355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Валентин Рыбин » Точка зрения (Юмористические рассказы писателей Туркменистана) (сборник) » Текст книги (страница 9)
Точка зрения (Юмористические рассказы писателей Туркменистана) (сборник)
  • Текст добавлен: 5 октября 2016, 22:51

Текст книги "Точка зрения (Юмористические рассказы писателей Туркменистана) (сборник)"


Автор книги: Валентин Рыбин


Соавторы: Ата Каушутов,Шадурды Чарыев,Аширберды Курт,Ташли Курбанов,Ахмед Курбаннепесов,Ата Копекмерген,Аллаберды Хаидов,Нурберды Помма,Николай Золотарев,Нурмурад Эсенмурадов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

И шакал заплакал

– Эй, шакал! Слышал приятную новость? Тебя назначили пасти кур!

Шакал уткнулся головой в лапы и горько зарыдал.

– Да что с тобой, шакал? Ты плачешь? От радости, что ли?

– А как же мне не плакать? Вдруг это неправда и назначили не меня, а другого?


Мираж

Идет путник по выжженной солнцем степи. Устал, еле перебирает ногами. Терзает его жестокая жажда.

И вдруг – о чудо! Там, где степь сливается с горизонтом, бирюзой сверкает озеро, по берегам его зеленые сады. Там утоление сводящей с ума жажды, там покой и отдых…

Собрав последние силы, ускоряет путник шаги. Но чем ближе подходит он к озеру, тем дальше отступает оно от него. А потом исчезает совсем. А там, где только что сверкала бирюзой вода, приветливо зеленели деревья, лишь пыль да раскаленные камни.

Мираж…

Не доверяйся плохому товарищу и не всегда верь глазам своим…


Трехлетний человек

Мамеду три года. Он уже самостоятельный человек. У него свой мир – интересы, заботы, радости и огорчения. И он всему, что видит, дает свою оценку…


* * *

Отец привел Мамеда к фонтану. Мальчик увидел красных рыбок и сказал:

– Папа, посмотри, они тоже купаются…


* * *

Отец поехал в аул покупать дыни и взял с собой Мамеда. За городом потянулись песчаные бугры. Малыш долго смотрел на них, потом предложил:

– Папа, давай не будем покупать дыни. Купи лучше хотя бы один вот такой бугор…


* * *

Мамед увидел лисицу, пробиравшуюся между барханами.

– Папа, посмотри, какая хитрая! Убежала из зоопарка и здесь прячется…


* * *

Мама с Мамедом долго гуляла.

– Устал? – наконец спросила она.

– И совсем не устал. Я просто вспотел…


* * *

Мамед показал на полную луну и попросил мать:

– Мама, купи мне на день рождения этот желтый мячик!


* * *

Мамед долго наблюдал за воробьем, слушал, как он чирикает, потом прибежал к матери:

– Мама, чья-то хорошая птичка к нам в гости пришла…


* * *

Подул сильный ветер. Мамед удивился:

– Кто же это так сильно может дуть?


* * *

В зоопарке Мамед увидел леопарда.

– Вот нам бы такую большую кошку! – сказал он.


* * *

Ночью выпал снег. Мамед встал утром и спросил:

– Мама, кто же столько сахару насыпал?

– Это, сынок, не сахар, это снег.

Снег Мамеду понравился. Он несколько дней катался на санках, лепил снежную бабу. Ко подул теплый ветер, и снег за ночь весь растаял. Малыш утром встал, посмотрел в окно и заплакал.

– Что случилось, Мамед? – забеспокоилась мать.

– Снег украли…


* * *

Перед домом остановился «Запорожец». Мамед посмотрел на него и спросил у отца:

– Папа, а скоро эта машина вырастет?


* * *

– Почему у человека только два глаза? – спросил Мамед у матери.

– А разве двух мало? – сказала мать. – Сколько же их должно быть?

– Много, – ответил малыш. – Вон посмотри, сколько их у неба, – и показал на звезды.


* * *

– У меня голова болит, – пожаловался матери Мамед.

Мать измерила ему температуру, погладила по голове и сказала:

– Скоро перестанет болеть. Жара нет.

Мальчик громко заплакал.

– Мамед-джан, почему ты плачешь, дитя мое?

– Сама же лекарства не дает, да еще и спрашивает…


* * *

Мамед впервые увидел яблоню, и она ему понравилась. Ветки дереза под тяжестью плодов сгибались почти до самой земли. Мальчик сорвал яблоко, стал его с аппетитом есть и деловито спросил садовника:

– Яблоню купили на базаре или в магазине?


* * *

Отец Мамеда посадил перед домом чинару, и весной она зазеленела. Мамед все лето поливал саженец водой, гладил его зеленые листья. Холодной осенней ночью листья опалил мороз.

– Листья умерли, – сказал отец Мамеда и закопал их в землю.

Но пришла снова весна, и чинара зазеленела пуще прежнего.

– Пойдем на кладбище! – стал упрашивать отца мальчик.

– Зачем, сынок?

– Мертвые листья ожили. Значит, и тетя наша, умершая в прошлом году, ожила…


* * *

– Папа, а что, машины весь день и ночь в кошки-мышки играют? – спросил Мамед.

– Почему ты так подумал?

– А чего же тогда они весь день бегают?


Горожане и сельчане

Сельчане, чтобы защититься от солнца, надевают халат – дон – и укрывают голову тельпеком.

Горожане раздеваются и загорают под солнцем, как правило, на берегу рек и озер.


* * *

Сельчане не любят таких хищников, как леопард, волк, лиса, шакал, и всегда стараются уничтожить их.

Горожане держат их в железных клетках, ежедневно кормят и называют ласковыми именами.


* * *

Чтобы отдохнуть, сельчане в выходные дни устремляются в город.

Горожане – в село, в леса, в горы.


* * *

Горожанин любит тишину.

Сельчанин – шум, гам.

Каждый стремится к тому, чего не имеет…

Ташли Курбанов
Неудачник Ата Думанлы
(перевод В.Курдицкого)

Когда Ата Думанлы ложился спать, предварительно выпив стопочку, ему обязательно что-нибудь снилось. Правда, зачастую сны были бестолковыми, сумбурными. Как и в этот раз. Он проснулся на рассвете и некоторое время раздумывал, уставившись в потолок невидящим взглядом. А сон был такой.

…Вместе со всеми Ата Думанлы с утра идет на работу. Долго идет, пути конца не видно. Ему встречаются разные люди, но он ни на кого не обращает внимания, знает только, что надо идти, – и идет. Какая-то женщина здоровается с ним. Обернувшись, Ата Думанлы пытается сообразить, кто ока такая. Оказывается, женщина эта – Марьям. Но почему же тогда на плече у нее висит не почтальонская сумка, а гитара?

Ата Думанлы смотрит ей вслед. И вдруг спохватывается, что стоит перед огромным памятником. Он знает, что памятник поставлен какому-то великому поэту, а вот какому – никак не вспоминается. Однако чем дальше Ата разглядывает памятник, тем отчетливее видит в нем сходство со старшим корректором редакции Дурды Пишиком. Это странное перевоплощение камня не удивляет Ату Думанлы. Он вспоминает слова учителя литературы, который говаривал, что на произведения литературы и искусства надо смотреть «критическим взглядом, только тогда будет выявлена правда», – и начинает выискивать в памятнике недостатки.

Хоть все во сне происходит, и Ата понимает это, тем не менее он сожалеет, что вместо какого-нибудь великого поэта на постаменте стоит никудышный злопыхатель Дурды Пишик. И пока он стоит расстроенный, откуда-то появляется сам редактор, сует ему в руки груду пожелтевших рукописей. После этого и памятник исчезает, и сон кончается…

«Интересно, что бы это значило? – раздумывает Ата Думанлы. – Неужели я в самом деле так боюсь этого Дурды Пишика? Редактор – понятное дело, руководителя всегда надо немного побаиваться. А в моем положении надлежит каждый свой шаг продумывать. Но с какой стати мне приснился Дурды Пишик? Нет, я ни капельки не опасаюсь его. Только всегда соблюдаю осторожность…»

В конце концов Ате Думанлы надоело разгадывать свои сон, и он пришел к смелому, прямо-таки отчаянному решению: «Я сегодня не иду на работу! Эй, Дурды Пищик, слышишь? Меня сегодня на работе не будет! Если тебе не с кем читать корректуру, можешь пригласить свою жену. Ату Думанлы с сегодняшнего дня ждут более ответственные дела».

После такого решительного намерения он посмотрел на свой письменный стол, который стоял в углу, покрытый пылью, и вспомнил, что уже дней десять не садился за него, но тут же успокоил себя: «Чтоб они провалились, все эти завистники! Даже если б они публиковали десятую часть стихов, написанных мною, я положил бы перед ними свою шапку, А то и сами ничего не пишут, и у других желание писать отбивают. Стимула у меня нет, стимула».

Ата Думанлы выругался по адресу одного известного поэта, стихи которого публиковались регулярно, и встал с постели. Немного потоптался, разминаясь. Сделал несколько приседаний, помахал руками и решил, что достаточно. Потом вспомнил когда-то прочитанную в газете заметку о том, что некий весьма почтенного возраста генерал ежедневно совершает четырехчасовую гимнастику, и проделал еще пять-шесть упражнений.

На кухне пустая бутылка из-под вина вызвала у него приступ изжоги. Но поскольку он еще не приобрел скверной привычки опохмеляться по утрам, то постарался побороть свое отвращение и как можно спокойнее приласкать подбежавшую к нему собаку. Это была странная собака, нечто более оригинальное, чем просто помесь таксы с дворняжкой. Ата Думанлы не знал, какой она породы, но это не слишком занимало его. Собака была добродушной и ценила ласку. Он погладил ее по голове и отрезал щедрый кусок колбасы: «Ешь, друг!»

Накануне Ата заходил в гастроном, и на столе лежала докторская колбаса, шесть-семь яиц, три длинных парниковых огурца, начатые рыбные консервы, две пачки сигарет «БТ». Напевая одно из своих стихотворений, Ата несколько раз обошел вокруг стола. Потом умылся, поставил чай, включил радио.

После завтрака Ату Думанлы ждал письменный стол. Прежде чем сесть, он взял в руки тряпку и остановился посреди комнаты, раздумывая: «Почему я трачу свои силы на всякие пустяки? Я должен творить! Помнишь Мартина Идена? Как и он, я должен ни перед кем не заискивать, а трудиться, не жалея сил. Там, где нет труда, от способностей нет никакого толку..»

Ата Думанлы, словно он находился не у себя дома, а на сцене драматического театра, принял серьезный вид, бросил в угол тряпку и сел за стол. «Для того чтобы творить, поэт должен быть свободен от всех мелочных забот, ничто не должно мешать ему. Что, например, сейчас мешает мне?»

Он представил редакцию, редактора, вечно нахмуренного старшего корректора Дурды Пишика и вздохнул. Как перед ними оправдываться за сегодняшний прогул? Если сказать, что, мол, нездоровилось, они все равно не поверят, потому что вчера был гонорарный день. Получал ты гонорар или не получал, никого не касается – если на следующий день не пришел на работу, обязательно заподозрят. Честно говоря, на следующий после гонорара день даже умереть опасно: скажут, что упился и ноги протянул.

А если плюнуть на все и вся и завтра тоже не пойти? Тебя с треском выпрут с работы. Им-то что, душа у них болит за тебя, что ли? Не ты, так другой. Корректорский стол – не министерский.

Ата Думанлы с жалостью посмотрел на рукописи, разбросанные по письменному столу. Взял в руки одну. Это была начатая «Баллада о собаке». Строчки еле виднелись из-за слоя пыли. Ате Думанлы стало немножко стыдно, и он довольно долго откашливался. А потом стал одеваться.

В редакции все было как обычно. Самый дисциплинированный в ней человек, Рахманберды-ага, проработавший в отделе писем двадцать пять лет, уже сидел и пил зеленый чай. Он никогда ничему не удивлялся и никого не осуждал. Молоденькая машинистка, которую, после семи объявлений в газете, с трудом отыскали на место ушедшей на пенсию Патьмы, неуверенно и сильно тыкала пальцем в клавиши машинки. Ата Думанлы поздоровался с ней, а про себя подумал: «Вряд ли мы с ней далеко уйдем», – и прошел в корректорскую.

Старший корректор холодно ответил на его приветствие, кинул перед ним груду гранок, сказал: «До одиннадцати часов закончи», – и ушел по своим делам.

Ата Думанлы качал читать нудный очерк, написанный каким-то новоявленным автором с отгонного пастбища. Временами он вслух обращался к этому автору с вежливыми по-желаниями: «Чтоб ты подавился съеденными овцами, болван безъязыкий!» Это приносило некоторое облегчение.

Наконец Ата Думанлы вычитал всю корректуру. От усталости у него кружилась голова. Он откинулся на спинку стула и начал вспоминать все, что пережил в этом городе…


* * *

Еще до того, как он выбрал себе литературный псевдоним, для родителей не было ребенка более любимого, чем Ата. Отец, хоть остальные дети и обижались, всегда говорит: «Ата станет мне опорой, а от вас ничего путного ждать не приходится». Новая одежда была у Аты, сливки с молока пил Ата, и постель у него была чище и новее, чем у братьев и сестер. Да, хорошо жилось Ате! Неизвестно лишь, почему его так отличали родители. Мальчик был, ничем особенным не выделялся, разве что задумывался чаще своих сверстников да сам с собой разговаривал во сне.

После окончания десятого класса Ата сразу же пошел работать в колхоз. Председатель колхоза пообещал его отцу: «Через год-полтора заберу твоего сына на работу в контору, толкового парня ты вырастил».

– Все это, однако, продолжалось недолго. Ата стал тайком по ночам пописывать стихи. Когда мать или отец удивлялись, что он целыми ночами не спит, говорил: «Я самостоятельно повышаю свои знания».

Вскоре в районной газете появилось его первое стихотворение под заголовком «Красивая женщина». Посвящалось оно заместителю председателя колхоза по культуре – героиня прямо была названа по имени, и в нем не столько о работе ее рассказывалось, сколько воспевалась она сама.

Ата, как ребенок, радовался своей первой публикации и, опережая других, понес газету вдохновительнице его творчества. Женщина прочла стихотворение, изорвала газету на мелкие клочки, а обомлевшему парню сказала, вся пунцовая от ярости: «Если еще раз подобный фокус выкинешь, голову отверну, как куренку, не пикнешь!»

Это было большим ударом для поэтического сердца Аты. Он охладел к работе, стал молчаливым, замкнутым. А после того как районная газета опубликовала его третье стихотворение, решил, что больше в селе оставаться не может. Его здесь не понимали, а талант – это ответственность. «Я должен проложить себе путь в большую литературу, – думал бессонными ночами Ата, – должен равняться на настоящих поэтов». И прежде всего решил придумать себе литературный псевдоним.

Наутро мать, видя, что сын не просыпается, стала будить его: «Сынок, что с тобой происходит? У тебя и веки припухли!» Ата спросонья ответил ей: «Мама, у меня в голове туман, я посплю еще немного». Мать, уходя, недовольно проворчала: «У тебя вечно голова туманная!» Ата тут же вскочил и закричал: «Нашел! Думанлы![6]6
  Думан – туман, думанлы – туманный.


[Закрыть]
Ата Думанлы! Это будет моим литературным псевдонимом!»

Вскоре он распрощался с родным селом, родственниками, друзьями и, мечтая о славе, направился в большой город.

Молодому парню, который до этого не расставался с отчим домом, не знал никаких забот, в первое время пришлось нелегко. Но он мужественно справлялся с трудностями. Не роптал, не ныл. Неустанно обивал он пороги редакций, и в конце концов его приняли в штат подчитчиком. Главный шаг был сделан. У Аты Думанлы в некоей редакции большого города появился хоть и старенький, но свой стол.

Беда не ходит в одиночку. Но и удача тоже общительная особа. Земляк Аты, работавший врачом в городской клинике, уехал на три года в Москву, в аспирантуру, и оставил Ате Думанлы свою квартиру: «Живи пока!»

Тревожило лишь то, что на стихи Аты Думанлы не было спроса. Редакции выставляли десятки причин, чтобы забраковать предлагаемые им стихи. Ата Думанлы находил этому оправдание: «Я только начал входить в мир поэзии. Здесь не районная газета – требования другие. Если они будут публиковать все, что я пишу, и я расти перестану. Надо быть терпеливей, рано или поздно стихи мои будут публиковаться».

А ждать было прямо-таки невмоготу. У него набрался почти полный чемоданчик стихов, возвращенных редакциями за ненадобностью. Как-то Ата Думанлы отправился к знакомому поэту и рассказал ему о своих делах. Тот долго говорил молодому коллеге о высоком назначении поэзии, об изна-чальности таланта и обязательности теоретической подготовки и закончил свои наставления тем, что сунул Ате в руку десятку и посоветовал не торопиться с публикацией, пока не придет настоящее мастерство.

Ата Думанлы ушел с таким чувством, словно ему влепили пощечину. По дороге купил на даровую десятку вина и выпил его все, до капли. От обиды лицо его горело. В ту ночь он не мог спать. Разложил на постели все стихи, некоторые, самые дорогие ему, перечитывал по нескольку раз. Он и гордился ими и жалел их. Под конец вдохновился и быстро, не переводя дыхания, написал новое стихотворение, которое назвал «Обесцененные строки». Показалось, что это стихотворение получилось не похожим ни на одно из прежних.

Не прошло и недели, как в субботнем номере газеты под рубрикой «Голоса молодых» стихотворение было опубликовано. Ата был на седьмом небе. Не дожидаясь прихода почтальонши Марьям, которая всегда переживала его неудачи, как свои собственные, Ата Думанлы купил в киоске пятнадцать экземпляров газеты. Сердце его бешено колотилось, он не шел, а летел по асфальту.

В минуту добрался до дома, развернул газету… И сразу же переменился в лице. Подпись стояла его: «Ата Думанлы», однако стихи назывались не «Обесцененные строки», а «Крылатые строки». С этим он смирился и начал читать само стихотворение. Но стихи были не его! Чужие мысли, незнакомые слова лезли в глаза, словно издевались.

Ата Думанлы и прежде встречался с несправедливостью, но так его еще никогда не унижали. Ему захотелось немедленно умереть от такой жестокости. К горлу подступил ком. Ата буквально трясся от злости. «Надо прямо сейчас, пока он еще не встал с постели, пойти и набить морду проклятому заведующему, который допустил такое издевательство! Если я не сделаю этого, человеком себя считать перестану!..»

В таком настроении Ата Думанлы схватил измятую газету и вышел из дому.

Субботние улицы в ранний утренний час были малолюдны. Дождь, ливший всю ночь, прекратился, небо, освободившееся от туч, розовело чистотой и прозрачностью. На листьях деревьев крошечными солнцами поблескивали дождевые капли. Где-то неподалеку слышалось воркование горлинок. Девушки раскладывали цветы на продажу, и сами напоминали весенние цветы.

Все это не могло не подействовать на поэтическую душу Аты Думанлы, его нахмуренные брови расправились. Он и сам не заметил, когда выкинул газету.

«Жизнь так прекрасна, так поэтична. У людей лица светлые, веселые. Почему же я должен грустить? Поэту приличествует быть выше мелких обид, если он действительно поэт. Я не могу губить свои самые тонкие, самые нежные чувства из-за какого-то тупого и бездушного чиновника при поэзии. Уж лучше забуду все свои обиды и стану, как эти люди, радоваться ясному весеннему дню. Справедливость рано или поздно восторжествует. Выше голову, Ата Думанлы!»

Придя к такому решению, он пошел медленнее, готовый наслаждаться жизнью и радоваться каждому ее проявлению. Его окликнули. Размахивая почтальонской сумкой, Марьям бежала к нему возбужденная, разрумянившаяся и в эту минуту показалась Ате более молодой, красивой и привлекательной, нежели была на самом деле. Она с ходу сунула в руку Аты Думанлы газету.

– Поздравляю! Наконец-то издали! С тебя флакон духов.

Марьям радовалась так, будто в спортлото угадала все шесть номеров. Было бы подлостью портить ей настроение, и Ата Думанлы натянуто улыбнулся. Ради приличия развернул газету.

– И в самом деле, вот оно! Спасибо, Марьям-джан, ты всегда мне радость даришь. Когда заканчиваешь работу?

Она взвесила в руках сумку, улыбнулась:

– Еще часа на три с половиной хватит.

– Мы должны отметить мою удачу.

– Только с одним условием. Ты меня понял?

Ата Думанлы снова натянуто улыбнулся:

– Хорошо, хорошо, не стану читать стихов. Что тебе купить?

Марьям удивилась, вскинула свои тонкие брови:

– Разбогател, что ли?

Ата Думанлы солидно откашлялся.

– У меня всегда найдутся деньги для нас двоих.

Среди гениальных планов Думанлы по поводу утверждения своего места в мире поэзии у него сразу же по переезде в город возник вопрос любви, который надо было срочно решать. Ату убеждали когда-то, что, не полюбив духовно богатую, идущую в ногу со временем городскую девушку, он не сможет создавать по-настоящему современные стихи. И поэтому он с первого же дня жизни в городе стал потихоньку присматриваться к городским девушкам.

Он искал свой идеал. Ему нужна была девушка тихая, красивая, добрая, хорошо понимающая его поэтическое сердце. Вначале он ждал, что девушки сами будут подходить к нему и заговаривать с ним. Так, во всяком случае, сельчане думали о городских. Он был поэтом, а девушки рвали поэтов на части. Но сколько Ата Думанлы, принарядившись, ни появлялся среди девушек, ни одна из них не обратила на него робкого внимания. Напротив, девушки смотрели высокомерно, бросали обидные реплики, ехидно хихикали. Однажды, когда он сделал попытку остановить одну из них возле общежития университета, девушка так обрезала его, что неделю целую ходил он почесываясь да оглядываясь.

Нет, такие языкастые были не по его характеру. Ата Думанлы понял, что из его намерения ничего не выйдет, и больше не пытался завязать уличное знакомство. Но продолжал хорохориться, мысленно обращался к обругавшей его студентке: «Во всяком случае, поэты тоже на дороге не валяются, так что не прогадай». Сердце его оставалось спокойным.

Любовь подстерегла его совсем неожиданно.

Однажды, к концу рабочего дня, когда он был погружен в свою занудливую корректорскую работу, вошла какая-то девушка и скромно поздоровалась. Сердце Аты Думанлы дрогнуло. Девушка была такой же худенькой как он сам, только светлая, очень симпатичная.

Странно волнуясь, Ата Думанлы выслушал ее: она, оказывается, зашла в поисках работы. Ему от всего сердца хотелось помочь девушке. Он думал: «Это именно та, которую я искал. Я не могу упустить ее. Я должен каждый день ее видеть…»

Младший литсотрудник отдела писем Айджемал только-только ушла в декретный отпуск. Место ее еще не было занято. Ата Думанлы решился. Он вскочил с места, узнал, что девушку зовут Гозель, попросил ее подождать немного и пошел прямо к редактору: «Моя племянница ищет работу, она очень скромная девушка, если можно, возьмите ее временно на место Айджемал». Редактор ответил ему: «Если она твоя племянница, да к тому же еще и скромная, пусть пишет заявление, будем оформлять». Ата Думанлы как на крыльях выпорхнул из редакторского кабинета, чувствуя, что с этой минуты нет жертвы, на которую он не пошел бы ради редактора.

Девушка была признательна Ате Думанлы. В обеденный перерыв делила с ним свой завтрак, временами приносила в термосе чай. Когда она оставалась одна, он иногда читал ей свои стихи. Гозель была внимательной слушательницей, стихи ей в общем нравились, порой она делала замечания – всегда точные и глубокие.

Постепенно они стали встречаться все чаще, вместе ходили в кино, в театр, в парк. И однажды Ата Думанлы решился сказать девушке о своих чувствах к ней. Гозель некоторое время думала, потом сказала: «Ата, ты хороший парень, я перед тобой в долгу, но ты не вяжись ко мне». – Почему? – спросил он. – Почему?» Гозель, не поднимая головы, ответила: «У меня есть ребенок».

Ата Думанлы несколько дней думал. Мысли у него перепутались. Иногда казалось, что следует забыть Гозель. Иногда он приходил к выводу, что надо плюнуть на все и лсе-ниться на ней.

Ему надо было хоть с кем-то посоветоваться. Но с кем? С родителями? Нет, они не поймут благородства его поступка, начнут со всех сторон бичевать его: «У нас еще в роду такого не было, чтобы неженатый юноша взял себе женщину с хвостом!» А Ате Думанлы никак не хотелось приносить свое чувство в жертву родственникам. И поэтому он скрывал свои намерения от всех.

Однажды вечером он отправился за советом к тому же знакомому поэту. Прежде чем выслушать гостя, поэт предложил по рюмочке коньяку. Потом почему-то очень долго говорил о поэтическом мастерстве Маяковского, о его новаторстве в форме и содержании, о том, что молодые поэты читают очень мало, мало интересуются теорией литературы. И только после этого посмотрел на часы и спросил у Аты о цели его визита.

Ата Думанлы рассказал все как есть. Поэт некоторое время удивленно смотрел на него, потом тяжело вздохнул: «Ну, что я могу тебе сказать? Я ничего не могу сказать – «женись» не могу сказать и «не женись» не могу сказать. Вообще не люблю вмешиваться в личную жизнь людей. Любить или не любить – это зависит от сердца каждого человека. А жениться – от совести. Ты больше не приходи ко мне с такими вопросами. Я поэт, а не сотрудник брачного агентства».

И опять Ата Думанлы ушел от него глубоко оскорбленный. Всю дорогу возмущался: «Ты не поэт, ты сволочь!» На Другой день он решился и, несмотря на протесты Гозель, перевез ее с двухгодовалым сынишкой к себе домой.

Ему не пришлось долго наслаждаться семейной жизнью. От родственников стали поступать письма, одно грознее другого. Вместо того чтобы рвать и выкидывать их, Ата Думанлы, изображая из себя человека, лишенного предрассудков, давал читать их Гозель, а потом всякий раз спрашивал: «Ну, и что же я теперь должен делать?» Гозель чувствовала себя преступницей и места себе не находила, все у нее из рук валилось.

Самое страшное оказалось в отцовском письме. Отец собственной рукой написал: «Не позднее чем через неделю я приеду, и будет очень плохо, если слухи о тебе подтвердятся».

Ата Думанлы знал своего отца. И сразу же лишился аппетита, сна, покоя. Он даже разговаривать перестал, по квартире ходил на цыпочках. Он ни разу не подумал о Гозели, его занимала только собственная персона. И когда Гозель сложила в старенький чемодан свои небогатые пожитки, он лишь бормотал что-то в свое оправдание, обещал вернуть ее, как только все утихомирится, но вздохнул с огромным облегчением, когда ее умчало такси.

Оставшись один в доме, Ата Думанлы стал бестрепетно ожидать приезда отца. «Даже хорошо, что Гозель ушла, – размышлял он, – теперь я могу предъявить отцу «встречный иск» – за оговор».

После ухода Гозель в доме воцарился прежний холостяцкий режим. Все опять покрылось пылью, всюду валялась грязная одежда, а на кухню и вовсе не хотелось заходить, настолько там было грязно и захламлено. Ата Думанлы понимал, что надо бы устроить генеральную уборку, но никак не мог выкроить время и обвинял во всем Гозель, которая «бросила дом на произвол судьбы». В это время он и познакомился с почтальоншей Марьям.

Одинокая тридцатилетняя женщина, веселая, любящая самостоятельность, она не предъявляла никаких требований, довольствуясь тем элементарным, что дает короткое знакомство с холостым мужчиной. И Ату устраивали такие отношения, тем более, что отец только пригрозил, а приехать не приехал. А началось знакомство так.

Однажды Ата Думанлы сильно простыл и вынужден был долгое время соблюдать постельный режим. Марьям, по свойственной женщинам доброте, навестила его. Состояние Аты Думанлы было жалким, он очень ослаб и похудел. Тогда Марьям зачастила каждый день. Приносила лекарства, ставила Ате горчичники, готовила еду. А в ближайшее воскресенье взяла на работе отгул, убрала в квартире, выстирала грязное белье, привела в порядок кухню.

Благодаря ее заботам Ата Думанлы начал быстро поправляться. Теперь уж он забегал к Марьям «на огонек», засиживался допоздна, пока однажды не остался до утра. И ничего не изменилось, только уютнее стало на душе.

Марьям всегда приветливо встречала его, всегда хорошо угощала, всю свою нежность, всю нерастраченную ласку щедро отдавала Ате Думанлы. Ока терпела все – и его пустую болтовню, и хвастливость, и упрямство. Лишь стихи просила не читать, потому что вообще не любила поэзии, особенно в завывающей модификации авторского чтения. Едва лишь Ата, забывшись, начинал утробным голосом чревовещать, настроение у Марьям резко падало, и она была способна на любое сумасбродство, тем более если под хмельком. Ата Думанлы знал это и, по мере возможности, старался не раздражать свою покладистую подругу.

В тот день, когда в газете были опубликованы его стихи, он не собирался читать их Марьям. К сожалению, получилось иначе. Когда они сидели вдвоем, все вначале было прекрасно, но потом выпитое стало действовать на Ату Думанлы, и он завел свою декламационную волынку.

Марьям стерпела.

Ата Думанлы опрокинул еще один стакан вина и с каким-то особым подвывом начал читать поэму «Любовные муки». Тут Марьям вышла на веранду. Но она еще держала себя в руках. Довольно долго стояла, дыша свежим воздухом. А когда, решив, что Ата закончил свою декламацию, вернулась, то увидела, как ее друг читал и плакал.

И Марьям не выдержала. Она закричала: «Вон! К чертовой матери! Вон! На мои поминки пришел, что воешь, как пес на кладбище? Вон отсюда, чтоб я ни тебя не видела, ни стихов твоих не слыхала!»

Ата Думанлы выскочил из дома пулей. Гнев Марьям был так силен, что она с веранды кричала ему вслед: «Если еще раз придешь со стихами, я тебя вот этим утюгом встречу!»

Обиженный, несчастный, Ата Думанлы побрел домой, не поднимая головы, и ему казалось, что все люди смотрят вслед и смеются над ним.

Так он потерял и Марьям…

Тяжело вздохнув, Ата оглянулся. Рабочий день кончился, Дурды Пишик и Рахманберды-ага отправились по домам. Лишь Ата сидит за пустым столом. «К чему все-таки мне приснились памятник Дурды Пишику и Марьям с гитарой?» – вяло подумал Ата и покинул редакцию.

Дома он, не раздеваясь, рухнул на кровать. И уже начал было засыпать, как руки его коснулось что-то мокрое и теплое. Он разлепил веки. Рядом стояла его собака. «Только ты мой неизменный друг», – пожаловался ей Ата Думанлы. Он поднялся, отвел собаку на кухню, положил перед ней еду, какую нашел. И пока собака ела, он сидел возле нее на корточках и гладил ее по голове, а она ворчала.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю