

Он только прищуривается, и в уголках губ играет спокойная улыбка, которую он адресует паре туристов, проходящих мимо. Голос у него тёплый, но в каждом слове слышатся нотки приказа.

– Уберу, когда сам сочту нужным, – отвечает он. – Ты хотела, чтобы нас приняли за любовников – вот тебе и спектакль. Получай то, что просила.

Меня охватывает ярость, горячая и острая. Я не помню, где взяла слова, но они вырываются наружу, язвительные и резкие.

– Всё это потому, что кто-то из твоих работников посмел на меня покуситься? – с издёвкой задаю я вопрос. – Ты называешь меня «своей добычей»? Я думала, право первой ночи было прерогативой каких-то средневековых баронов, а не хозяев турбаз.

Он на мгновение моргает, будто взвешивая, стоит ли отвечать. Потом голос выходит спокойный, почти академичный, и это делает его ещё опаснее.

– Это понятие касалось брачных ритуалов, – тихо говорит он, – так что твоя аналогия в корне неверна. А теперь улыбайся, дорогая – вокруг нас глаза.

Он наклоняется, будто поправляет невидимую складку на моей щеке, и этот жест – не ласка, а жест контроля. Меня придавливает смесь унижения и злости: он хочет, чтобы я выглядела покорной и довольной, чтобы публика увидела нужную картинку. Я чувствую, как внутри всё кипит. Но вместо крика выбираю холодную ясность: пусть знают, что со мной так не поступают.

– Я улыбнусь, когда захочу, – говорю тихо, но с железной твердостью в голосе. – И никакие спектакли не сделают из меня ту, кем ты меня себе нарисовал.

Его взгляд колет, он изучает меня как задачу. В конце концов, он отпускает руку. Не из благоволения, а потому что выяснил, чего хочет. Но в воздухе остаётся ощущение, что счёт ещё не закрыт.

11

Марк появляется из толпы с двумя тарелками, сияет, как герой, вернувшийся с охоты. Я приветливо ему улыбаюсь, чувствуя небольшой приступ голода после эмоциональной битвы с Эрланом.

– Я уж подумал, ты сбежала, – протягивает одну мне. – Нашла место для нас?

Я киваю на костёр, где свободное бревно манит видом уединённого трона. Марк прослеживает направление моего кивка, согласно кивает в ответ. Мы вместе идем к бревну, садимся. Первые три минуты оба утоляем голод. Еда вкусная, даже будет плевать, если наберу пару килограммов. На воздухе среди гор грех сидеть на диаете.

Марк, к моему удивлению, оказывается не таким уж приторным. Стоит ему забыть про свои приёмы ухажёра, и он превращается в приятного собеседника. Я смеюсь над его историями о работе на базе: как однажды лошадь сбросила его в реку, как ночью волк стащил у него ботинок прямо из-под носа. Оказывается, он работает здесь с окончания школы, живёт прямо на территории базы, в домике для рабочих. Рассказывает всё это просто, с лёгкой самоиронией.

– Вот уж кто меня здесь спасет от голода, – говорю сквозь смех, кивая на его тарелку с картошкой, которую он ловко делит между нами.

– Не обольщайтесь, – ухмыляется он. – Я тоже спасаюсь вашим смехом.

Пламя костра трещит, кто-то вытаскивает гитару, и люди начинают петь. Атмосфера теплеет вместе с воздухом, и я вдруг ловлю себя на мысли, что давно не сидела так – без сторис, без телефона, просто в моменте. Главное, нет ощущение фальши.

Марк, правда, быстро скучает. Ему эти песни кажутся «спектаклем для туристов». А мне наоборот – всё это живое, настоящее, без глянца и фильтров. Я едва не огрызаюсь, но вовремя переключаюсь и просто поджимаю губы с улыбкой.

И тут – взгляд. Чёткий, прямой, обжигающий. Я поднимаю глаза и натыкаюсь на Эрлана. Он стоит чуть в стороне, опершись на столб, разговаривает с кем-то, но глаза смотрят только на меня. Слов не нужно: в этом взгляде и вызов, и предупреждение, и то самое «я помню, что ты сделала». Улыбаюсь. Слишком широко, слишком дерзко, да так, чтобы он понял: я вижу его огонь и подкидываю дров.

А рядом Марк всё ещё рассказывает про то, как перепутал седла и в итоге оказался на самой упрямой лошади в табуне. Я смеюсь – искренне, но краем глаз держу Эрлана на прицеле. Его взгляд не отпускает. И от этого вечер становится ещё вкуснее.

Мы все сидим с Марком у костра, гитара переливается аккордами, кто-то из туристов неожиданно затягивает песню. Несколько пар поднимаются, начинают двигаться под ритм – у костра танцы выглядят чуть нелепо, но от этого только теплее и живее. Марк что-то рассказывает о местных традициях, об охоте в горах, и вдруг между делом обмолвился:

– Здесь волки очень наглые. Слышали когда-нибудь их вой? На рассвете он тянется по ущелью так, что мороз по коже.

– Волки? – усмехаюсь, приподнимая бровь. – Отлично. Как раз того не хватало – жить в горах, где мужчины с волчьими наглыми взглядами и волки по ночам. Романтика.

Марк смеется, но его голос тонет, потому что сзади нависает знакомая тень. Я даже не успеваю обернуться, как рука цепко обхватывает мою ладонь.

– Вставай, – тихо, но без права на отказ говорит Эрлан. – Пора танцевать.

– Серьезно? – оглядываюсь на него, нарочито округляя глаза.

И прежде чем я успеваю сказать еще слово, он уже поднимает меня с бревна, уводя к кругу, где несколько пар двигаются в ритм гитары.

– А если я не умею? – дерзко бросаю, хотя сердце колотится так, что сама себя слышу.

– Тогда научишься. Со мной, – отвечает Эрлан, обнимая за талию.

Я закатываю глаза, но руки сами собой ложатся ему на плечи. И музыка, и разговоры, и костер – все исчезает, будто остались только мы двое и этот странный танец, где никто не знает, кто на самом деле ведет.

Его ладонь ложится мне на талию, и от этого простого прикосновения у меня будто сжимается живот. Черт, не от страха – от того самого жара, который меня бесит и заводит одновременно.

– Расслабься, – командует Эрлан, будто я не человек, а очередной строптивый жеребец.

– Да расслабилась я, – фыркаю, но спина предательски прямая, руки напряжены.

– Ты деревянная, – усмехается, тянет ближе. – Танец – это движение, а не борьба.

– Для меня с тобой любая ситуация – борьба, – шепчу я ему в ключицу, но ноги уже подчиняются его шагам.

Он ведет меня уверенно, будто знает каждый мой вздох наперед. То слегка толкает бедром, то крепче прижимает к себе – и у меня перехватывает дыхание. Я пытаюсь сохранить иронию, ухмыльнуться, но губы сами собой приоткрываются.

– Если ты сейчас наступишь мне на ногу, я запомню это навсегда, – предупреждаю, глядя куда угодно, только не в его глаза.

– Тогда придется носить тебя на руках, – отвечает он так спокойно, что у меня подгибаются колени.

Я сжимаю пальцы на его плечах, чтобы не выдать дрожь. Музыка вокруг будто затихает, остаются только наши движения. Пару раз я делаю нарочно неправильный шаг, чтобы вывести его из себя, но Эрлан лишь сильнее прижимает меня к себе, заставляя двигаться в его ритме.

И когда наши лица оказываются слишком близко, я чувствую его взгляд. Тот самый, от которого хочется одновременно ударить и поцеловать. От него внутри все сжимается до боли сладко, как от острого ножа. Я не знаю, танцую ли я или падаю в пропасть. Но знаю точно: выбираться не хочу.

Танец заканчивается так внезапно, словно кто-то резко порвал струны гитары. Я делаю шаг назад, и Эрлан тут же отпускает, даже не пытаясь задержать. Секунду стою, словно оглушённая, а потом воздух резко возвращается в лёгкие.

Вокруг тоже будто что-то меняется – люди начинают вставать, тянуться, хлопать друг друга по плечам. Посиделки сворачиваются сами собой, без лишних слов, как будто всем вдруг разом стало достаточно. Я машинально бросаю взгляд на часы: десять вечера. Для кого-то ещё середина, но когда встаёшь ни свет ни заря – организм требует своё. Сон клонит, хотя после танца я всё ещё хожу, как после удара током.

Марка поблизости нет – странное, пустое ощущение. Я почему-то ожидала, что он будет где-то рядом, но его нет.

Подключаюсь к сотрудникам базы – подношу тарелки, бутылки, складываю салфетки, убираю оброненные на землю кусочки хлеба. Простая механика действий помогает выровнять дыхание, но внутри всё равно дергается струна, натянутая слишком сильно.

Гости расходятся по номерам, смеются, переговариваются вполголоса, явно довольные вечером. Кто-то даже благодарит Эрлана, и я слышу его спокойный низкий голос в ответ – от этого по коже бьет лёгкая дрожь.

Краем уха улавливаю разговор о завтрашнем плане: завтрак в восемь, потом – поездка в соседний город на какие-то показательные выступления. Лошади, скот, ещё что-то… Слова пролетают мимо, я больше чувствую, чем запоминаю.

Когда сотрудники базы желают друг другу спокойной ночи и расходятся, я остаюсь на террасе одна. Ночь тёплая, мягкий ветер треплет волосы, звёзды – такие близкие, что протяни руку, и кажется, дотронешься. Уходить не хочется. Кровать манит, но тело всё ещё заряжено танцем, а сердце отказывается успокоиться.

– Кого-то ждёшь? – раздаётся за спиной насмешливый голос.

Я вздрагиваю так сильно, что срывается короткий вскрик. Пальцы судорожно вцепляются в деревянные перила, и тут же резкая боль пронзает ладонь. Щепка глубоко входит под кожу, я морщусь, но зубы сжимаю, чтобы не застонать.

– Точно не тебя, – выпаливаю, пока разум ещё не успел затормозить.

Эрлан выходит из тени дверного проёма и сразу оказывается слишком близко. Его рука тяжело ложится мне на плечо, поворачивая к себе. В глазах – острый блеск, черты лица будто вырезаны из камня. Но стоит ему заметить мою ладонь, прижатую к груди, как взгляд меняется.

– Дай посмотреть.

– Пустяки, – отрезаю, но он уже перехватывает моё запястье.

Я невольно втягиваю воздух, когда он осторожно разгибает мои пальцы. Щепка тянется почти через всю ладонь, кожа вокруг воспалена.

– Пустяки, говоришь? – его голос глухой, и от этой близости у меня по коже пробегает холодок.

Он не ждёт согласия, подталкивает меня в сторону дома. Внутри тихо, все давно разошлись. Я сижу на краю софы, а Эрлна находит аптечку, роется в ней, достаёт пинцет и спирт. Движения точные, уверенные, и именно это пугает сильнее всего.

– Сиди спокойно, – коротко бросает он. – Будет больно, но быстро.

Я пытаюсь не дёргаться, но сердце колотится, как бешеное. Боль от щепки и его пальцы на моём запястье смешиваются в один сплошной пульс. Я не знаю, чего жду больше – когда он, наконец, вытащит эту занозу или когда отпустит мою руку.

Несколько мучительно долгих секунд, и заноза выскальзывает из ладони. Капля крови, жгучая боль и облегчение, которое тут же перетекает в дрожь. Я едва дышу, пока Эрлан обрабатывает рану и заклеивает пластырем.

– Будет нормально, – бросает он, всё ещё держа мою руку. Его голос низкий, уверенный, будто обещание.

Он стоит на колене передо мной, и это неожиданно опасное зрелище сбивает дыхание. Мысли скачут: протянуть руку, коснуться его волос, почувствовать, какие они на ощупь.

Эрлан поднимает голову, и наши взгляды сталкиваются. В моём – откровенное желание, и он это мгновенно считывает. Щёлк – и он уже встаёт, рывком поднимая меня с собой. Его пальцы зарываются в мои волосы, губы властно накрывают мои. Я не сопротивляюсь, наоборот, открываюсь, тону в этом поцелуе, в его грубости, в его жадности. Мир исчезает. Есть только он и огонь, от которого хочется сгореть.

Его руки скользят по моим плечам, спускаются ниже, и я не останавливаю. Сама тянусь, рву пуговицы его рубашки, прижимаюсь губами к горячей коже. Пахнет им – резким, мужским, лишающим разума. Эрлан расстегивает пуговицы на моем платье, обхватывает ладонями груди в бюстгальтере.

– Наташа, – глухо произносит он, почти рычит. – Сейчас лучше не играть со мной.

– А я и не играю, – шепчу, глядя прямо в глаза. – Я хочу тебя.

– Хочешь? – его усмешка тёмная, хищная. – Вот только я не привык делить.

Вместо ответа я улыбаюсь, будто бросаю вызов. Он резко отстраняется, я едва успеваю устоять на ногах, настолько резко Эрлан отстраняется. Тяжело дыша, быстро, будто только и занимается по жизни, что застегивает мелкие пуговицы на женской одежде, застегивает мое платье.

– Пока никто не увидел.

– А куда мы идём? – спрашиваю спокойно, но в груди сердце колотится, будто вырвется.

– А ты как думаешь? – его взгляд обжигает, и становится ясно: если я соглашусь, дороги назад не будет. Волна желания накрывает, но вместе с ней – упрямство. Я застёгиваю последние пуговицы сама и выпрямляюсь.

– Я передумала.

Он прищуривается, в голосе появляется опасная нотка:

– Думаешь, можешь так просто зажечь и уйти?

– Это моё право, – смотрю прямо ему в глаза. – Женщина всегда имеет право передумать.

– А если я решу, что твоё "нет" меня не остановит? – его слова звучат глухо, почти угрожающе.

– Тогда у тебя останется выбор – стать насильником, – выпаливаю, не мигая. Эрлан медленно выдыхает, уголки губ дрожат, но в этой усмешке нет радости.

– Позовешь на помощь, если начну насиловать?

– Нет, я этого не сделаю, но помни, что не все женщины моей профессии шлюхи! – в голосе дрожит обида, которую хочется заглушить. Взгляд Эрлан хоть и полыхает тихой яростью, в нем ясно читается, что он по-прежнему хочет меня до трясучки.

– Еще скажи, что девственница! – издевательски тянет Эрлан, я вскидываю голову, соображая, что ему ответить, как вдруг воздух разрезает женский голос, мягкий, но уверенный: