Текст книги "Эрлан. Горец с багажом (СИ)"

Автор книги: Валентина Кострова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

27

После завтрака дом будто выдыхает. Становится тише. Большая часть гостей уезжает в горы, лошади фыркают вдалеке, шаги работников рассеиваются по территории, и остаётся ровный, спокойный шум.

Я закрываю журнал регистрации, поправляю ручки в стакане, выравниваю ступку бумаг, и наконец, позволяю себе потянуться. Спина хрустит приятно, будто позвонки встают на свои места. Пожалуй, единственный момент за день, когда можно просто… побыть с собой наедине.

Медленно иду по коридору, прохожу мимо гостиной, но внезапно замираю в дверном проёме, будто спотыкаюсь об невидимое препятствие.

Посреди комнаты, прямо на пушистом ковре, сидит Сая. Маленькая, аккуратная, сосредоточенная. Перед ней выстроена армия разных по мастям лошадей – кто-то пасётся, кто-то стоит в стойле, кто-то «бежит» по ковру. Девочка сама с собой ведёт серьёзный диалог, бормочет что-то о том, кто сегодня дежурит, кто болеет, а кто плохо себя вёл. То ли ферма, то ли ранчо, то ли целая страна в миниатюре.

И сердце у меня сжимается так, что я почти слышу этот звук. Она… одна. Слишком маленькая, чтобы быть такой одинокой.

Мне хочется подойти – нет, не просто подойти, а опуститься рядом, согреться её присутствие и стать для неё близким человеком, к которому она может обратиться в любой момент. Разбавить её игру своим голосом, своим вниманием. Просто быть рядом, хотя бы несколько минут.

Но я не двигаюсь. Не уверена, что ей это нужно. Не уверена, что имею право.

Сая после похищения матерью и бабушкой стала тише. Вроде та же – активная, быстрая, с её вечными забавными словечками, с неожиданными вопросами, от которых у меня иногда ступор. Но… в её глазах теперь иногда появляется тень. Быстрая, мимолётная, как вспышка молнии за тучами. Настораживающая. И каждый раз, когда я ловлю эту тень, у меня по спине пробегает холодок. Эрлан не говорит об этом. Ни слова. Он закрывает эту тему так же плотно, как дверь в свой кабинет. А я… и не лезу. Боюсь, что моя попытка понять будет похожа на вторжение в святое. Но от этого не легче.

Замечаю, что в последнее время Сая всё реже остаётся одна на базе. Чаще где-то снаружи – с лошадьми, с Марком или Леной, с ребятами из конюшни. Будто стены дома стали давить на неё. Будто ей нужно больше воздуха, больше свободы. И сейчас, глядя, как она расставляет лошадей по цветам и характерам, мне хочется спросить – чего ты боишься, малышка? Что сидит в тебе так глубоко?

Медленно делаю тихий вдох и на цыпочках захожу в гостиную, неспешно подхожу к малышке и сажусь неподалеку. Не лезу в личное пространство, не навязываюсь, но рядом.

Сая оборачивается и вдруг улыбается – широко, искренне, по-детски. И мне будто кто-то легонько снимает тяжесть с груди. Я тоже улыбаюсь ей в ответ, мягко, с облегчением, словно мы обе сейчас сделали шаг навстречу друг другу.

Я присматриваюсь к ней внимательнее. Волосы распущенные, чуть спутанные, явно кто-то расчесывал на ходу. Неопрятно, но мило. И платье – редкость для нее. Тонкое, с маленькими цветами. Я машинально смотрю на свое – тоже платье сегодня. Странное совпадение, приятное.

– Ты сегодня очень красивая, – говорю осторожно и протягиваю руку к её темным прядям. Пальцы едва касаются волос, мягких, тёплых. – Но мне так хочется сделать тебе прическу. Хочешь косички?

– Да! – Сая согласна кивает, подвигается ближе, словно ждет этого целый день.

– Подожди минутку. Сейчас принесу расческу и резинки.

Я почти бегу к ресепшену, чтобы не дать себе времени передумать. Беру первую попавшуюся расчёску, резинки – яркие, детские – и торопливо возвращаюсь. Сая сидит в том же положении, что я ее оставила, она, будто боялась, что если шевельнётся, момент исчезнет.

Малышка такая серьезная сейчас. Смотрит перед собой, держит лошадку в руках – ту самую, любимую, с облупившейся краской на шее. Пальчики аккуратно гладят игрушечную шерсть. И во всём её виде – ожидание и какая-то тихая надежда.

Я опускаюсь рядом, осторожно собираю волосы, разделяя их на две ровные части. Она не шевелится. Тихо сидит, доверяя мне полностью, и от этого доверия внутри что-то перехватывает. Аккуратно провожу расческой по первой пряди – медленно, стараюсь не дергать. Волосы мягкие, шелковые. Малышка вздыхает едва слышно и чуть-чуть приваливается плечом. Мне так странно становится в этот момент. Будто я примеряю роль, которую всегда боялась даже произнести вслух.

– Не сильно натянуто? – тихо спрашиваю, приглаживая ладонью непослушную прядь.

– Нет, нормально, – отвечает Сая, слегка наклоняя голову, чтобы было удобнее.

От нее сладко пахнет, смесь шоколадного печенья и шампуня. Заплетаю первую косу, осторожно перебирая тонкие, шелковистые волосики. На ощупь волосы как у ее отца. Приятно их трогать. Странный трепет в груди заставляет меня сглатывать ком в горле. Меня затапливает неконтролируемая нежность к этой малышке, хочется обнять ее и утопить в своей ласке и внимании. Хочется, что она рядом со мной находилась без напряжения, без страха что-то сделать не так, просто тихое доверие.

Нервно облизываю губы, делаю вид, что сосредоточена на косичке, но на самом деле с трудом подбираю слова:

– Саюшка… можно тебя спросить? Только если не хочешь – не отвечай.

Девочка слегка кивает. Нервничаю. Любить Эрлана сложно, ведь помимо крутой фамилии, влиятельных родственников, у него есть дочь, которая для него очень важна. Мнение Саи играет не последнюю роль.

– А как ты… ну… – сглатываю. – Как ты думаешь, если папа будет… встречаться с кем-то? Может быть, жить… с другой женщиной. Что ты об этом думаешь?

Сая не выглядит удивлённой. Ощущение такое, что не раз об этом думала. При моем вопросе неопределенно пожимает плечами – движение маленькое, но невероятно взрослое.

– Мама всё равно будет приходить, – уверенно говорит она. – Папа с мамой друзья. Мама будет приезжать. Я знаю.

– Угу… – киваю, несмотря на то, что малышка не видит кивок. У меня сомнения, что ее мама будет приезжать, но вслух об этом не говорю.

– А папа… – Сая делает паузу, будто ищет самое точное слово. – Он должен чаще улыбаться.

– Улыбаться?

– Да, – девочка поворачивает лицо, заглядывая ей в глаза. – Он редко улыбается. Только когда ты рядом.

У меня перехватывает дыхание, будто кто-то изнутри расправляет крылья, мешая нормально вдохнуть. Сердце сбивается с ритма, и я, чтобы не выдать себя, делаю вид, что сосредоточена на пряди волос в пальцах.

Я раньше не замечала, точнее не понимала, что рядом со мной Эрлан другой. Но сейчас, оглядываясь назад, кусочки складываются в единую картину. Он улыбался в нужные моменты, шутил, позволял себе что-то мягкое в голосе только рядом со мной. И это контрастировало с тем, как он разговаривал с остальными: коротко, жестко, как будто время – ресурс, а люди – помехи.

Ирония в том, что я первая считала себя просто частью его рабочих будней. А оказывается – нет. Его взгляд становился теплее, стоило мне появиться в комнате. Он задерживал на мне глаза дольше, чем нужно. И каждый раз, когда он подходил ближе, все внутри меня будто подрагивало, словно кто-то дергал за тонкие нити глубоко под кожей.

– Ты думаешь, что рядом со мной у него хорошее настроение? – спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Сая сидит тихо, и я начинаю плести колосок.

– Да, – отвечает она кратко, с какой-то детской уверенностью, будто говорит очевидную вещь.

И я понимаю по её тону – обсуждать ей это не хочется. Она просто констатирует факт. А у меня в голове от её «да» все переворачивается. Если он действительно меняется рядом со мной.… Если его настроение зависит от меня…

Мурашки поднимаются по позвоночнику, расползаются по плечам. Стоит только вспомнить, как он касается меня – вроде невзначай, но пальцы будто прожигают кожу. Как будто он ставит на мне свои невидимые метки.

Когда его ладонь ложится на мою талию, я едва дышу. Когда он скользит пальцами по щеке, у меня внутри всё трепещет, будто сердце перепутало ритм и пытается найти новый, подходящий под его дыхание. Когда он целует… Господи… Мне кажется, мои губы помнят каждое его движение, как отдельный язык. Они горят, как будто он оставляет на них невидимое пламя – нежное, обволакивающее, от которого невозможно уйти.

Сая чуть двигается, и я возвращаюсь к косе. Она сидит тихо, доверчиво, а я плету и думаю о мужчине, который так спокойно вплелся в мою жизнь, что я не заметила, как стала зависеть от его теплоты, запаха, прикосновений. И от одной только мысли о нем каждая клеточка трепещет, как если бы он стоял сейчас прямо за спиной.

– А ты сейчас сильно занята? – спрашивает Сая, когда я закрепляю резинку на конце косы и опускаю руки. Голос у нее тихий, но в нем есть надежда. Такая чистая, такая простая, что у меня внутри что-то сжимается.

– Пока свободна, – бросаю взгляд на часы.

Два часа у меня, может, чуть больше. Не бог весть что, но и не крохи. В моей прежней жизни я могла прожечь это время в телефоне или бегая по чужим проблемам. А здесь… здесь каждая минута с этим маленьким человеком кажется возможностью. Попробовать стать частью ее мира. Построить мостик, который не обрушится, стоит мне сделать шаг вперед.

Мы поднимаемся с пола. Я протягиваю ей руку, и она цепляется за мои пальцы так уверенно и так естественно, будто мы делали это всегда. Улыбается широко, бесхитростно, и я отвечаю ей той же улыбкой.

В такие моменты мне никогда не понять Лизу. Как можно уйти от двух удивительных людей – маленькой девочки с глазами, в которых помещается целая вселенная, и мужчины, который держит на себе этот дом, эту землю и, кажется, весь мир? Неужели ее сердце молчит, когда она вспоминает их? Неужели ее не терзает сожаление?

А меня терзало бы. Я бы, наверное, умерла от мысли, что оставила их. Впрочем, ее отсутствие сейчас – моя удача. Мне не нужно бороться за место в жизни Саи. Просто быть рядом. Просто не разрушать доверие.

Я даже не спрашиваю Эрлана, что он собирается говорить дочери, когда та заметит, что мама приезжает все реже и реже. Этот разговор – не мое поле боя. Пока. Но если однажды он попросит меня быть частью объяснений… я приму. Потому что в этой семье я не чувствую себя чужой.

Мы выходим на террасу, и Сая вырывает ладонь из моей. Это неожиданно, что я теряюсь. Секунда и малышка в платье уже мчится по лужайке. Она подхватывает забытый кем-то мяч – маленький, детский – и пинает его в мою сторону. Мяч катится, прыгая по траве, а я ловлю его ногой и чувствую, как улыбка сама растягивает губы.

Я не стою в стороне – это вообще про меня больше не работает. Я разгоняюсь и отправляю мяч обратно. Сая визжит от радости, как будто забила гол и выиграла чемпионат мира.

Наверное, со стороны действительно забавно смотреть на две девчонки в платьях, гоняющие мяч между ромашками и клумбами. Но пусть смеются. Стереотипы – для тех, кто боится жить. А мы – живем.

И пока мы играем, ветер подхватывает края моего платья, солнце греет плечи, и меня накрывает чувство, которое я боялась даже произносить вслух. Однажды я назову эту девочку своей. Не потому что хочу заменить ей мать – нет. А потому что семья – это не про кровь, не про формальности, не про чьи-то штампы.

Семья – это когда никто не чужой. Когда двое смотрят на тебя и прижимают к себе просто потому, что ты с ними.

Сая смеется и снова бежит за мячом, а меня накрывает волна бушующей радости, что я едва дышу. И я не боюсь будущего. Я жду его.

– А тебе идет ребенок. И если бы ты захотела, эта малышка могла быть наша.

Голос за спиной мгновенно парализует меня. Ни одна мышца не подчиняется. Пальцы, которыми только что держала мяч, будто чужие. В груди сдавлено, как если бы ледяная рука ухватила меня за сердце и начала медленно сжимать.

Я не поворачиваюсь. Не могу. Память послушно подсовывает мне его лицо, его интонации, его бесконечные «мы», которые всегда означали «я».

Антон. Мое прошлое. Тот, кто умел одним предложением превращать меня в пыль.

Я знала, что от прошлого не избавишься простым жестом. Это не муха, которой достаточно надоедливо помахать ладонью, пока она не улетит. Прошлое – как паразит. Оно цепляется зубами в кожу и сидит там, пока не вырвешь вместе с мясом.

Присутствие Миланы и Роберта на базе уже казалось предвестником беды. Маленькое, невинное напоминание о том, что за мной тянется длинный шлейф разрушенного доверия и унижений. Но я, как дура, надеялась. Надеялась, что чудо случится. Что прошлое побрезгует моим настоящим и пройдет мимо.

Сая в этот момент смеется где-то у меня перед глазами. Мяч укатился, она бежит за ним вприпрыжку. А у меня в позвоночнике тонкая трещина. Вот-вот сломается, и сложусь пополам. Секунда. Еще секунда. И я чувствую, как эта трещина начинает расходиться.

Он стоит слишком близко. Я это знаю без поворота головы. Воздух вокруг меня меняется. Набухает чем-то ядовитым. И вдруг понимаю: катастрофы не предупреждают сиренами. Они всегда шепчут тихо, почти ласково. С тем самым голосом, который ты когда-то называла родным.

28

Я сижу на террасе, подставив лицо солнцу, делаю вид, что изучаю телефон, но в реальности просто стараюсь не думать. Не думать о том, что он приехал. Не думать о том, что прошлое снова дышит мне в затылок. Антон стоит напротив, опершись о перила, будто бы случайно. Солнце подсвечивает его профиль, высокий нос, четкая линия подбородка, небрежно уложенные светлые волосы. Он всегда был слишком красивым для того ада, который нес в себе.

– Как тебе здесь? – спрашивает он спокойно, будто мы старые приятели, а не люди, имеющее общее прошлое.

– Нормально, – отвечаю я, не поднимая взгляда. – Работа, съемки, ведение брони. Всё как у всех.

– Я думал, ты ненавидишь такие места. Вроде уединение не про тебя, как и нахождение вдали от шумного города. Аул вместо столицы? Серьезно?

Я поднимаю глаза. Антон прищуривается, и уголок губ насмешливо приподнимается. Вопрос – проверка границ. Проверка меня на искренность. Если бы он приехала в первый же день моего приезда, я бы пыталась соврать. Сейчас я четкое понимаю, для чего и кого я здесь. Антону об этом знать не стоит.

Я делаю вдох, откладываю телефон в сторону и тянусь к чашке с кофе, стоящей на перилах. Горечь распределяется по языку, как когда-то его равнодушие по моим нервам. В начале наших отношений я дышала им, а в конце, думала, что он не достоин моих переживаний.

– Зависит от компании, – произношу спокойно.

В его глазах мелькает искра – знакомая, раздражающая. Он ловит мои реакции, как раньше ловил мои движения в постели. Я знаю это чувство: наблюдение, оценка, попытка заглянуть вглубь, куда посторонним вход запрещен. Антон посторонний.

– Значит, сейчас некомфортно? – тихим голосом интересуется, склоняя голову на бок. Его взгляд цепкий, раздражающий до безумия. Удивительно, что раньше на подобное не обращала внмиания, считала, он просто хочет быть в курсе моих чувств.

– Не обязана тебе отвечать.

Слышу смешок. Антон расслабляется и мягко улыбается, словно хочет меня расположить к себе. Качает головой и не скрывает того, что забавляется ситуацией. Он всегда умел меня читать по дыханию, по паузе, по тому, как я отстраненно смотрю или стискиваю пальцы. Я для него открытая книга, и сейчас очень хочется закрыться и повесить замок.

– Ты на взводе, – говорит так уверенно, будто читает новый абзац. – Удивительно. Обычно ты реагируешь спокойнее.

– Ты забыл, как именно я реагировала. Ты видел только то, что хотел видеть.

Антон двигается ближе ко мне, сокращая между нами расстояние, словно пытается стереть все одним движением. Хочется отодвинуться подальше. Я чувствую запах его парфюма – терпкий, знакомый, взрывной. С каждым вдохом этот запах проникает внутрь, насыщается мою кровь. Мне хочется отстраниться, но ноги не слушаются.

– Я ничего не забываю, Наташа, – тихо произносит он. – Просто пытаюсь понять…

– Что?

– Ты злишься из-за моего приезда или из-за того, что наши отношения не закончились?

Его вопросы как пощечины. Мне хочется огрызнуться, съязвить как-то и за иронией скрыть свою растерянность. Мелькают воспоминания: его руки на моих бедрах, его дыхание у моей шеи, бесконечные обещания, в которые я верила как в молитвы. Предательство. Оскорбления. Ночами – его тело, утром – его равнодушие.

Ставлю чашку на ближайший столик, скрещиваю руки на груди, будто пытаюсь закрыться. Понимаю, слишком мало времени прошлом, чтобы совсем-совсем не реагировать на Антона. Может кому-то удается за раз все перечеркнуть, мне нужно время. И клин клином.

– Мы закончили, Антон. Мы поставили точку в тот момент, когда ты мне изменил.

Антон медленно наклоняет голову, его снисходительный взгляд заставляет меня сжать зубы. Через мгновение взгляд меняется, в нем нет ни злобы, ни вины – только та самая опасная уверенность, из-за которой женщины с ума сходят.

– Нет. Мы её так и не поставили, – произносит он мягко. – Ты просто убежала.

Под ногами качается земля. Или у меня внезапно ноги потеряли устойчивость. Когда пытаешься поставить точку, обстоятельства насильно пытаются нарисовать запятую. Губы растягиваются в улыбку, за которой я скрываю все, что Антону не следует знать.

Я чувствую, как вдоль позвоночника бегут мурашки. Кажется, я снова стою на краю, и если проявляю слабость, прогнусь под очарование Антона, я вновь окажутся там, где была слабая.

– И если ты действительно хочешь поставить точку… – он почти шепчет, – скажи мне это глаза в глаза. Не убегай.

Слова Антона висят в воздухе, как сладкий, удушливый дым. «Не убегай». Как будто все эти месяцы я не жила, а просто отсиживалась в кустах, ожидая его разрешения прекратить паническое бегство.

Ирония поднимается из-под слоя зажатости и настороженности, горькая и спасительная. Она выжигает растерянность, оставляя после себя холодный, острый осколок. Я медленно разжимаю скрещенные на груди руки, опускаю их и смотрю ему прямо в глаза. Те самые глаза, в которых когда-то тонула, а теперь вижу лишь хорошо отрепетированный спектакль.

– Глаза в глаза? – мой голос звучит тихо, почти задумчиво. – Хорошо, Антон. Слушай внимательно, раз уж чтение мыслей у тебя сегодня не срабатывает. Точку ставят оба. Один может хоть сто лет рисовать в воздухе каллиграфические запятые, но если второй взял и ушел, не оглядываясь – это и есть точка. Самый жирный в мире восклицательный знак. Ты просто опоздал ее увидеть.

Я делаю шаг вперед, не сокращая, а наоборот, утверждая дистанцию. Запах его парфюма теперь кажется не взрывным, а приторным, как дешевые духи в лифте.

– Ты хочешь понять, злюсь ли я из-за твоего приезда? – продолжаю я, и губы сами собой растягиваются в улыбку, лишенную всякой теплоты. – Я не злюсь. Я испытываю легкое недоумение. Как к бельевой моли, которая объявилась спустя сезон, считая, что ее тут ждали. Меня бесит твоя наглость, да. Бесит это позерство – приехать, встать в красивую позу и требовать финальных титров, как будто наша жизнь была блокбастером, а не низкобюджетным фарсом, где ты постоянно путал партнерш по сцене.

Я вижу, как дрогнула мышца у него на скуле. Хорошо. Пусть видит не рыдающую жертву, а циничную стерву, которой он и помог родиться.

– Наши отношения закончились не тогда, когда ты изменил, – говорю я, и каждое слово падает, как камень. – Они сдохли гораздо раньше. Ты просто был слишком занят собой, чтобы заметить трупный запах. А я была слишком глупа, чтобы перестать его дезинфицировать иллюзиями. Так что спасибо той… как ее… Лере? Кате? Неважно. Она просто поставила последнюю точку в уже готовом тексте. За что ей, кстати, отдельное спасибо. Сэкономила мне кучу времени.

Антон молчит. Его уверенность дала первую трещину, и сквозь нее проглядывает что-то недоуменное, почти обиженное. Он не ожидал такого тона. Ждал слез, истерики, слабости – всего того, что давало бы ему власть, возможность «простить» или «утешить». Не ожидал холодного, отполированного сарказма.

– Ты изменилась, – наконец произносит он, и в его голосе звучит странная нота – не упрек, а скорее констатация факта, который его… разочаровывает.

– О, боже, – я притворно-восторженно поднимаю брови. – Наблюдательность! Это новое слово в твоем лексиконе. Да, Антон, изменилась. Сгнившее – выбрасывают. На его место ставят что-то новое. Это и называется – жизнь. А не бег по кругу в одной и той же вонючей клетке.

Внутри все дрожит. Этот раздрай, это противоборство: яростное желание выплеснуть ему все в лицо и тут же сжаться в комок от старой, унизительной боли. Он – как тот якорь, который не отцепить. Не потому что он ценный, а потому что он намертво врос в днище корабля, стал частью его конструкции. Его можно ненавидеть, можно пытаться забыть, но факт его существования в моей истории отменить нельзя. Он – по умолчанию. Фон, шум, ошибка, с которой придется жить. И самое мерзкое – где-то в потаенных глубинах все еще живет та девочка, которая на его улыбку отвечала учащенным пульсом. Эту девочку хочется придушить.

– Мы сказали все друг другу? – спрашиваю я, переводя взгляд куда-то за его плечо, в солнечную даль. Разговор исчерпан. Каждая фраза далась с таким напряжением, что мышцы спины задеревенели. – Ты получил свое «глаза в глаза». Можешь ставить галочку.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти. Чтобы оставить его одного с его красивым профилем и непоставленными точками. Мне нужно пространство, воздух, нужно стереть это ощущение его взгляда на своей коже.

И в этот момент мой взгляд падает на фигуру в проеме двери, ведущей из дома на террасу.

Эрлан.

Он стоит неподвижно, прислонившись к косяку, руки скрещены на груди. Сколько он здесь – неизвестно. Минуту? Пять? С самого начала? Его лицо – непроницаемая маска из гранита и льда. Ни тени эмоций. Ни удивления, ни любопытства, ни осуждения. Просто наблюдение. Холодное, абсолютное, всевидящее. Его взгляд скользнул по моему лицу, потом перешел на Антона, и в этой бесстрастности было что-то более пугающее, чем любая ярость.

Он все слышал. Каждое колкое слово, каждый скрытый подтекст. Он видел этот спектакль двух бывших, полный старых ран и нового яда.

И в этот миг мое недавнее позерство, моя броня из сарказма показались жалкой бумажной ширмой. Перед этим безмолвным судьей, который не произнес ни звука, я вдруг ощущаю себя обнаженной. Вся грязь прошлого, весь этот «низкобюджетный фарс» оказался выставлен на свет, на обзор его равнодушных глаз.

Антон, заметив направление моего взгляда, оборачивается. На его лице мелькает мгновенное замешательство, сменившееся привычной, самоуверенной оценкой нового «зрителя».

Я стою неподвижно, зажатая между ними. Между своим ядовитым, красивым прошлым и ледяным, нечитаемым настоящим. И понимаю, что точка, которую я так уверенно провозгласила, снова превращается в зыбкое, ненадежное многоточие.

– Наташа обсуждала со мной возможность поселиться на вашей базе. Говорит, что свободных номеров нет, а мне очень хочется провести тут время среди гор, рек и таких чудесных людей, – Антон очаровательно улыбается. Его улыбка – отточенный инструмент, который он применяет к людям, от которых что-то нужно.

– Мест нет, – произношу я твердо, не отрывая взгляда от Эрлана.

Он кивает. Один короткий, деловой кивок. Но молчит. Это молчание гуще и тяжелее любого крика. Я физически ощущаю, как где-то глубоко внутри него со щелчком закрывается стальная дверь. Расстояние между нами, еще секунду назад измеряемое теплом и пониманием, вдруг вырастает в ледяную, непроходимую стену. Мне нужно успеть объяснить, пока трещина не превратилась в пропасть.

– На этой базе отдыхают мои друзья, я могу перекантоваться на раскладушке у них в номере, пока не появится свободное местечко для меня на пару… недель, – Антон смотрит на меня. Его взгляд – липкая паутина, но последнее слово действует как удар током.

– Недели? – резко поворачиваюсь к нему. – Да ты с ума сошел, – шиплю сквозь зубы.

– Однажды ты гнев сменишь на милость, милые бранятся, только тешатся, – воркует он, заглядывая мне в глаза с такой сладкой наглостью, что кулаки сами сжимаются. Но в этот момент я слышу шаги.

Эрлан разворачивается и уходит. Не резко, не демонстративно. Просто перестает быть частью этой сцены. Его спина – прямая, не выражающая ничего личного – медленно удаляется по коридору.

В груди что-то обрывается. Сердце замирает на ударе, а потом все чувства мгновенно покрываются в ледяную корку, превращаясь в одну сплошную, острую панику. Прозевала. Позволила этому арлекину из прошлого все испортить.

Я срываюсь с места и бегу. Не иду, не догоняю – именно бегу, подгоняемая животным страхом потерять то, что стало важнее воздуха. Бегу за человеком, который сумел пробудить во мне что-то настоящее. Который заставил меня поверить, что я могу не просто выживать, а снова чувствовать. Я дорожу им. Я не могу позволить какому-то призраку с обаятельной улыбкой разрушить это из-за дешевой театральной сцены.

Настигаю его у дверей кабинета, хватаю за рукав. Он останавливается и медленно поворачивается. Его лицо – маска из гранита. Взгляд, который я вижу, не имеет ничего общего с тем, каким он смотрел на меня вчера. Это взгляд начальника на подчиненную, допустившую непростительный промах. Холодный. Отстраненный. Без единой трещинки. В этих глазах нет ни вопроса, ни упрека, ни даже простого интереса. Есть только лед. И я понимаю, что опоздала. Стена уже выросла. И теперь мне предстоит разговаривать с ней.