Текст книги "Конвой"

Автор книги: Торстен Юнссон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

– Как в стихосложении, – сказал доктор.

– Это, должно быть, была девятая, – сказал Леклерк. На столешницах в салоне бортиков не было, и когда «Барама» опустилась в этот раз, стакан ньюфаундлендца заскользил, остановившись через пару сантиметров.

– Плесни немного грога на сукно, – сказал доктор.

– И все же это занимательная последовательность, – продолжил секретарь дипмиссии. Он умоляюще оглянулся, но никто на него не смотрел.

– В морской болезни нет никакой необходимости, – сказал Техас. – Все, что нужно, – не думать про нее.

– Я бывал в ситуациях, когда таких мыслей избежать сложно, – сообщил долговязый младший лейтенант. – Помню один рейс два года назад, когда мы на корвете шли в шторм шесть суток кряду. Самое паршивое, что сухого не наденешь. У меня с собой в сундуке всего было навалом, но на третий вроде день, как я собрался достать сухой тельник, так это дерьмо и занырнуло: когда я приноровился, кто-то открыл в кубрике иллюминатор, и только я совладал с замком, туда ливануло с десяток ведер холодной воды. Тут я вышел на палубу и блеванул в укромном уголке, так хреново мне было.

– Но выходит, это была не морская болезнь, – отметил юный Бриджли, выглядевший бледным. – Это лишь подтверждает теорию.

– У нас тут и психолог на борту, выходит, – сказал младший лейтенант.

– Играйте уже, – сказал доктор.

Подошел стюард с новой порцией грога, он передвигался с обычной уверенностью мальчишки-карусельщика среди кружащегося хаоса. Он принес пять бледных грогов с виски и выпивку темного цвета для доктора.

– Это последний раунд на сегодня, – сказал он. – Уже одиннадцать часов.

– Половина моего дежурства, – ответил Техас. Он дежурил первым из гражданских, между десятью и двенадцатью.

– Оставь мне стаканчик грога, чтоб мне было чем заняться между двенадцатью и двумя, – сказал Леклерк.

– Невозможно, сэр, – ответил стюард. – Это нарушение приказа.

– У тебя часто смена с выпивкой? – спросил Бриджли у Техаса. – Мне кажется, ты дежуришь только в питейную смену.

– Играйте уже, – сказал доктор.

– Полагаю, исключительной спешки нет, – ответил Бриджли и выложил карту.

Банана Джо появился в салоне со стороны коридора по левому борту. Он слегка сощурился на свет, потом подошел к столу, встал за стулом доктора и стал смотреть на игру.

– Вы не собирались пойти лечь? – спросил Техас.

– Я полежал на пробу не раздеваясь, но при таких погодных условиях это еще более неудобно, чем обычно. В волнении на море есть определенные преимущества, только если сидеть и пить грог. Тогда, посидев некоторое время и ощутив при вставании некоторую неустойчивость, можно ее на что-то свалить, любым категориям: те, кто хотят сохранить трезвость и высокую мораль, винят в неустойчивости качку, а те, кто хочет быть мужественными и стойкими, – выпивку.

– Вот и второй психолог, – сказал младший лейтенант, но уже другим тоном.

– Ты мешаешь играть, – сказал доктор. – Возьми стул, садись и подожди, чтобы сыграть с нами.

– Стул нужен, – согласился Банана.

Внезапно занавески перед коридором по правому борту надулись и шум моря стал слышнее, потом они снова повисли, и внутренняя занавеска отодвинулась. Это был поляк. Он постоял, ослепленный светом, затем подошел к столу и посмотрел на игру. Еврин сидел прямо напротив. Он посмотрел на поляка и сказал:

– You not look so well[98]98
  Вы неважно выглядите (англ.).


[Закрыть]. Морская болезнь.

– Ощущение примерно такое, – ответил поляк.

– Вам не помешает виски, – сказал Банана. – здесь уже не наливают, но мы можем пойти в мою каюту и выпить вместе.

– Спасибо, – сказал поляк, – но не стоит. Доброй ночи. – И, заметно кренясь, пошел через салон, пол которого резко шел под уклон, в темный коридор.

4

Он лежал в кровати и смещался взад и вперед по простыне. Лежал на спине и сначала сползал наискосок к правой ноге, а потом наискосок к левому плечу. Тело смещалось буквально на волосок, но когда нос и правый борт «Барамы» опускались в воду, кожа натягивалась вверх, а каждый раз, когда нос выворачивал на гребень волны, кожа натягивалась вниз и он чувствовал, как затылок вжимается в подушку.

Книга лежала на пледе обложкой вверх, а он держал руки по сторонам и слушал через зеленую занавеску, как со стонами растягивалось и сжималось дерево лестниц. Тень на стене, в ногах койки, сползлась плотнее, медленно выпрямилась и снова скрючилась. Внутри, в салоне, должны были звучать голоса, но они не проникали сквозь тяжелый гул воды и скрип дерева. Одиночество, которое он несколько дней удерживал на расстоянии, снова завлекло его в пластиковый кокон. Есть что-то, подумал он, что мне приходится таскать с собой, точно так же, как спасательный жилет. Что-то, передвигаться без чего запрещено правилами. Послушай, сказал он сам себе, люди на борту в этом не виноваты, по крайней мере большинство. Почему ты так мало с ними общаешься? Почему не сидишь наверху и не играешь с ними в джин рамми?[99]99
  Карточная игра, цель которой – собрать карты одной масти.


[Закрыть]

Я не люблю играть в карты, – сказал он.

Почему ты не сидишь прямо сейчас в каюте Бананы, болтая с ним? Он неглупый мужик.

Ты слышал, какого он мнения о своих неграх? Это – неглупый мужик? Как раз это и называется настоящим безумием.

Это он-то неглупый мужик?

Почему бы не побеседовать с тренером по гимнастике, как там его? Ему наверняка будет на пользу поговорить с тобой про то, как у него дела.

То есть ты считаешь, что тебе есть что дать людям, что ты заслуживаешь определенного доверия? Вот как ты считаешь?

Доктор много повидал.

Пьяница.

Ньюфаундлендец кажется потрясающим парнем, настоящий, простой человек.

Ему стоит поговорить со своим стоматологом, не со мной.

Ты отвергаешь одного за другим, но не думаю, что в глубине души ты ожесточен. Мог бы попробовать с ними сойтись.

Я мог бы попробовать. Но иногда хорошо побыть одному и почитать книгу.

Так почитай.

Он взял с пледа книгу и прочел:

ANNA: Please come to bed, Grandpa. It’s after eleven. You look tired out.

COL. HUSSEK: Nonsense, my dear! Never felt better in my life! Must wait to hear the news[100]100
  Анна: Дедушка, пожалуйста, иди спать! Уже двенадцатый час. Ты выглядишь уставшим. – Полковник Хассек: Глупости, дорогая моя! Никогда не чувствовал себя бодрее. Нужно дождаться новостей (из сатирической пьесы У. Х. Одена и К. Ишервуда «На рубеже»; сцена, где семья собирается вокруг радиоприемника в ожидании новостей о войне вымышленных государств Остнии и Вестландии).


[Закрыть].

What news? Какие новости? – подумал он. Новостей нет. Десять городов и портов захвачены. В Катании танки. На Сицилии Эйзенхауэр. Все продолжается так же, в Европе через год-два закончится – останутся японцы на Тихом океане. Если я задержусь в Штатах достаточно надолго, то успею поучаствовать еще и там.

Если ты выдержал предыдущую часть, то выдержишь и небольшую заварушку на Тихом океане. Подумай о товариществе.

Я уже не смогу полностью этому отдаваться.

Им об этом сообщать не обязательно.

Замолчи. Я буду спать.

Nonsense, my dear! Ты не спишь. Посмотри на фигуру за кроватью. Он тоже не спит, хотя ему не приходится думать столько, сколько тебе. Он думает только о своем деле.

Смеешься. Я буду спать.

Спать он будет: вспомни, что только что было на палубе.

Это ничего не значит. Просто немного подурнело. Волнение на море.

Это немного реальности. Почему ты не поднимешься поговорить с девушкой, МакЛоклин?

Она уже легла.

И что? В этом смысле ты не инвалид войны.

Мне это уже не нужно.

Посмотри на нее и почувствуешь.

К малознакомым девушкам по ночам не ходят. Кроме того, я не такой, чтобы ей понравиться.

Ты можешь хотя бы проявлять к ней внимание.

All right, если тебе так хочется.

Теперь можешь попробовать заснуть.

Мне не хочется.

Ты не осмеливаешься, паскуда. Спи.

Свет горит.

Так погаси.

Нет, сказал он.

Потом он лежал и слушал, как вода шумит вокруг судна, и когда он немного послушал с закрытыми глазами, ему стало казаться, что она с шипением вырывается из салона в коридор, холодная и зеленая.

Глупости, подумал он. На лестнице ничего не слышно. Было бы слышно на лестнице. Была бы сирена. Он открыл глаза и посмотрел, как позади него из-за кровати поднимается темная фигура, косая и сгорбленная, вполоборота к нему. Затылок вжался в подушку. В соседних камерах кто-то стонал. Дерево скрипело и ломалось – что это?

Чертовы глупости, подумал он. Я никогда там не бывал. Я не попадал туда. Со мной этого не случилось. Это ничего не значит.

Черт, неужели тебе мало самого плавания. Потери иногда по полконвоя. Прямо перед нами может быть целая свора подлодок. Подумай про подводные лодки. Бойся подводных лодок. Чертовски неуютно внезапно очутиться в море. Мы сейчас прямо у Гренландии, вода холодная. Подумал бы про это. Тебе есть о чем беспокоиться. Подумай про спасательный жилет, без которого нельзя ходить, это не игрушки. Подумай, что может произойти. То, другое, очень далеко.

В коридоре шумела вода. Вдруг он услышал, как в соседней каюте кашляет г-н Гогенлебен. Через некоторое время кто-то прошел мимо, и шаги исчезли на лестнице к униформенным. Он поднял книгу и снова заглянул в нее:

COL. HUSSEK: Nonsense, my dear! Never felt better in my life! Must wait to hear the news. Westland will have to admit responsibility. She can’t get around the evidence. I tell you, this means war.

OSWALD: Thank God I’m fat and fifty! No more wars for us, Colonel! We’ve done our share![101]101
  Полковник Хассек: Глупости, дорогая моя! Никогда не чувствовал себя бодрее. Нужно дождаться новостей. Вестланду придется признать ответственность. Им не отвертеться от доказательств. Говорю тебе: это война! – Освальд: Слава Богу, я толст и мне пятьдесят! Обойдемся без войн, Полковник! Мы свое уже отвоевали! (У. Х. Оден, К. Ишервуд. То же).


[Закрыть]

Тут ты прав, Освальд, – сказал он.

Посмотрел на часы: десять минут первого. Сейчас салон начнет пустеть, через час пятьдесят у него двухчасовое дежурство; Леклерк придет и разбудит его. Он выключил свет и лежал, слушая, как тяжело бурлит снаружи вода. Когда стало темно, он еще яснее заметил, что тело качает взад-вперед, медленными и сильными движениями по наклонной. Затылок расслабленно опустился на подушку.

5

Из ветра они вышли в тихий штиль, в ньюфаундлендские туманы, и «Барама» скользила по длинной и блестящей мягкой зыби. Вечером на палубу лег тонкий серебряный ковер влаги, и проходящие по нему оставляли подошвами отпечатки сырой черноты.

На верхней палубе было пустынно и кожухи вентиляторов высились как светлые, покосившиеся от ветра снопы. Туман висел над палубой, истончался и седел, густел и белел. Машины соседнего судна пульсировали где-то поблизости; но было ничего не видно. Когда их было видно, но не слышно, они оказывались совсем близко. Боровский стоял у релинга и смотрел на Manneken Pis, плескавшийся впереди по правому борту на уровне командного мостика. Заныривая, он ехал по волнующейся воде, и белая струя воды поднималась и опускалась, как тихие, ласковые и страстные эякуляции, никогда не прекращаясь. Машины соседних судов, пульсировавшие в тумане вокруг, образовывали громадный связный ритмический рисунок, нарисованный на белой металлической зыби медленными литаврами и барабанами. Занавес тумана висел над водой и медленно сгущался в сумерки. На рукав дождевика Боровского легла белая паутинка влаги.

Кто-то подошел к нему по палубе и встал неподалеку. Это была МакЛоклин, и в тумане ее волосы казались иссиня-черными. Она улыбнулась ему, потом посмотрела на светлую пластину воды, вспученную волной.

– Я за вами, – сказала она.

– Я ходил за вами несколько раз за последние дни.

– Вы не навязываетесь, – ответила она.

Он почувствовал себя неловко и не знал, что ответить на ее прямоту, а она сказала:

– Теперь это прояснено и нам больше не нужно об этом говорить.

Она немного помолчала; потом спросила:

– У вас нечем меня развлечь?

Он на секунду задумался.

– До войны, – сказал он, – я за два года написал минимум пять сотен дурацких статеек в газету. Они были развлекательные. Так они назывались в желтой газете в Кракове, и именно так оно и было.

– Как она называлась? – спросила она.

– Она называлась «Ilustrowany Kurjer», и это была скверная газета. Меня приглашали перейти в «Robotnik», это была газета для рабочих в Варшаве, но из этого ничего не вышло. Я сегодня ходил и думал об этом, о всем том мусоре, который написал, о людях, местах и ресторанах, где остаются на всю ночь. У меня довольно неплохо выходило, мне нравилось, что я всегда что угодно превращал во что-то читабельное, и одновременно недоволен тем, что не занимался чем-то поважнее. Потом началась война. Только спустя время то удовлетворение, которое я в любом случае ощущал, кажется весьма завидным, и единственное, чего я не понимаю, – это то, что я не бывал доволен полностью.

– Вы хотели быть в деле и разоблачать нацизм: вот все, что можно предположить. Это, наверное, неудивительно.

– Конечно, нет, – сказал он. – Просто чтобы все стало, как обычно: теперь кажется извращением, перверсией, чувствовать какое-то недовольство этим.

– Прямо народная мудрость, – сказала она. – Вы собирались рассказать о себе; тема несколько уходит в сторону. Как вас зовут? – спросила она.

– Боровский.

– Это точно? – спросила она. – Если бы вы не продолжали писать скандальные заметки в Кракове, а стали бы работать в Варшаве, то на правильной стороне было бы одним человеком больше в нужное время.

– Вся Польша была на правильной стороне.

– Мы слышали об этом в Лондоне, – сказала она. – Часто. Расскажете в Нью-Йорке. Как вас зовут кроме Боровского?

– Антоний.

– Такое не обойдешь. Тони?

– Да-а-а.

– Меня зовут Кэтрин, и я не всегда препираюсь.

– Я заметил, – сказал он.

– Слышишь другие корабли, Тони? – спросила она.

Они стояли рядом и вслушивались в туман: грохот машин звучал объемно и живо, как удары сердца неизвестных больших зверей, отдыхающих на воде там, в тумане. Влага легла на ее волосы и на плечи ее плаща тончайшей светло-серой вуалью.

– Тони, – сказала она, – я чувствую себя совершенно одинокой.

– В конце концов так и бывает, – сказал он. – С одиночеством все обстоит именно так: в конце концов оно приходит.

– Мое не такое, – сказала она. – В нем нет ничего определенного.

– У тебя нет родственников, Кэтрин? – спросил он.

– Ты опять говоришь не о том, что имеешь в виду. Но и другого у меня тоже нет. Нацисты забрали его у меня. Но это больше не имеет для меня никакого значения, за исключением того, что жаль, что он не остался жить. Его бы это порадовало.

– Не беспокойся, – сказал он. – Ты наверняка найдешь кого-нибудь, кто тебе подойдет. Посмотри в зеркало. Для тебя не составит труда выйти из комнаты.

– Какой комнаты?

– У которой круглые стены, – сказал он. – Такие бывают в домах престарелых.

– Откуда тебе знать.

– Я много чего повидал, – ответил он и засмеялся.

– Тони, так приятно слышать, как ты смеешься. Ты недостаточно часто этим занимаешься.

– Слышишь машины, – сказал он. – Теперь, кажется, одно подошло еще ближе.

– Это совсем рядом, – сказала она. – Еще одно подходит близко. Смотри, – сказала она и показала на корму.

Следовавшее за ними судно неясным контуром маячило в тумане, рубка сливалась со штевнем, и выглядело это так, как будто очень большой корабль приближался к ним с кормы и шел на таран. Он приблизился еще немного и стал отчетливее, потом начал брать влево и внезапно исчез в тумане, беззвучно. Вместо этого стук машин донесся по правому борту и огромная масса возникла прямо за границей их поля зрения, так, что они различали ее как нечто темное и слышали, как звук их собственного судна, перекачиваемой воды и носовой волны отражается обратно, увеличенный и более реальный, чем когда он доносился прямо от ватерлинии «Барамы».

– Происходит что-то странное, – сказала Кэтрин.

– Просто перестроение конвоя.

– Но в тумане это кажется таким масштабным и необычным. Как считаешь, происходит ли сейчас что-то?

– Я не знаю. Не понимаю, с чего им сейчас начинать перестраивать судна при такой погоде, когда к тому же начинает темнеть.

Соседнее судно по правому борту отстало и внезапно исчезло.

– Это же должны быть наши корабли? – спросила Кэтрин.

– Наверняка.

Потом шум машин всех соседних судов – кроме одного – оказался неожиданно далеко, и выглянув, Боровский увидел, что белая струя Manneken Pis по-прежнему мелькает в воде внизу, почти неразличимая в сумерках.

– Обрати внимание, больше на палубу никто не выходит, – заметила Кэтрин.

– Погода мокрая, – ответил он. – Это подходящее объяснение.

– Нигде не видно никакого света, хотя сейчас он, наверное, везде зажжен.

– Судно затемнено, – сказал он. – Это тоже понятно.

– Но ощущение практически такое, как будто идем через Атлантику в полном одиночестве.

– Ответь мне на один вопрос.

– Yes, Tony?

– А что за вещи ты пишешь в свою газету?

– В основном про политику, – ответила она и не смогла скрыть голосом маленького разочарования.

– То есть ты из тех хладнокровных и проницательных, которые наблюдают за ходом игры?

– Да, я довольно-таки хладнокровна и довольно-таки способна. Это к делу не относится. А ты защищаешься не так талантливо, как тебе кажется.

Она положила руку на его плечо, и ощущение было дружеское и легкое.

– Тони, – сказала она, – I feel so lonesome and I feel so bitchy[102]102
  Я чувствую себя такой одинокой и такой сучкой (англ.).


[Закрыть]. Ты же можешь обнять меня.

Тонкую талию было легко обхватить, потом она встала на цыпочки и прижалась щекой к его щеке, и через свой дождевик и ее тренч он почувствовал, как тесно ее живот и бедра прижимаются к нему, и она немного пошевелилась, мягко поведя бедрами так, чтобы он почувствовал, где серединка у песочных часов, вырисовывающихся между ее бедер.

– Прекрати меня целовать, – сказала она. – Это… – она выпустила его и отвернулась к релингу. – Я думаю, ты мог бы мне очень понравиться. Я подумаю.

Он положил ладонь на ее руку и провел по ней от узкой ладони до локтя.

– Подумай, – сказал он.

– Больше ты ничего не можешь сказать?

– У меня проблемы с речью, когда я растроган, – сказал он. – I like you a lot, though[103]103
  Но ты мне все-таки очень нравишься (англ.).


[Закрыть].

Она посмотрела на него и улыбнулась, и когда он заметил, что в улыбке была только уязвленность, он отвел взгляд.

Не успел он сказать, что хотел, как почувствовал нечто, начавшееся поначалу дрожью в позвоночнике: издала внезапный мощный рев паровая сирена, она задрожала над палубой неожиданно грубо – за все плавание они ни разу ее не слышали – и резко оборвалась.

Затем на несколько секунд стало тихо и они стояли и ждали: закричали голоса; «Барама» внезапно взяла курс направо, наклонив палубу, и тогда они услышали, как с грохотом вырастает из тумана соседний корабль. Он появился, высокий и темный, выше релинга, у которого они стояли, и приближался быстро, неотвратимо, угрожающе, наклонив бок в резком курсе влево с тяжело хлопающими сзади винтами. Потом оба судна стали сдавливаться вместе медленнее и Кэтрин сказала:

– Тони! Может быть, все обойдется.

Теперь от релинга до другого судна оставалось чуть больше метра, и внизу через большие иллюминаторы трюма им были видны бегавшие матросы, и какое-то время суда шли параллельно, тяжело кренясь, голоса кричали друг другу сквозь туман.

Потом «Барама» начала снова выправляться горизонтально и серые клочья тумана вкатились с грузовой палубы соседнего судна и скрыли контуры кормы. Теперь оно исчезло в дымке и им были слышен только отдаленный шум, эхом отдававшийся в тумане.

– Это было чертовски неприятно, – сказала Кэтрин. – Пойдем в салон и поважничаем, расскажем про это.

Боровский стоял и смотрел на темную палубу «Барамы», а потом рот его расплылся.

– Смотри, – сказал он. – Видишь такие четкие следы на палубе, это наши. Мы кружили на месте и волновались.

– Ты нет, – сказала она. – Ты стоял спокойно.

– В таком случае мне пришлось выпустить тебя, – сказал он. – Я об этом сожалею.

– Ты все время держал меня за руку. Пока сохранялась опасность.

– Возможно, – сказал он.

– Давай, – сказала Кэтрин. – Идем теперь в салон и поважничаем.

Они прошли через световой шлюз перед дверью в бар, и свет ламп сильно и мирно ударил им навстречу. Он с удивлением смотрел на нее, быстро бегущую вниз по крутой лестнице.

Ночная вахта

В углу по-ночному опустелого салона сидит Антоний Боровский. Здесь полутьма, лампы на потолке выключены, и светят только пара маленьких светильников на стене над лестницей в столовую и настольная лампа в углу, где он сидит. Часы рядом со светильниками показывают двадцать минут третьего. Судно едва движется сквозь зыбь, и еще сильнее, чем обычно, ощущается дрожь, расходящаяся по его корпусу от машинного отделения. Боровский сидит и смотрит в пол, уперев локти в колени. В свете лампы на столе сияет красный прямоугольник на обложке журнала, на красном фоне белые прямоугольные буквы: LIFE.

Вдруг Боровский поднимает взгляд, напротив него, за тем же столом сидит одетый в коричневую форму. Он закинул левую щиколотку на правое колено, что-то в этой походной мужественности напоминает Томаса Леклерка, но он похож и на ухоженного и невыспавшегося мужчину на обложке журнала – того, который сидит за письменным столом и помогает великим править[104]104
  Возможно, имеется в виду один из выпусков «Лайф» начала 1943 года, когда на обложках оказывались ключевые деятели администрации Рузвельта Джеймс Бирнс и Брейон Сомервелл.


[Закрыть].

Одетый в коричневую форму благосклонно улыбается и говорит:

– Ну, вы все посмотрели. Неплохо, правда?

Боровский не может взглянуть ему в глаза:

– Да, неплохо. – Он прикладывает руку ко лбу, чтобы прикрыть лицо.

Униформенный рассказывает:

– Потихоньку работа движется, и материал не пропадает зря. Это наша самая удачная методика. Буду с вами полностью откровенен – заступая на должность, можете этого смело требовать – наша методика щадит и персонал. Безусловно, непосредственно в момент погрузки наблюдается некоторое возмущение, но оно нисколько не мешает и беспокоит не более чем, если, скажем, как следует повеселиться на аттракционах. Персонал это не утомляет. К сожалению, дела обстоят так – мы это полностью прояснили в свете психологии персонала, – что методики более примитивные, требующие со стороны персонала значительного количества ручного труда, утомительны – а для менее устойчивых сотрудников буквально разрушительны; в долгосрочной перспективе они способны приводить к снижению дисциплины. Одним из способов противодействовать возникающим в этой ситуации сложностям было привлечение для выполнения грубой работы расово чуждой рабочей силы – я надеюсь, герр Львотский, вы поймете меня правильно; на том уровне, на котором мы сейчас находимся, все несоответствия не рассматриваются нами столь же серьезно, как представлялось целесообразным в ходе базовой просветительской работы. Эта методика, однако, уже показала себя как недостаточно удовлетворительная: возникали нежелательные временные затраты, расово чуждый персонал проявлял дисциплинарное неповиновение значительно быстрее, чем германский, это приводило к необходимости проведения ликвидаций в относительно большем объеме и, как результат, вызывало ненормально высокую текучку кадров. Нынешняя же методика разработана в моем отделе, вы сами видели ее в работе: признайтесь, она превосходит все прочие?

Боровский отвечает из-под скрывающей лицо ладони:

– Да. – Голос звучит глухо, почти сдавленно.

Одетый в коричневую форму, знаки отличия на которой во время беседы проступают все отчетливей, бросает на него испытующий взгляд и продолжает:

– Данная методика является быстрой и экономичной. В ее основе лежит принцип перепоручения тяжелого ручного труда группе, отобранной из ликвидационного материала, преимущественно среднего возраста, потому что пожилые не справляются достаточно долго для того, чтобы оправдать отбор, а с молодыми зачастую сложнее взаимодействовать. Женщины используются для выполнения задач лишь в исключитель-ных случаях. Когда кто-либо из этих отобранных рабочих проявляет признаки усталости и расслабления, он возвращается в основную подлежащую ликвидации группу и подлежит обычному обращению. Остальные члены рабочего подразделения информируются об этом, и, таким образом, уровень дисциплины в подразделениях сохраняется поразительно высоким. Иллюзия того, что так они постепенно покинут основную группу подлежащего ликвидации материала окончательно, возникает удивительно быстро и способна повышать у соответствующих лиц работоспособность и мораль до уровней, вызывающих почти симпатию – с учетом того, что наблюдаются они в генетически ущербной массе. Однако более глубокий анализ показывает, что этот поразительно высокий на первый взгляд моральный уровень объясняется исключительно постоянным присутствием представителей нации-лидера. Вы ведь ясно осознаете преимущества методики, герр Львотский?

Боровский произносит:

– Да. Я осознаю преимущества.

Униформенный говорит:

– Система близка к фабричной, когда отходы находят применение в качестве топлива для источника тепла. Экономия и дисциплина, герр Львотский!

Тот, в коричневой форме, ждет ответа; не получив его, перекладывает ногу так, что теперь сидит, положив правую щиколотку на левое колено. Он говорит:

– Вы считаете, что подходите для выполнения данной задачи?

Боровский отвечает:

– Я попробовал освоиться. Я думаю, что не забуду то, что вы мне рассказали. Я думаю, что смогу делать то, что от меня требуется.

Одетый в коричневую форму проводит тыльной стороной ладони по знакам отличия, и Боровский замечает, что он делает это, чтобы счистить с них желто-зеленую плесень, которая непрерывно распространяется из грудной клетки, где находится ее источник. Униформенный достает из кармана свеженакрахмаленный платок и вытирает руку. Только сейчас Боровский видит экзему. Одетый в форму замечает:

– Есть еще одна деталь, на которую я хочу Вам указать. Я уже отмечал: наша методика щадит материал. Никакой геморрагии, максимум – незначительные кровоизлияния. Вагоны проветриваются двадцать минут, отгоняются и промываются в среднем за пятнадцать. Пол и стены на высоту двух метров покрыты пятимиллиметровой сталью, нержавеющей, что облегчает уборку, ликвидированный материал удаляется рабочей бригадой. Такие высокие требования к гигиене могут показаться смешными, однако расчеты показали, что в связи с проведением работ в течение нескольких лет может потребоваться новая отделка вагонов, если отказаться от использования нержавеющей стали. Применяется пластина на основе сплава, нержавеющий слой на которой тоньше, чем на пластине стандартной, каковым образом достигается образцовая экономичность. Все средства, сэкономленные таким образом, перечисляются в Фонд Восславления Лидера. Так что, как видите, все спланировано чрезвычайно детально, основательно и тщательно; данные качества являются чертами лидирующей нации. Вы успеваете за моими разъяснениями, осознаете преимущества?

Боровский из-под ладони отвечает:

– Я осознаю, я не забываю.

Экзема на левой руке одетого в коричневую форму распространилась наверх на запястье и между пальцев. Она коричнево-серая с маленькими белыми выделениями и теперь очень медленно вползает под манжет отглаженной форменной рубашки. Внезапно с лица униформенного исчезает благосклонность, он кладет свою большую сильную бледную ладонь на левое предплечье, чтобы остановить распространение экземы, надавливая с такой силой, что костяшки белеют, и говорит:

– Недостаток энтузиазма, герр Львотский, весьма примечателен. Перевод можно устроить очень быстро. К счастью, наша эффективная методика обеспечивает бесконечное количество ликвидного материала. Будьте осторожны, дорога от подразделения до бараков короткая. Давайте свои бумаги!

Боровский убирает руку от лица, оно бледно-серое и рыхлое, как выброшенная из гербария пустая промокашка. Он засовывает руку в карман и достает фальшивые документы. Когда он протягивает их, они не дрожат, но смотрит он не на того, на ком коричневая форма, а на свою собственную руку. И говорит:

– Я просто ожидал, быть может, несколько более благосклонного приема… Обстоятельства…

Одетый в коричневую форму берет бумаги правой рукой; на ней экзема уже поселилась коричневой тенью между большим и указательным пальцами. Он говорит:

– Лагерь оборудован первоклассной лабораторией. Все опасения оправданы. Если выяснится, что они не обоснованы, забудем об этом. Подождите здесь.

Он поднимается и идет к двери длинными шагами пехотинца. Форма сидит на нем безупречно, но коричневые сапоги потемневшие и грязные. Он открывает дверь и исчезает, не оглянувшись.

Когда он уходит, Боровский встает и начинает нервно ходить по комнате. Шаги его быстры и легки, как у насекомого, и когда он натыкается на стены, его отбрасывает в проходы между мебелью. Часы на стене тикают все громче, все быстрее, и внезапно он останавливается, прижав обе руки к груди. Пока он неподвижно стоит, повернувшись к стене, заходит Дама в черном. Лицо ее бледно от сидения взаперти, и нос осунулся так, что темная тень пролегла вокруг переносицы. У нее маленькие злые бесстрашные глаза. Она говорит:

– Теперь видишь, каково это, сидеть взаперти и ждать. Когда ты один, и стена врагов отделяет тебя от твоих друзей – если друзья у тебя есть. Пусть сердце так не колотится: скоро это войдет в привычку. Посмотри на меня, я в этом мастер. Ты еще замерзнешь, дружок.

Боровский оборачивается и смотрит на нее. Ее глаза сидят глубоко и близко, как отверстия в электрической розетке. Она говорит:

– Нужно немного стянуться, чтобы стать тяжелее и тверже. Подойди поближе, смотри, какая я тяжелая и замечательно угловатая.

Боровский нерешительно приближается. Дама в черном говорит:

– Не беспокойся насчет запаха, это просто камамбер. Подойди и потрогай где хочешь, дружок.

Она стоит, уставившись на него, и глубоко в розетке летят синие искры. Боровский медленно бредет к ней через водоросли – соленые, свежие, – которые ему мешают.

Внезапно салон наполняет голос капитана Донована: он слышится с командного мостика через динамик:

– Позаботьтесь о женщине. Ее нужно спрятать.

Входят два члена экипажа в светлых спасательных жилетах. Они берут Даму в черном под руки и ведут к лестнице. Она звонко кричит:

– Не туда, не туда! Первая каюта, первая каюта, первая каюта!

Голос капитана Донована снова заполняет салон:

– Давайте ее вниз, к цепям. Задвиньте засов.

С лестницы слышен голос Дамы:

– Не туда, первая каюта, обратно, обратно!

Боровский снова сидит за столом в углу. Левой рукой он проводит по лбу, слегка его разглаживая, так, что глаза то на свету, то в тени его ладони. Где-то в салоне опущена столешница и тихо хлопает в такт вибрации из машинного отделения. Судно едва движется сквозь зыбь, и тени от мебели неподвижно и мягко очерчены на протертом фоне кокосового покрытия. Часы на стене между светильниками показывают двадцать минут третьего.

Кто-то поднимается по лестнице, и по неловко сидящей шляпке с короткими перышками Боровский узнает Лену Гольдман. Зайдя в салон, она изучающе озирается, дружелюбно кивает ярким цветам стульев, потом ходит вокруг, разглаживая чехлы, чтобы она выглядели прилично. Потом усаживается на стул рядом с Боровским и аккуратно ставит потрепанную хозяйственную сумку в тень под столом. Она спрашивает:

– Что ты сказал, Антоний? Ты же знаешь, что у меня неважно со слухом.

Боровский отвечает:

– Я сказал, что одной из женщин, которых я видел в тот раз, могла быть ты, Лена. Ты знаешь, про какой раз я говорю – когда у меня было тяжелое задание. Я сидел и думал об этом. Или мне снилось.

Лена Гольдман сидит тихо. На юбке у нее складка, и она разглаживает ее старыми, сжатыми в кулак руками и не поднимает взгляда. Боровский говорит: