Текст книги "Эрлан. Горец с багажом (СИ)"

Автор книги: Валентина Кострова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

23

Я тенью хожу за Эрланом. Его шаги быстрые, резкие, будто каждый из них отмеряет секунды, которых нельзя терять. Я чувствую, как напряжение исходит от него волнами – плотное, горячее, и если бы можно было, я бы руками рассеяла этот гнев, лишь бы ему стало хоть немного легче. Кажется, мое присутствие чуть его сдерживает. Или мне просто хочется в это верить.

Он идет, как хищник, вынюхивающий след. Руки сжаты в кулаки, челюсть напряжена, плечи подняты – вся фигура будто готова к броску. Когда мимо проходят люди, они инстинктивно расступаются. Никто не решается заговорить, никто не хочет оказаться под этим взглядом.

Эрен подходит, наклоняется, говорит что-то тихо, почти беззвучно. И в тот же миг Эрлан будто взрывается изнутри. Разворачивается, идёт к выходу, шагами режет воздух. Я даже не думаю – просто следую за ним. Как тень, как преданный паж, как кто-то, кто не может позволить ему идти в эту бурю одному.

На улице всё будто ускоряется. Машины, шум, ветер – всё сливается в один гул. Эрлан открывает дверь машины, жестом приказывает садиться. Его движения точны, быстры, но в них сквозит бешенство, с трудом удерживаемое внутри.

Я не спрашиваю, куда мы едем. Не интересуюсь, что известно. Знаю: любое слово сейчас может быть лишним, любое дыхание не к месту. Он молчит, и я молчу. Просто рядом.

Пока двигатель рычит, пока колёса рвут асфальт, я наблюдаю за ним краем глаза. По тому, как он сжимает руль, видно – он едет не просто куда-то. Он летит туда, где, возможно, находится то, чем он дорожит. И всё, что я могу – быть рядом, когда этот мир либо вернётся к нему, либо рухнет окончательно.

Украдкой оглядываюсь назад. Дорога пустая: ни одной машины, ни тени – только редкие фонари и очертания домов. В груди что-то скрипит и сосет под ребрами, будто там завелось маленькое голодное существо. Я внезапно настолько остро чувствую себя беспомощной, что самой смешно: обычно я – та самая, что режет наповал шуткой и быстро убегает, а сейчас хочется, чтобы рядом кто-то взялся за шкирку и сказал трезво: «Не рвися, Наташка».

Руки непроизвольно сжимаются в кулаки на коленях, пальцы вцепляются в ремень безопасности, как в спасательный круг. Сердце скачет, а дыхание становится коротким – не от усталости, а от ожидания вспышки. Я представляю, как он может сорваться: быстрые шаги, рука в кармане, выскакивающий из себя рев – и все, что я могу сделать в этот момент? Пожалеть? Закричать? Заблокировать? Ничего не успею.

Мозг перебирает варианты: где братья, кто ближе, кто сможет остановить его? Эрен – прокурор, подумаешь, бумажки и законы, но его голос способен заставить людей замолчать. Эмир – старший, ему хватает одного взгляда, чтобы свалить человека с ног. И в этот миг мне хочется, чтобы любой из них возник из тени и просто встал между Эрланом и бедой. Чтобы их присутствие было как холодная вода на языке: резкий, действующий моментально.

Я так и сжимаюсь, готовая прыгнуть в любую искру, чтобы погасить пожар. В горле – вкус адреналина и железа. И в то же время где-то глубоко странное, глупое желание улыбнуться: если он действительно сорвётся, то я буду рядом. Не потому что хочу, а потому что не умею иначе, не могу смотреть, когда человек превращается в стихию, которую можно остановить лишь силой чужой руки.

Машина резко тормозит у кафе. Паркинг пуст, внутри ни души. Эрлан глушит двигатель и, не говоря ни слова, выходит из машины. Он движется к входу с такой неумолимой решимостью, будто идет на штурм. Мне приходится почти бежать, чтобы не отстать.

В дверях мы замираем на секунду, и мой взгляд выхватывает в полумраке зала Саю в игровой зоне. Волна облегчения почти сбивает с ног. Но один взгляд на Эрлана – на сведенные скулы, на взгляд, в котором читается холодная сталь, – и легкость тут же испаряется, сменяясь ледяной тяжестью в животе.

Он без колебаний проходит к столику в углу. За ним две женщины. Мне не нужно гадать кто они: Лиза и его мать. Эрлан тяжело опускается на стул напротив, я пристраиваюсь рядом, чувствуя, как нарастает гулкая тишина.

Сначала на их лицах читается лишь недоумение. Потом медленное, ужасающее понимание. Черты буквально плывут, глаза расширяются, губы теряют цвет. Им бы бежать. Сейчас же. Рвать подолы, выбегать через кухню, лишь бы не встречаться с этим взглядом. Но поздно.

Эрлан садится напротив, будто ставит точку в длинном, мучительном предложении. Движения выверенные, опасно спокойные – та тишина, что предшествует грозе. Я ощущаю напряжение в воздухе, оно будто стягивает горло, мешая дышать.

– Эрлан… – голос Лизы срывается, она то и дело бросает растерянные взгляды на его мать, будто надеется, что та скажет хоть что-то, что спасёт положение.

Мать выпрямляется, поджимает губы, взгляд колючий, как лёд.

– Как ты посмел приехать сюда со своей… «помощницей»! – ядовито бросает она. – Не стыдно? Ребёнок должен быть с матерью, а ты устраиваешь цирк перед людьми, приехав сюда!

Я внутренне закатываю глаза. Если бы сарказм можно было материализовать, мой сейчас хрустнул бы где-то под потолком. Эрлан медленно переводит взгляд на мать. Спокойно. Без тени улыбки. Но я вижу, как по его скулам ходят мышцы, будто сдерживают нечто опасное.

– Не начинай, – глухо произносит он. – Ты не в том положении, чтобы рассуждать, с кем должен быть ребенок.

– Но Сая – девочка! Она должна быть с матерью! – с нажимом говорит женщина, словно читает чужие слова по бумажке. Эрлан откидывается на спинку стула, усмехается, но в этом звуке нет ни капли веселья.

– Серьёзно? – холодно фыркает. – Ты сейчас говоришь мне, как надо растить ребёнка? И главное с кем. Та, что продала собственных сыновей ради удобства и денег? Ты, которая даже не помнит, как пахнут твои дети в младенчестве? Ты даже забывала поздравить с днем рождения, хотя ждали…. – он произносит каждое слово ровно, но в голосе сталь. Мать бледнеет, сжимает салфетку в кулаке, но не находит, чем ответить. Лиза кидается в попытке перевести внимание:

– Я просто… я хотела провести с Сайей день! Она скучает по мне, а ты всё время занят! Я не думала, что это вызовет такую реакцию!

Эрлан резко подаётся вперёд, и Лиза невольно отшатывается. Он меня пугает, хотя я не виновата, представляю, что испытывает бывшая жена.

– Мы договаривались, – тихо, но отчётливо произносит он. – Что при разводе остаёмся родителями, а не врагами. Что всё – ради Саи, а не твоих внезапных эмоций. А теперь скажи мне, Лиза, – он чуть склоняет голову, глаза опасно блестят, – что в твоём поступке было ради дочери? Увезти её без предупреждения? Напугать? Заставить думать, что мама с папой снова ссорятся? Это ради неё или ради того, чтобы мне насолить?

Лиза заикается, что-то бормочет, но слов не выходит. Мать пытается вставить:

– Не смей повышать голос на женщину!

– Я не повышаю. Ты не смей вмешиваться, – холодно обрывает Эрлан, даже не взглянув на неё. – У тебя был шанс быть матерью. Ты его просрала. Второго не будет.

Я чувствую, как по коже бегут мурашки. Воздух в кафе густой, словно перед бурей. Никто не двигается. Даже официант за стойкой застыл с подносом в руках, боясь пошевелиться.

Сая в этот момент тихо поднимается из-за детского стола и бежит к Эрлану, словно чувствует, что стоит вмешаться. Он подхватывает её, прижимает к себе, и я вижу, как на секунду из его глаз исчезает вся злость, остаётся только боль и бесконечная нежность. Он обнимает дочь, потом поднимает взгляд на Лизу:

– Ещё раз. Без моего разрешения, и я не оставлю тебе ни единого шанса даже приблизиться к ней.

В его голосе нет угрозы – только леденящая душу правда. И Лиза, кажется, наконец это понимает. Мать Эрлана ещё открывает рот, будто хочет сказать что-то в своё оправдание, но резко замирает. Её взгляд цепляется за что-то у нас за спиной.

Я оборачиваюсь.

В дверях стоит Эрен. Спокойный, как штиль перед бурей, но в его неподвижности – угроза. Он заполняет собой пространство, перекрывая путь к отступлению. Его взгляд движется по залу медленно, словно луч прожектора, пока не останавливается на нас. Люди за соседними столами инстинктивно опускают глаза.

Он идёт вперёд. Каждый шаг – тяжёлый, выверенный, будто удары по натянутой струне тишины. Подходит к столу, не говоря ни слова, ставит стул с глухим стуком, садится. Теперь круг замкнулся.

Эрлан даже не моргает. Ни удивления, ни раздражения – только настороженное спокойствие. Эрен достаёт из папки пачку исписанных листов, ровно выравнивает их, затем одним пальцем подвигает к Лизе.

– Ч-что это?.. – её голос дрожит, как тонкая струна. Пальцы сжимаются на краях бумаги, листы шуршат в тишине. Эрен отвечает почти шёпотом, и от этого его слова звучат страшнее:

– Документальное подтверждение вашей с Эрланом договорённости относительно Саи.

Воздух густеет, как перед грозой. Где-то за окном гудит мотор, и этот звук кажется далеким, как из другого мира. Я краем глаза вижу, как Эрлан крепче прижимает к себе Саю. Девочка неподвижна. Смотрит куда-то в сторону, будто не здесь. Слишком тихо, слишком ровно – детская тишина, которая пугает сильнее крика.

Меня сжимает изнутри. В груди становится тесно, будто воздух выкачали. Я тянусь, кладу руку на локоть Эрлана. Его взгляд поднимается – медленно, тяжело. Он словно возвращается издалека.

Я не говорю ни слова. Только смотрю ему прямо в глаза, потом – на Саю. И киваю в сторону выхода. Доверь её мне. Сейчас.

Он не отвечает. Просто смотрит. Долгие, выматывающие секунды. Я готова к вспышке, к отказу, к привычному "нет". Но вместо этого он выдыхает и разжимает руки. Не отдаёт, а будто отпускает часть себя. Сая оказывается в моих руках мягко, почти безвесомо. Её тело прохладное, хрупкое, и только тихое дыхание доказывает, что она настоящая. Она обвивает мою шею руками, прижимается щекой к плечу. Молчит.

Я поднимаюсь. Мир будто сжимается до узкого коридора между столами. Каждое движение отдаётся громом в висках. На секунду наши взгляды с Эреном пересекаются. Его глаза – чистый лёд. Он не кивает, не моргает. Только наблюдает, как я выхожу, унося Саю – единственное живое, что осталось в этой замороженной сцене.

На улице сразу легче дышится. Воздух пахнет кофе и пылью. Сая, едва мы отходим от кафе, начинает оживать – глаза вновь блестят, движения становятся живыми. Она замечает пожилую женщину с двумя мохнатыми корги и тянет меня за руку.

– Можно? – спрашивает она тихо, будто боится услышать «нет».

Женщина улыбается, кивает. Через секунду Сая уже на коленях, гладит собак, смеётся, когда один из них облизывает ей пальцы. Маленькое чудо – как быстро ребёнок возвращается к жизни, если вокруг хоть капля доброты. Я смотрю на неё и впервые за весь день чувствую облегчение. Хоть на минуту – нормально.

Я облокачиваюсь на перила у кафе и, как назло, поворачиваюсь к окну. Там всё ещё они. Четверо за столом. Сцена без звука, но по лицам всё ясно. Эрлан – напряжён, челюсть сжата. Эрен – неподвижен, почти безмятежен, но от его спокойствия веет чем-то ледяным. Лиза рыдает, мать Эрлана бросает короткие взгляды то на одного, то на другого, будто ищет лазейке, кого можно прогнуть.

Потом Эрен достаёт конверт. Толстый, мятый, с потемневшими краями. Без лишних слов бросает его на стол – так, будто швыряет приговор. Я вижу, как Лиза замирает. Тянется, берёт. Шуршание бумаг доносится даже сквозь стекло. Мать Эрлана, будто почуяв запах денег, склоняется ближе.

Я закатываю глаза. Конечно. Деньги. Ребёнок – товар, эмоции – валюта. Маленький рынок человеческих чувств за стеклом.

В груди поднимается раздражение, липкое, как смола. Я не знаю, что именно в этом отвратительнее – спокойствие Эрена, отрешённость Эрлана или готовность Лизы взять этот конверт, будто это что-то решает.

«Ну что, продала и вторую часть души?» – думаю я с горечью и почти сразу ловлю себя на этом. Нет, я не лучше. Я тоже стою в стороне и смотрю, как рушится чья-то жизнь, вместо того чтобы вломиться туда и вытащить его. Но, честно говоря, я просто не хочу снова видеть этот взгляд Эрлана – тот, в котором уже нет веры.

Сая смеётся за спиной, тиская собаку. Смех чистый, как колокольчик, и я цепляюсь за него, как за спасательный круг. Пусть хотя бы ей будет спокойно. Пусть хотя бы у неё сейчас не будет рядом взрослых с их фальшивыми договорённостями и грязными конвертами. Я отворачиваюсь от окна и делаю вид, что не вижу, как всё это происходит.

Все заканчивается быстрее, чем Сая успевает наиграться с собаками. Её смех ещё звенит в воздухе, когда из кафе выходят Эрен и Эрлан. Оба сосредоточены, без лишних слов. Эрен первым замечает нас, коротко кивает брату, треплет Саю по голове – так, будто ставит невидимую точку – и направляется к своему внедорожнику.

– Всё? – спрашиваю тихо, чувствуя, как напряжение медленно сползает, но не исчезает.

– Формально – да. Дальше посмотрим, – отвечает Эрлан, и уголки его губ чуть поднимаются. Улыбка больше для Саи, чем для меня. Он подхватывает её на руки, прижимает к себе. – Ну что, малышка, поедем домой?

– Да! – Сая восторженно поднимает руки вверх, будто только что выиграла что-то важное. Ни слова про мать, ни одного вопроса про бабушку. Детская интуиция порой точнее любого взрослого рассудка.

Я же всё-таки оборачиваюсь. В окне кафе – две женские фигуры. Сидят, склонившись друг к другу, шепчутся. У одной злость в глазах, у другой – что-то похожее на растерянность, но недолго. Они снова оживляются, словно змеи, которым наступили на хвосты, но они уже готовы к новому броску.

В груди поднимается холод. Не страх – предчувствие. Эти двое не успокоятся. Они уже что-то придумывают, уже ищут, где и как снова ткнуть в слабое место.

Но только вот слабых мест у Эрлана теперь нет. Он идёт к машине уверенно, держит дочь, будто клянётся самой жизни – никто больше не посмеет её у него забрать. И я, глядя на его спину, вдруг понимаю: если кто-то попробует сунуться, он действительно разнесёт всё к чертям. Без шума. Без предупреждения.

Сая улыбается мне через плечо отца, машет рукой, а я, впервые за этот день, позволяю себе расслабиться. Пока они вместе, всё остальное можно пережить. Даже этих двух за стеклом.

24

Отдаюсь Эрлану не потому, что хочу, потому что больше не могу держать внутри всё, что копилось. Сомнения, страхи, боль, нежность – всё вырывается наружу, сметая остатки контроля. Я чувствую, как под его руками растворяется моя оборона. Как будто он дотрагивается не до тела, а до тех мест, куда никто не добирался раньше. До настоящей меня.

Его поцелуи не просто страсть, в них ярость, отчаяние, то, что невозможно выразить словами. Он ищет во мне успокоение, а я – спасение. И, может быть, в этот миг мы одинаково сломаны, просто прячем это по-разному.

Я цепляюсь за него, за эту дикость, за живое тепло, которое не обманет. Хочу забыться, затеряться в нём, перестать думать, что завтра будет сложнее, чем сегодня. Мы двигаемся, будто пытаемся стереть всё, что мешает дышать – вину, прошлое, чужие голоса. Движения резкие, глубокие, заставляющие дрожать. Царапаю его спину, кусаю плечо, лишь бы ни звука не сорвалась с моих губ. Лишь бы признание тоже застыло на кончике языка.

Он смотрит на меня. Взгляд такой, будто я единственное, что удерживает его в этой реальности без прикрас. Позволяю быть себе ему опорой, хотя сама дрожу изнутри. Мне так хочется раствориться в нем, но последние капли здравого смысла удерживают от этого пагубного шага.

После неистовой вспышки страсти наступает тишина – вязкая, тяжелая, но не пустая. Воздух пропитан нашим дыханием, потом, чем-то почти священным. Мы лежим, будто выжженные изнутри, и в то же время наполненные до краёв. Кожа всё ещё горит, пульс не спешит успокаиваться.

Эрлан прижимает меня ближе, будто боится, что я исчезну, если отпустит хоть на секунду. Его пальцы двигаются по моей спине медленно, почти задумчиво, словно он рисует узоры, которые видит только он. Иногда его ладонь задерживается у шеи – лёгкое касание, но у меня внутри всё переворачивается.

Я смотрю на него, не в силах отвести взгляд. На длинные ресницы, чуть дрожащие от дыхания. На губы – мягкие, припухшие, с усталыми уголками. Он кажется спокойным, но я чувствую: под этой тишиной буря, такая же, как во мне.

Меня переполняет всё сразу – нежность, боль, благодарность, страх. Хочется сказать ему, что он стал чем-то большим, чем просто человек рядом. Что с ним у меня будто вернулась способность чувствовать. Но я загоняю эти слова обратно, глубоко, туда, где им место. Пусть остаются запертыми. Любые признания сейчас опасны – и для него, и для меня. Иногда о сильных чувствах лучше не говорить вслух.

– Почему ты ничего не спрашиваешь? – тихо интересуется Эрлан, когда дыхание выравнивается, и мысли, наконец, собираются в кучу. Его голос низкий, хрипловатый, и в нем нет укора – только усталое любопытство.

– Думаю, эта тема слишком болезненная, – шепчу, прижимаясь к нему крепче. – Лучше лишний раз не трогать то, что уже и так болит.

Он тихо хмыкает. Его пальцы лениво чертят круги на моей спине, и от этого жеста в груди становится тесно.

– Не сказал бы, что болезненная, – наконец произносит. – Скорее неприятная. Просто трудно признавать, что ты облажался по полной. – Делает короткую паузу, будто решает, стоит ли идти дальше. – Единственное, за что я благодарен Лизе, – это за Саю.

– Брак был настолько неудачный? – спрашиваю осторожно, стараясь не звучать как любопытная соседка, но слова всё равно вырываются мягко, почти шёпотом.

– Мы толком и не жили как семья, – отвечает он без эмоций, но я чувствую, как под пальцами напрягаются мышцы его груди. – Я вкалывал сутками, поднимал базу с нуля, а Лиза... – он делает тяжёлый вдох. – Лиза мечтала о светской жизни, платьях, приёмах, ресторанах. Её раздражало, что вместо столицы – горы, вместо друзей – лошади и ветер.

– И ты всё это терпел? – тихо спрашиваю, не поднимая головы.

– Нет, – его голос становится ниже. – Я просто долго надеялся, что она привыкнет. Что поймёт, ради чего всё это. А потом понял – человеку, который никогда не умел любить по-настоящему, нечего привыкать.

Я молчу. Его слова оседают внутри тяжестью, но не от боли – от понимания. Он не просто делится прошлым. Он раздевается передо мной по-другому – не телом, а душой. И это страшнее любой близости.

В его словах нет надрыва, просто между нами что-то хрупкое, будто тонкий лёд под ногами, готовый треснуть, если сделать неверный шаг. Я чувствую, как сердце бьётся чаще, и еще больше хочу узнать подробностей, но боюсь спугнуть момент откровений.

Эрлан впервые открывается. Не фрагментами, не намёками, а честно, без защитных ухмылок и колких фраз. Мне становится почти физически больно от того, как он произносит имя Лизы без злости, просто констатируя факт. От того, как в голосе проскальзывает усталость, которой, кажется, не бывает у таких, как он.

Меня тянет к нему. Это пугает. Я словно теряю контроль – над собой, над тем, что чувствую. И хочется спросить – любил ли он бывшую жену хоть когда-то. Хоть немного. Хочется спросить, был ли шанс у них или всё изначально было обречено. Но язык не поворачивается задать такие личные вопросы. Любое неосторожное слово может оборвать эту тонкую ниточку доверия, которую он сам только что протянул между нами.

Я просто глажу его по груди, где под кожей глухо бьётся сердце. И мне страшно до безумия, что он может снова закрыться. Снова станет холодным и недосягаемым. Вдруг всё это – лишь короткое затишье между его бурями.

Мне мало того, что между нами. Мало этой близости, этих признаний, его дыхания рядом. Хочу знать всё. Хочу быть тем человеком, которому он доверит полностью. Однако, сама не готова вывернуть себя наизнанку.

– А почему ты думал, что Лиза хотела в столицу? – осторожно спрашиваю, стараясь не звучать упрекающе. – Вы ведь познакомились на базе?

– Она была в числе первых туристов, – голос Эрлана становится глухим, будто воспоминания отбрасывают его куда-то далеко. – Возможно, не узнай она, к какой семье я принадлежу, ничего бы между нами и не было. А так… – он усмехается безрадостно. – Она очень настойчиво добивалась моего внимания.

Он отстраняется, садится на кровати и ненадолго замирает. Я смотрю на его широкую спину и тоже приподнимаюсь. Эрлан оглядывается, свет от ночника заостряет черты его лица.

– Понимаешь, – произносит он после короткой паузы, – моя семья… непростая. Там всё как в старой династии – запутанные связи, холодные отношения, иерархия, где каждый должен знать своё место. Если ты нарушаешь порядок – тебя ломают.

Он смотрит на меня внимательно, будто решает, стоит ли говорить дальше. А я мысленно ужасаюсь. Казалось, что на дворе давно современный мир, давно все уже упрощено, однако в некоторых семьях до сих пор сохраняются старые традиции.

– У деда были на меня большие планы. Я же посмел ослушаться. За это он отправил меня на базу – «доказывать свою состоятельность», как он выразился.

– Дед? – переспрашиваю, не скрывая растерянности. – Кажется, без сто грамм в твоей семейной саге не разобраться.

– Тебе и не нужно разбираться, – тихо отвечает. – Я давно выбрал позицию держаться подальше. Это единственный способ остаться собой.

Я смотрю на него и чувствую, как воздух между нами сгущается. Он говорит спокойно, но в каждом слове слышится не просто усталость – боль человека, которого когда-то предали те, кто должен был быть домом.

– Но ты же всё равно общаешься с ними? – шепчу.

– Да. – Его голос становится мягче. – Сая не обделена вниманием, она знает своих родственников. Я просто... не даю им вмешиваться в мою жизнь. Больше – никогда.

Он смотрит на меня, и в его взгляде – холодная решимость, будто он давал себе эту клятву уже не раз. И в этот момент я понимаю: от своих он не сбежал. Он выжил среди них. И, возможно, именно это делает его таким сильным, но с трещиной внутри.

– И знаешь, я, в отличие от братьев, буду посвободнее в выборе чего бы это ни касалось. Никто не заставит меня жить по чужим сценариям, – в голосе Эрлана звенит сталь, но в глазах пляшет хищный огонь. – Ни «надо», ни «долг», ни «обязан». Я давно выбрал, как хочу жить. Поэтому… – он ухмыляется, и в этой ухмылке столько самоуверенности, что у меня внутри всё сжимается.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, Эрлан хватает меня за ногу, резко тянет к себе, и я с глухим выдохом оказываюсь под ним. Его вес придавливает, дыхание сбивается, но я даже не пытаюсь выбраться. Мне нравится это ощущение – быть полностью под ним, чувствовать, как каждый его вдох прожигает мою кожу, ощущать каждую мышцу под ладонями.

– Я могу тебя любить без оглядки, – шепчет в губы, и прежде чем я успеваю осознать смысл сказанного, его рот накрывает мой.

Поцелуй не нежность, а вторжение, требовательное, хищное. Он будто хочет доказать – себе, мне, миру – что способен удержать. А я отвечаю с той же жадностью, цепляясь за него, будто от этого зависит, сколько я ещё смогу дышать. Мы будто вязнем в одном и том же – в чувстве, которое слишком сильное, чтобы быть безопасным.

Я тону в его дыхании, в его руках, в этой безумной тяге, но где-то внутри, под всеми этими слоями желания, шевелится мысль – мелкая, как заноза, но невыносимо болезненная. Это не навсегда. Я не позволяю себе забыть, что я – временная здесь. Что он – глава этой горной базы, а я – человек, который просто искал тишину, пока не научится снова дышать.

База – не дом. Это передышка. Временная станция между прошлым и будущим. А в прошлом у меня не точка. Там многоточие и оно жжёт изнутри, напоминая, что за этим «сейчас» обязательно последует «потом». И всё же я цепляюсь за это мгновение. За его тяжесть, за тепло его тела, за вкус, который пахнет свободой. Потому что, может, только здесь, в этой глуши, можно позволить себе быть слабой. Или по-настоящему живой.