Текст книги "Эрлан. Горец с багажом (СИ)"

Автор книги: Валентина Кострова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

25

– А чего не на Камчатку? – голос Миланы, как мед, ленивый и сладкий. Таким тоном обычно говорят о новой помаде, а не о сломанной жизни. Ни тени сомнения. Ни секунды на мысли. Она будто смакует каждый звук, наслаждаясь своей ролью палача в шелковых перчатках.

Я вдруг замечаю, что дрожу. Меня колотит изнутри, чашка в руках выдает мелкую, предательскую дрожь. Вибрация идет из самой глубины, горячий чай не согревает, а лишь обжигает пальцы, будто касаюсь раскаленного металла.

– Уехала туда, куда был билет, – звук моего голоса кажется мне чужим, и я ненавижу эту робость, сжимающую горло. Внутри все обрывается, будто проваливаюсь в пустоту.

Милана вальяжно опирается бедром о перила, и в этой позе – вся ее суть. Она здесь хозяйка, а я – незваная гостья в собственном прошлом. Ее взгляд пуст. Абсолютно. В нем никогда не было ни тепла, ни сочувствия. Лишь та самая, знакомая до тошноты снисходительность, от которой когда-то немело все тело.

Воспоминания накатывают тяжелой, соленой волной. Прошлое ломится в запертую дверь, давит на плечо, пытаясь вышибить ее и ворваться в мое настоящее. Я чувствую, как стены, которые я так долго выстраивала, трещат по швам.

– Тоха искал тебя, – Милана бросает эту фразу, как ученый, наблюдающий за судорогами подопытного животного.

Ей нужна моя реакция. От этого имени по-прежнему ноет под ребрами. Тупая, призрачная боль, будто от старой раны, которая заныла к дождю. Хочется развернуться, уйти и запереться в комнате, как подросток, спасающийся от травли.

– Я думаю, он максимум поинтересовался пару дней, где я, а потом нашел себе занятие, – говорю, встречая ее взгляд. Глаза в глаза.

– А что если ты ошибаешься?

– Сомневаюсь, – фыркаю, усмехнувшись.

– Не драматизируй, Наташ. Ты исчезла без слова. Мы думали, тебе нужно время.

Мне нужно время? Мне нужно… время?

Говорить о том, что он меня заменил, бессмысленно. Мы обе знаем, что это так. Мой бывший изменял, а они с мужем прикрывали, потому что Тохе было выгодно оставаться со мной. Со мной, пока я была на вершине. Всем всегда выгодно, когда ты на вершине.

– А что, если ты ошибаешься?

– Сомневаюсь, – фыркаю я с короткой, сухой усмешкой.

– Не драматизируй, Наташ. Ты исчезла без слова. Мы думали, тебе нужно время.

Мне нужно время? Повторяю про себя, и горло сжимает спазм. Мне нужно было, чтобы вы все провалились сквозь землю. Воздух становится густым, как сироп, дышать трудно.

– Спасибо за заботу, – говорю, и губы растягиваются в неподвижную, вежливую улыбку.

Я стискиваю зубы так, что челюсти сводит. Пальцы непроизвольно сжимаются вокруг чашки, и мне дико хочется швырнуть ее вместе с содержимым прямо в Милану. Но даже этот истеричный взрыв не передаст и десятой доли того, что я чувствовала. Ощущение себя выброшенным и ни на что не годным хламом после всей правды. Тогда, когда все стало известно о Тохе и его изменах, я не просто оказалась преданной – меня уничтожили по капле: мою гордость, мои надежды, мою веру в людей.

Самое трудное – принять, что человек, которого ты считала любовью всей жизни, просто не видел тебя в своем будущем. Вообще. Никогда. А я? Я свято верила, что это любовь, и готова была прощать все. Вытирали об меня ноги – я находила оправдание. Помыкали мной – я называла это заботой. Мои победы высмеивали, но с удовольствием грели руки у моего успеха, когда он приносил деньги. Я закрывала глаза на ложь, на унижения, на насмешки в полголоса, потому что выбирала веру. Верила, что любовь – это когда терпишь и меняешься ради другого. Оказалось – я просто теряла себя по частям.

Моральное насилие – это не крик и синяки, это тонкие иглы: «Ты не права», «Ты слишком эмоциональна», «Кому ты нужна со своими амбициями», – и это съедает изнутри. Я закрывала глаза, потому что были контракты, потому что было «чуть-чуть терпения» и обещания, что завтра всё будет иначе. А завтра оказывалось утром того же дня, когда я опять ломалась об его холодность.

Теперь я понимаю: прощать – не значит растворяться. Прощать – значит поставить точку, не подпускать назад. Мне не понадобятся извинения того, кто не замечал моего сердца. Я уже не та, кто кричит «простите меня». Я злюсь. Я держусь. И, чёрт возьми, я живу дальше – своими правилами, своими выборами и с памятью, которая больше не даст мне снова отдать себя тем, кто не умеет любить всерьёз.

– В любом случае, я невероятно рада тебя видеть, – говорю я, и губы сами растягиваются в идеальную, отрепетированную улыбку. – Надеюсь, ваш отпуск здесь сложится просто замечательно.

Вот так. Аккуратно и красиво ставлю точку. Мое прошлое – не тема для светской беседы. Не хочу копаться в причинах, почему все, что я считала настоящим, оказалось дешевой и кривой подделкой.

Стоит мне занять место за рессепшенем, как появляется Роберт со стороны столовой. Мне, похоже, предстоит второй раунд борьбы со своим прошлым. В отличие от Миланы, Роберт приветливо улыбается и всем видом показывает, что рад меня видеть. В глазах искорки любопытства. Он подходит ближе, облокачивается и смотрит на меня.

– Значит ты администратор.

– Самый обычный администратор, – откликаюсь, нервно перебирая просто так бумаги.

– Сомневаюсь, что твой босс считает тебя заурядной, – смеётся Роберт, лениво опираясь на свои руки и глядя на меня так, будто снова мы друзья, снова шутливо общаемся, снова мы делаем вид, что друг друга уважаем и дорожим.

– Мой босс – мужчина, – отвечаю я, даже не моргнув. Не знаю, зачем продолжаю импровизировать, но слова сами складываются. – И, честно говоря, я сомневаюсь, что он вообще считает кого-то заурядным. У него слишком много забот.

– Понятно. Серьёзный такой. – Роберт смотрит на меня внимательнее, чем мне нравится. Ощущение такое, будто пытается считать меня. Подловить на лжи. – А когда мы увидим хозяина вашей базы?

– Как только вернётся. Я думаю…

Я не успеваю придумать что-нибудь нейтральное. По двору раздаётся знакомый звук мотора, тот самый низкий рык, от которого у меня внутри всё сразу становится слишком живым. Я поворачиваю голову в сторону открытой двери, будто меня кто-то дёрнул за ниточку.

– Возможно, это он, – тихо говорю я.

Через минуту Эрлан поднимается на крыльцо. Он идёт уверенно, будто рассекает пространство. Ветер растрепал его волосы, Сая сидит у него на согнутой руке, как маленький флажок победы.

Роберт выпрямляется, подаёт руку. Выглядит так, будто пытается угадать, как правильно себя вести при встрече с хищником. Он правильно считывает Эрлана, понимает, с этим шутки плохи, и лучше говорить прямо, а не косноязычно.

– Роберт, – представляется он. – Мы с женой приехали отдохнуть. И… если позволите… хотели бы узнать побольше о вашем месте. Может быть даже сделать небольшой обзор. Я веду раздел путешествий в социальных сетях.

– Понятно, – Эрлан пожимает руку, так, что Роберт чуть морщится. – После ужина найдём время поговорить. Сейчас я возвращаю дочь к няне и у меня есть кое-какие дела.

Его взгляд скользит ко мне. Даже не взгляд – вспышка. Непрозрачная. Знающая. По всему телу пробегается табун мурашек, а сердце екает. Я ощущаю его внимание каждой клеточкой, словно он подошёл вплотную и коснулся губами моей шеи, найдя пульсирующую жилку.

– Уверен, вам тут не будет скучно, – бросает он тихо, коротко кивнув Роберту. И уходит внутрь дома вместе с Саей, которая тихо сидела у него на руках. Либо малышка устала после путешествия с папой, либо приболела. Дверь закрывается громко.

– Ого, – протягивает Роберт, облокачивается на стойку. – Вот это характер. Сразу видно, кто тут главный. Он смотрел так, будто проверял меня на вшивость одним взглядом.

– Он всегда так смотрит, – отвечаю я, стараясь выглядеть непринуждённо, хотя внутри всё пляшет от эмоций. Я не совсем понимаю поведение Эрлана и его посылы. Ощущение такое, что за мной грешок. – Не любит пустые разговоры.

– Я заметил, – усмехается Роберт. – У вас с ним, случайно, не было размолвки? Такие взгляды…

– Абсолютно нет, – отвечаю я, отводя глаза. Слишком резко. Слишком честно. Слишком видно, что что-то есть. И бывший друг это замечает, конечно. Не комментирует, но скорее всего выводы какие-то сделал.

Внутри всё сжимается: прошлое, стоящее передо мной в лице Роберта и где-то там Миланы, и настоящее, вошедшее в дверь в лице Эрлана. Я будто стою на тонком льду и никак не решусь сделать шаг – назад или вперёд. Но одно знаю точно: с Миланой и Робертом мне больше нечего обсуждать. А вот взгляд Эрлана… он так просто не отпустит. Вытрясет душу.

– Кстати… – он бросает взгляд туда, где я оставила Милану, и чуть наклоняется ко мне. – Ты знаешь, Тоха очень переживает. Он всем говорит, что ты пропала. Говорит, что искал тебя по всему городу.

У меня холодеют руки. Я знаю, что если Антон вобьет себе что-то в голову, то может из-под земли достать. Если просто говорит, то ладно, а если говорит и при этом действительно ищет – теперь есть вероятность, что скоро объявится тут. Вряд ли Роберт и Милана будут молчать. Я стараюсь усмехнуться, выдать то самое равнодушие, которое достойно упоминание Антона и того, кто его упоминает.

– Чудесно, – произношу ровным голосом. – Передай, чтобы перестал. Я не потерялась. Просто уехала.

– Наташ… – Роберт качает головой. – Ты же знаешь, он без тебя как без рук. Он тогда… ну… с катушек съехал, бес попутал. Ну, с кем не бывает.

Конечно. «С катушек съехал». Конечно, чертов бес попутал, кто ж еще. Никто при этом даже не пытался понять меня. А то, что было мне сказано в лицо, когда выясняли отношения, сложно оставить в прошлом и простить. Ни одна здравомыслящая женщина этого не забудет. Соберет вещи: свои иль мужика – и на выход. Что я и сделала.

Если закрыть сейчас глаза, перед глазами промелькнет немое кино моей жизни с Антоном. Вот я глажу ему рубашки. Вот я договариваюсь о сотрудничестве, но один звонок и срываюсь с места. По утрам готовлю омлет в духовке, пеку панкейки, поливая их кленовым сиропом. Так любит Антон. Притворять глухой и немой, слыша, как он обсуждает женщин, находясь рядом. Это ведь был не просто звонок, это был колокол. Но я не слышала. Или не хотела слышать. Меня порой откровенно игнорировали, наказывали молчанием, проходили мимо в двух шагах, будто я мебель. Затыкали не полуслове, перебивали сразу же, как только тема становилась неудобной. Мне нельзя было говорить о своих чувствах, они мешали.

А Милана и Роберт… Наши друзья. Они всё знали. Они были рядом со мной, с ним. Они были свидетелями и радости, и печали. И они никогда не вставали на мою сторону.

– Он сам выбрал свою жизнь, – говорю холодно. – Меня в ней не предусматривалось.

– Да ладно тебе… – Роберт усмехается, но в этой усмешке дребезжит что-то неловкое. – Ты же всегда была… ну… никуда не исчезала…

Конечно. Не исчезала. Я была рядом, как удобная мебель – всегда под рукой, всегда тихая, всегда принимающая. Покладистая, сгибающаяся, подстраивающаяся.

Я помню, как молча снимала с себя его грубые слова, как будто это пыль, а не удары по самолюбию. Помню, как делала вид, что нормально, что он приходит поздно, что пахнет не моим парфюмом. Помню, как стирала следы своих собственных слёз, чтобы не раздражать его. И самое страшное – тогда мне казалось, что так и должно быть. Что любовь – это терпеть. Что я просто недостаточно идеальна. Что если ещё чуть-чуть постараться, он заметит, услышит, полюбит.

Но я там не жила. Я существовала в его тени, в ожидании крупиц внимания. Исполняла роли – понимающей, удобной, бесконечно терпеливой. Все роли, кроме одной – любимой.

– Хорошо, что всё закончилось, – отвечаю я, будто говорю о чужой жизни. – Мне нравится моя новая жизнь.

26

Вечером я сижу за длинным столом вместе с гостями, пью ароматный горький чай и делаю вид, что полностью погружена в их разговоры о предстоящих маршрутах, покатушках на лошадях и дегустации местных сыров. Улыбаюсь, вставляю реплики, киваю. Рабочий режим, выданный самой судьбой: «делай вид, что всё прекрасно, даже если внутри пожар». И вроде бы получается – голос ровный, руки не дрожат, взгляд не бегает. Профессионалка, что уж тут. Опыт блогерства дает о себе знать.

Но стоит отвести взгляд в сторону, как сразу же натыкаюсь на Роберта и Милану. Они сидят чуть поодаль, погружённые в свои обсуждения. То смеются, то спорят о чем-то пустом. Забавно на это смотреть и ловить себя на том, словно не было тех лет, когда мы вчетвером проводили вечера вместе, когда я думала, что это и есть дружба, семья… опора. Под вечерним освещением столовой они выглядят как две аккуратные тени из прошлого: вполне себе безобидные, но отчего-то холодеет внутри.

Я наблюдаю за ними украдкой. Пытаюсь понять себя, что чувствую. Головой понимаю: бывшие друзья спокойно могут сообщить Антону, где я нахожусь. Возможно, уже сделали это. И если бывшему я нужна, он скоро появится тут. Меньше всего хочется выяснить с ним отношения на базе, когда рядом Эрлан.

– Наташа, а завтра нас в горы поведут? – интересуется один из гостей.

– Конечно, – улыбаюсь. – Гиды уже готовы вас очаровать. И горы заодно.

Смех. Спокойный, добрый, расслабленный. Гости довольны, а я… я делаю глоток чая и чувствую, как горячая жидкость будто промывает внутри все те раны, что разодрало сегодняшнее утро. Внезапно рядом садится Роберт, слегка трогает меня за руку. Я удивленно вскидываю на него глаза, поворачиваю голову в сторону, где он только что сидел с Миланой. Ее нет.

– Наташ, тут такое дело… – улыбается своей очаровательной фирменной улыбкой, от которой многие млеют. Я иронично выгибаю бровь. На меня его харизма не действует. Иммунитет.

Что-то привлекает внимание присутствующих. Все заерзали, особенно женская половина. Я оглядываюсь через плечо и замечаю Эрлана, стоящего в дверях. Он дежурно всем улыбается, но смотрит на меня. Недобро так. Я пытаюсь понять, что его злит, и замечаю руку Роберта возле своей руки. И эту соблазнительную улыбку, от которой, по идее, должна поддаться Роберту.

– Извини, у меня дело, – резко встаю, как только Эрлан исчезает. Роберт пытается удержать, что-то сказать, но я резво покидаю столовую.

Мне становится все равно, кто что подумает и какие выводы будут сделаны. Я понимаю, что стоит поговорить с Эрланом, объясниться с ним, рассказать о своем прошлом, чтобы не было вот этого недопонимания. Как же не хочется трогать то, что будет вонять.

Эрлан в своём кабинете. Стоит к окну, в руках телефон. Я влетаю внутрь, захлопываю дверь – так громко, что он резко оборачивается. В глазах раздражение. И что-то ещё. Не хочу разбираться.

– Насладился спектаклем? – слова вырываются сами, горячие, резкие. – Доволен, что застал меня в милой беседе с людьми, которые годами помогали мне ржаветь внутри?

Он моргает, приглядывается, будто пытается понять, что именно во мне сломалось. Мне хочется на него выплеснуть все, что копилось с утра. Хочется почему-то задеть его, хотя понимаю, что Эрлан в моем прошлом не виноват.

– Ты сейчас о чём? – голос ровный, слишком спокойный.

– Не делай вид, что не знаешь! – я шагаю к нему. – Ты только что прожигал меня глазами. Смотрел так, будто я тебе прилюдно изменяла!

Он сжимает телефон так, что костяшки белеют. Губы поджимаются, а в глазах такая мгла, что без фонарика там делать нечего.

– Я видел, как на тебя смотрел этот хмырь.

– Его зовут Роберт, – выплёвываю я. – И да, видел. И что? Ты решил, что он мой любовник? Что я мечусь между бывшим и тобой?

Эрлан резко делает шаг вперёд, сокращает до минимального расстояние между нами. Мне приходится откинуть голову назад, чтобы смотреть ему в глаза.

– Я решил, что тебе плевать на то, как это выглядит. – Он почти рычит. – Ты была вся напряжённая, но почему-то смотрела на него почти так же, как утром. Думаешь, я не умею сложить дважды два? Вы сейчас опять говорили о твоем бывшем?

– Бывшем? – я задыхаюсь от понимания, что мы говорим о разном. – Я не могу выбросить людей из своей головы одним нажатием кнопки! Они появились, и всё всплыло. Разумеется, я… не смогла сразу.

Он смотрит так пристально, что меня бросает в жар. Я хватаю ртом воздух, шумно его выдыхаю и вновь хватаю. Под ребрами колет, а внутри все перекручивается. Мне больно. Можно сколько угодно изображать из себя сильную и независимую женщину, но на полное проживание боли, полученной в прошлом, нужно время.

– Антон… – голос дрожит, а глаза оказываются на мокром месте. Облизываю пересохшие губы и пытаюсь набраться храбрости, чтобы рассказать о своем прошлом. – Да, с Робертом говорили о бывшем. Антон – это грязь, которая засохла и отвалилась сама. Но… следы остались. И я имею право… я имею право иногда спотыкаться.

– Наташ…

– Не перебивай меня, – вскидываю руку, будто пытаюсь остановить Эрлана, хотя он стоит неподвижно. – Дай расскажу, потом я не смогу вернуться к этой теме. Мои прошлые отношения длились три года, где я была кем угодно, только не любимой женщиной. Я была удобной, меня учили молчать, терпеть, угождать. Я врала сама себе, считая, что это и есть «любовь». Потом узнала об измене. Люди, которых я считала друзьями, смотрели мне в глаза, улыбались, все знали и скрывали измены Антона. Слишком много во мне умерло, пока я пыталась быть той, которую он хотел. Предложение Лены поработать на базе как раз вовремя подвернулось. Я приехала сюда, чтобы начать все с чистого листа.

– Значит, прошлое тебя до сих пор тревожит? – спрашивает тихо, опасно тихо. – Этот твой Антон до сих пор внутри?

Эрлан делает шаг ко мне. Теперь между нами буквально дыхание. Я стараюсь держаться, не расклеиваться из-за того, что приходится морально оголяться, выставлять себя не в лучшем свете.

– А я? – его голос срывается на хрип. – Что я должен делать со всем этим? Я должен спокойно смотреть, как твоё прошлое возвращается?

– У тебя нет права ревновать, – шепчу эмоционально, не разбирая свои эмоции.

– Значит, нет?

– Нет.

– Жаль, – произносит он глухо. – Потому что ревную. Сильно. Больше, чем хотелось бы.

Он отводит взгляд на секунду, будто боится, что скажет что-то лишнее. Я впервые вижу, как ему трудно подобрать слова. Вижу, как разные эмоции сменяют друг друга на лице. И понимаю: ему больно от того, что мной кто-то владел до него.

– Ты могла бы хоть предупредить, что разговаривать с этим… Робертом тебе тяжело, – продолжает он уже тише. – А не делать вид, что тебе всё равно.

– Потому что если начну говорить о своем прошлом с тобой, я развалюсь, – выдыхаю. – Я не хочу, чтобы все видели, как меня перекручивает изнутри. Ни ты, ни другие.

Он медленно, почти неуверенно поднимает руку и касается моих плеч, сжимает их легонько, словно боится причинить мне боль. Делаю судорожный вдох и медленно выдыхаю, потому что вот это его скрытое желание меня защитить обезоруживает.

– Тогда хотя бы мне дай понять, что тебе плохо, – произносит он. – Я не твой Антон, Наташа.

Завершать такой морально выматывающий день в объятиях Эрлана – это действительно то, что врач прописал. Мне впервые в жизни не нужно притворяться спокойной, сильной, невозмутимой. Не нужно глушить подозрения, которые в прошлых отношениях жили во мне как квартиранты без оплаты. Не нужно топтать сомнения, которые расползались внутри мелкими мерзкими червячками при каждом слове, взгляде и движении другого человека.

Эрлан лениво перебирает мои волосы на макушке, словно и не понимает, что этим движением стирает целые пласты моей тревожности. Его пальцы тёплые, уверенные, будто он знает, что делает. Будто всю жизнь занимался тем, что приводил меня в порядок.

Я лежу, слушаю его ровное сердцебиение… и вдруг ловлю себя на мысли, что впервые за много лет не жду подвоха. Не ищу подводные камни. Не готовлюсь внутренне, что сейчас, вот-вот, всё рухнет – как обычно. Как раньше.

Иронично, сейчас, когда оглядываюсь назад, я почти благодарна своему прошлому – этому бардаку, боли, предательству, усталости, этому бесконечному марафону по выживанию в отношениях. Если бы всё было «нормально», я бы, возможно, до сих пор жила в той иллюзии. В той роли. В той покорной версии себя, которая считала, что любовь надо заслуживать, вымаливать, доказывать отчаянно и с пеной у рта.

Если бы меня тогда не размазали по асфальту морально, я бы не рванула. Не ушла бы. Не потеряла бы всё, чтобы потом найти себя. Так что да… Спасибо, прошлое, ты было чудовищем, но очень полезным.

Я улыбаюсь в его грудь. Ничего ему не говорю, Эрлан и так чувствует, как я расслабляюсь в его руках. И впервые в жизни я хочу не убежать, не спрятаться, не держать дверь приоткрытой на случай побега.

Хочу будущее здесь. В этом спокойствии, которое я раньше только видела в кино и считала выдумкой. Тихо вздыхаю, потому что не верю, что мне это досталось. И очень надеюсь, что завтра проснусь – и всё это будет по-прежнему настоящим.

– Я хочу, чтобы ты осталась.

Он говорит это почти шёпотом, так, будто боится спугнуть что-то хрупкое. И добавляет тише:

– И я хочу…

Фраза обрывается. В следующую секунду он просто стремительно, решительно переворачивает меня на спину, а сам нависает. Я чувствую его тяжесть, и мне это приятно. Внутри меня что-то пугающе закручивается. Пугающе приятно. Волнительно.

Эрлан целует жадно, собственнически и без компромиссов. Я отвечаю на его поцелуй не с меньшей пылкостью, будто это первый живительный поцелуй. Больше не хочу ничего скрывать ни от себя, ни от него.

– Я люблю тебя, – выдыхаю признание ему в губы. Голос дрожит, но я не отвожу взгляд. – Я люблю тебя, Эрлан. И ты должен это знать.

Его пальцы путаются в моих волосах – привычное, почти ритуальное движение, от которого у меня слабеют колени и здравый смысл. В глазах Эрлана появляется выражение, которое я никогда раньше у него не видела по отношению к себе. Нежность. Почти неосторожная. Будто он сам удивлен тому, что способен так смотреть на кого-то.

– Ты серьёзно? – спросил он наконец.

– Никогда ничего серьёзнее не говорила, – нервно признаюсь шепотом, словно стесняюсь, что мы обсуждаем мои чувства. Провожу пальцами по его губам, по тем, которые уже столько раз доводили меня до дрожи – и в теле, и в душе.

– Я влюбилась в тебя с того самого момента, как ты… ну… взглянул на меня в аэропорту и спросил ироничным тоном: «Наталья?».

– Если ты хочешь, чтобы это звучало романтично – не выйдет.

– Зато честно, – парирую я.

Он наклоняется ближе, скользнув губами по моей щеке:

– А вот я могу честно сказать: меня накрыло сразу. С того момента, когда ты вывалилась из душа с красными глазами и в смешной шапочке. Раздражающе прекрасна.

– Ты даже не отвернулся! – возмутилась я.

– Зато ты была очень красивая, – лениво, почти мурлыча, отвечает Эрлан. – Ты заставила меня почувствовать нечто такое….

Он снова касается моих губ, но на этот раз поцелуй медленный, почти исследующий. Будто он запоминает вкус, прежде чем перейти к чему-то серьёзному.

– Вопрос в другом, Наташа, – хрипит Эрлан тихо, слишком тихо. – Что нам делать дальше?

Он кладет ладонь мне на грудь – не грубо, не властно, а так, будто хочет почувствовать, что я вообще настоящая. Но я перехватываю его руку, целую пальцы и только потом возвращаю её обратно.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я, хотя прекрасно знаю, какой смысл в вопросе. Эрлан вздыхает, будто собирается прыгнуть в воду со скалы.

– Я хочу, чтобы ты была моей. По-настоящему.

Прикусываю изнутри щеку. Первый порыв – отказаться. Страх меня толкает на импульсивный ответ, но успеваю саму себя осадить. Глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю, растягивая момент по возможности до бесконечности.

– Я хочу жениться на тебе.

Я не дышу. Когда-то мечтала услышать эти слова. От другого. Грезила. Загадывала. Мечтала от души. Однако человек и не думал связываться со мной навсегда. А Эрлан…

– Но мы знаем друг друга всего…

– А это важно? – перебивает он. – Люди иногда живут вместе десять лет, а потом узнают, что всё было ложью.

Это попадает точно в меня. И про него с Лизой. Отвожу взгляд в сторону. Внутренний голос кричит: «Скажи ему! Сейчас! Пока всё не поздно!». Я, вздохнув, тихо произношу:

– Я просто… хочу быть уверенной, что ты не передумаешь. Что однажды не скажешь, что это была ошибка. Мне не вынести ещё одной.

Эрлан тихо смеется. От его смеха у меня мурашки по коже. Я млею от того, как сияют его глаза, как в уголках таится смешинка, а губы улыбаются.

– Наташа, я допускаю ошибки ежедневно. Но выбирать тебя не похоже ни на одну из них.

Он целует меня. В этот раз мир сжимается до размеров кровати, на которой мы лежим. До его рук на моем теле. До его дыхания на моем лице. Прерывая поцелуй, секунду смотрит друг другу в глаза, и одновременно начинаем смеяться. Потом вновь целуемся, теряя контроль над своими чувствами. Все вокруг растворяется, остается только ощущение, что я не одна. Что меня хотят, любят, выбирают. Когда страсть между нами стихает, сердце успокаивается, Эрлан пальцами дотрагивается до моей щеки и шепчет:

– Теперь ты моя. Не забывай этого.

У меня нет желания спорить, возмущаться этими собственническими нотками. Внутри даже нет глухого раздражения. Я закрываю глаза и улыбаюсь. Сейчас мне хочется быть чьей-то. Его.