Текст книги "Конвой"

Автор книги: Торстен Юнссон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

– Это дезинформация, – сказал британский офицер. – Наша передача не сообщала бы о таком.

– Воз фашист радио, – сказал Еврин.

– И откуда? – спросил О’Коннор. – Из Квебека? И с рассказом про немецкие трупы штабелями в России?

– А Геббельс, – сказал Еврин.

– Это может быть немецкий сигнал из Гренландии, – сказал один из серо-голубых канадцев.

– Это радио союзников, – сказал Гогенлебен. – Речь наверняка шла о нашем конвое.

– Listen to the Voice of Neutrality[113]113
  Прислушайтесь к голосу нейтралитета (англ.).


[Закрыть], – кисло сказал Техас.

– Весьма вероятно, что это было радио союзников, – сказал Эзра. – Можно предположить, что сообщая о подобном, преследуют те или иные цели.

– И какие же, например? – спросил Техас.

– Можно предположить, что допущена ошибка, – сказал Боровский.

– Война – это на девяносто процентов ошибки, а остальное – везение, – сказал младший лейтенант.

– Это касается жизней солдат и средств налогоплательщиков, – заметил Банана.

– Вич ю синк фёст?[114]114
  Искаж. англ. Which you think first – О чем вы думаете в первую очередь?


[Закрыть] – спросил Еврин. – Капитал или жизнь?

Кэтрин прислонилась к дверному косяку, Боровский прошел мимо нее, остановился и стал смотреть на воду. Снаружи они были одни, и она положила правую руку на его левое плечо, на котором висел спасательный жилет.

– Ты что-нибудь заметила ночью? – спросил он.

– Да, – сказала она. – Мне было страшно и одиноко. Не знаю, что это было.

– Я прошел мимо твоей каюты, но ничего не услышал и свет не горел. Я дежурил ночью, так что видел это.

– Видел что?

– Как одно судно в конвое, далеко от нашего, взлетело на воздух. Все произошло невероятно быстро. Сначала взрыв, потом недолгий пожар и оно пошло ко дну.

– Было ужасно?

– У меня все равно неважно на душе; намного хуже не стало.

– Со мной то же самое, – сказала Кэтрин. – Это плавание действует мне на нервы. Возможно, дело в том, что дни проходят, а ничего не делаешь. Мне не за что зацепиться. Может быть, было бы неплохим решением немножко влюбиться в кого-нибудь.

Теперь сердце его не забилось сильнее, и он сказал:

– Нам осталось плыть всего несколько дней. Усилия вряд ли оправдаются.

– А это были бы усилия?

– Ты не знаешь, какой я. Если ты начнешь думать обо мне, то разочаруешься. Я знаю.

– Не говори больше ничего. Я немножко в тебя влюблена и мне любопытно. Не пытайся обороняться.

Он услышал, что она говорит искренне, и хотел сказать что-то об этом, но прежде чем успел сформулировать, кто-то позади них – это был Эзра – сказал:

– Подвиньтесь немного, young lady, мне нужно место, чтобы поместиться.

Боровский почувствовал, как девушка крепко сжала его руку перед тем как выпустить и отойти в сторону. Банана Джо стоял и смотрел на море.

– Думаю, сколько народу ночью пропало. Если что-то случилось.

– Случилось, – сказала Кэтрин. – Мистер Боровский видел.

– Oh did you?[115]115
  О, вы видели? (англ.).


[Закрыть] – спросил Банана. – И ничего не рассказали. Совершенно объяснимо. Как это было?

– Не знаю. Это было далеко, просто вспышка на горизонте.

– Бедняги, – сказал Банана. – Надеюсь, они быстро затонули. Еще рано, и с общепринятой точки зрения нехорошо, но я, думаю, пойду в каюту и выпью стаканчик виски. Пойдете со мной?

– С удовольствием, – сказала Кэтрин.

– Ночью я стоял перед дверью, и это случилось вот там, вдалеке, – показал Боровский.

– Forget it, – сказал Банана. – It’s no use[116]116
  Забудьте. Толку нет (англ.).


[Закрыть]. Рано или поздно, в той или иной форме, это произойдет со всеми нами. Возможно, оказаться в море – не самое плохое.

– Теперь я начинаю понимать, почему за завтраком все сидели такие кислые, – сказала Кэтрин. – Могла бы и раньше догадаться.

– Одна из вещей, которую можно узнать, – сказал Банана, – и осознавать которую весьма утешительно, – то, что все ощущают примерно такой же страх, как и мы. У вас никогда не было маленьких детей, мисс МакЛоклин?

– Не думаю, – сказала Кэтрин.

– Когда у вас будут маленькие дети, – сказал Банана, – несколько штук, вы услышите, как старший говорит младшему: ты младше меня. Но если послушать как следует, то можно заметить, что тот, кто это говорит, сам в это не верит. Лишь значительно позже люди начинают верить, что они не младше всех. Я сейчас о хороших людях, с которыми хочется иметь дело.

– Это сочетается с утренней теорией характеров? – спросила Кэтрин.

– Не исключено, – ответил Банана. – Пойдемте с нами – выпьете виски и увидите, что какое-то время сочетается необыкновенно хорошо. Пойдемте, – сказал он, взял Боровского за плечо и повернул его к двери: – You’ve had enough of water for a while[117]117
  Пока что с вас хватит воды (англ.).


[Закрыть].

2

Через десять минут после того, как Кэтрин встала и пожелала остальным за столом спокойной ночи, Боровский посмотрел на часы – прошло только десять минут с того момента, как Кэтрин встала и пожелала остальным спокойной ночи. Реплики и ставки звучали механически и абсолютно так же, как реплики и ставки, которые он слышал за столом несколько вечеров подряд, сидя за доктором – в качестве некоего дружеского жеста по отношению к последнему и в знак солидарности с опустошенностью, которую тот носил в себе и с которой Боровский чувствовал какую-то связь, хотя и не мог прямо выразить свое понимание, – и следя за его картами, с некоторым интересом наблюдая расчетливость автомата, тикавшего под лысеющим рыжеватым теменем. Теперь Боровский не мог следить за игрой, он был отвлечен нервозностью того же сорта, которая мешает осознать рассуждения в журнальной статье, когда сидишь в приемной дантиста и ждешь; легкая нервозность, которая не слишком заметна на поверхности и ощущается не сердцебиением, а беззвучно несущимися галопом мечтами.

Доктор положил гладкую белую карту на сукно, повернул к Боровскому ухо с белыми волосками и спросил:

– М-м?

– Очень хорошо, – ответил Боровский.

– Eah?[118]118
  Да? (англ.).


[Закрыть] – сказал тот, и по его удивленному тону поляк понял, что сказать надо было что-то другое.

Банана Джо сидел по другую сторону стола и наблюдал за ним, смеясь уголками глаз над широкими, полными и неподвижными щеками и мясистым носом.

– Мне хочется спать, – сказал поляк, ни к кому не обращаясь.

– Хм-м, – сказал Банана Джо.

Боровский поднялся, слегка поклонился обществу и ответил на понимающую улыбку, обращенную к нему господином в серо-коричневом. Идя к двери, он чувствовал – как мальчишка, – что все смотрят ему в спину.

Снаружи в темноте что-то мерцало, и он наклонился через релинг и смотрел на фосфорецирующее море, рисовавшее в воде, вытесняемой бортом судна, свои узкие, светящиеся зелено-сине-белым светом вытянутые туманности. След «Барамы» светился длинным покачивающимся неоновым огнем. Он немного постоял, оперев локти на релинг и всей грудной клеткой ощущая, как длинные волны по правому борту неспешно приближались к «Бараме» и поднимали судно. Он посмотрел на часы, но в темноте было не видно, сколько времени.

Потом зашел обратно в салон, и в ослепившем его свете не видел, смотрел ли кто-то на него, когда он исчезал в коридоре по левому борту.

В каюте он швырнул спасательный жилет на кровать, разделся и быстро помылся, потом снова быстро оделся и посмотрел на часы. Было семнадцать минут одиннадцатого. Он сел на край кровати и закурил; другой лихорадочно говорил: ты не сможешь. Все это было давно, ты побывал в таком переплете, помнишь девушку в Старом Городе, с ней не вышло; ты не сможешь.

Болтай, – ответил он. – То была девушка другого сорта.

Поэтому сейчас будет намного хуже, если не сможешь; а ты не сможешь.

Отлично знаешь, что смогу.

Только когда ты один, сказал другой; это не одно и то же.

Глупости, ответил он. У меня нет на тебя времени, сказал он и посмотрел на часы.

Потом он встал, повесил на руку спасательный жилет, потушил сигарету и повернул выключатель. Секунду он постоял в темноте, прислушиваясь и глядя на уродливый узор, сквозь который пробивался над дверью свет из коридора. Ничего не было слышно, и он отодвинул зеленую занавеску и вышел в коридор, и деревянные кольца снова загремели, когда он задвинул занавеску. В коридоре никого не было, несколькими быстрыми шагами он добрался до лестницы, прошел мимо, не заглядывая в нижний коридор, и свернул в коридор с правого борта. Он быстро прошел мимо библиотеки и обеих кают и на мгновенье застыл перед дверью Кэтрин; внутри горел свет, он видел по краю ковра, видневшемуся внизу под занавеской; потом он отодвинул занавеску, вошел, повернулся и задвинул снова.

Когда он увидел ее, она лежала в кровати, руки и голые плечи над одеялом, и дружески улыбалась.

– Они все в салоне, – сказала она и тихонько засмеялась. – Я про своих соседей. Оба французских офицера и джентльмен, которого никто не знает. Я бы услышала, если бы кто-то из них пришел, и все трое были в салоне, когда я уходила. А ты знаешь, кто он, мой сосед – такой, очень обычный?

– Нет, – ответил он и заметил, как торопливо она говорит.

– Почему ты встал так далеко? – спросила она.

Боровский огляделся в поисках места, чтобы положить спасательный жилет, и положил его на пол. Когда он сел рядом с ней, она поднялась, опираясь на локоть, так, что одеяло соскользнуло с ее маленьких, твердых и темных красно-коричневых сосков. Она обвила его шею правой рукой и ее рот оказался маленьким, горячим и влажным. Когда она потом посмотрела на него, ее улыбка была одновременно неуверенной и изогнутой в застывшем чистом желании, это не походило на ее обычную улыбку, и Боровский почувствовал, что это делает встречу менее личной: как будто она – кто-то, кого он не знает так, как Кэтрин, и благодаря этому проще.

Он положил руку на ее округлое плечо, и она сказала:

– Сначала разденься.

Пока он снимал одежду, он слышал шум воды за бортом судна, и легкое поскрипывание дерева в коридоре, и грохот машин, и думал, что все это могло бы заглушить другие звуки; и все это время она опиралась на локоть со сползающим с ам-форы бедер одеялом, черные волосы спадали на руку, на которую она оперлась головой, так что свет мягко проникал в подмышку и обхватывал ее левую грудь, и с любопытством смотрела на него, пока он раздевался и складывал одежду на стул. Он посмотрел на нее пару раз, и когда он на нее смотрел, она улыбалась откровенной кривой плотской улыбкой, которая была слишком велика для ее рта.

– Так хорошо смотреть на тебя, – сказала она тихо. – Иди сюда.

Она подвинулась, чтобы ему хватило места, и отбросила одеяло; длинная линия прямо от подмышек исчезала в закруглении бедер – вытянутого мягкого футляра в форме сердца вокруг черного блестящего треугольника. Осторожной рукой, казавшейся прохладной по сравнению с его жестким теплом, она взялась за него, и когда она сделала это, соски ее скользнули по его коже, сбоку, легко и шершаво, как кончики пальцев по шелку. Потом она притянула его к себе, и его правая рука оказалась под ее затылком и плечом. Она протянула руку и выключила свет, и в темноте его правая ладонь лежала у нее на груди, а кончики пальцев левой скользнули между ног, по волоскам. Тогда она бросилась на него, как хищный зверь, обхватив ногами, и он почувствовал, какая она горячая, и что таится глубоко внутри, как будто во впитавшем дожди теплом источнике среди мягких кочек трясины.

Она дотронулась языком до мочки его уха и шепнула:

– Думаешь, я такая ужасная, это со мной уже несколько дней, не знаю, что на меня нашло, не знаю, что с этим делать.

– Я знаю, – ответил он и как будто запустил пальцы в маленькую, теплую и гладкую чашу, полную сладких персиков.

– Подожди, – сказала она потом, так запыхавшись, что ей было трудно говорить, – подожди, я сейчас.

И она легла, подтянув колени к груди, оставив лодыжку у него на талии, а рукой плотно обхватив его за шею и дышала ему в ухо, и их мнения по этому поводу полностью совпали, и оба они думали об этом совершенно одно и то же, как будто играя, и медленно, но с силой и абсолютно забывшись, пока в конце все не стало просто сильно и второпях, прибой все бил и бил в пещеру, где его ждали нежные, теплые волны грота.

Они лежали неподвижно и слышали, как оба французских офицера прошли мимо по коридо-ру, тихо и дружески разговаривая, и отодвинули занавеску в сторону, и зашли в свою каюту и задвинули занавеску, гремя кольцами. Голоса тихо и нечетко доносились через вентиляционное отверстие под потолком, бормотание доверительности.

– Это не навечно, знаешь, – прошептала она и засмеялась ему в ухо.

– Но ненадолго же было, – сказал он и замолчал, лежа на спине в узкой кровати, неудобство которой он только сейчас начал по-настоящему осознавать. – Как ты поместилась? – спросил он.

– Под тобой, – шепнула она.

– Ты хорошая и открытая, – пробормотал он темноте и тонкой полоске света, которую отбрасывала на потолок щель в соседнюю каюту. – Ты свободна от предрассудков и кокетства и ты не боишься. Как ты стала такой?

– Я тренировалась, – сказала она. – Не беспокойся по этому поводу.

– Мне никогда не было так хорошо с кем-то в первый раз. А со мной это было так давно. Было ли мне вообще так хорошо с кем-то.

– Было, – шепнула она.

– Никогда не было так хорошо с самого начала.

– Нужно, чтобы люди не так истерично друг другом интересовались, – шепнула она. – I like you a lot though. Так ты сказал, когда мы стояли наверху на палубе и разговаривали вечером. «Ай лайк ю э лот зоу», – передразнила она его акцент.

– Кажется, для меня это значило больше, чем ты можешь себе представить, – тихо сказал он.

– Ты говоришь так, как будто заранее это написал. Как будто это заранее написал кто-то другой.

– Для меня это как возвращение домой, – сказал он. – Это тоже было написано заранее. Ты для меня возвращение домой. Ты – мое возвращение.

– Так мы говорить не будем, – сказала она. – Это может все испортить, если все продлится достаточно долго.

– Ты – мое возвращение, – повторил он. Он чувствовал себя унесенным прочь, чувствовал, что тело стало легче и медленно парит среди моросящего по коже покоя; и он лежал в темноте, уставившись в потолок, и пока не хотел ни о чем говорить.

– Ты можешь рассказать мне, откуда это возвращение? – спросила она и положила прохладную руку ему на грудь, дотянувшись до плеча.

– Ich hab’ mein’ Sach’ auf Nichts gestellt[119]119
  См. примеч. на с. 85 наст. изд.


[Закрыть], – шепнул он. – Сейчас.

– О чем ты?

– Это слова, которые часто приходили мне в голову много лет. Но я давно забыл, что имел в виду, говоря так. Когда я слушаю тебя, и слышу, что ты думаешь о том, чтобы цепляться за вещи, я понимаю – я знаю, что имею в виду. Во время плавания я все ближе и ближе к этому подбирался.

Она тихо лежала и слушала, не показывая, трогает ли ее то, что он говорит, или совсем ей чуждо. Он продолжал:

– Это единственный для меня способ выразить надежду. За время войны я забыл, как строить ни на чем. Тогда у этого слова, у слова Ничто, был такой темный смысл.

– Я не понимаю тебя, – сказала она.

– Это неважно. И не нужно. Теперь я знаю, откуда возвращаюсь. Один раз наша организация послала меня на разведку в немецкий лагерь смерти в Эстонии, где польских евреев… Не помню, как называлось это место. Мне нужно было доложить о том, что там происходит, и донесение должно было отправиться в Лондон. Оттуда. Иногда, когда это вновь приходит ко мне, мне хочется…

Он замолчал и лежа уставился на тонкий луч желтого света на потолке. Она крепко держала его плечо и ничего не говорила. Потом села и на корточках выбралась через тесную койку на пол.

– Что ты делаешь? – шепотом спросил он.

– Сигарету, – ответила она. – Хочешь тоже?

– С удовольствием.

Он подвинулся к стене и она села на край, положив ногу на ногу. В полутьме он видел черные кудрявые волоски между скрещенных бедер; потом зажглась спичка и свет упал на ее груди с маленькими темными тенями под ними и глубокую черную щелку пупка. Она потушила спичку, и в темноте он улыбнулся тому, что она держала спину так прямо: грудь должна хорошо смотреться, пока закуриваешь.

Он полулежал в кровати, в той же позе, в какой застал Кэтрин, войдя в каюту, и смотрел, как ее кожа освещалась красным и гасла, когда они курили.

– Ты видела, как светилось вчера море? – спросил он и почувствовал, как ледяная вода из глубины, на мгновение подступившая к его прохладной, взволнованной ветром поверхности, отхлынула прочь.

– Это как заглядывать в себя, – сказала она. – Освещение внутри такое ненадежное, там светло, только когда кто-то приходит извне и свечение прорывается внутрь. Я такая – ты, может быть, не такой.

– Я не знаю, какой я теперь, – сказал он. – Не знаю, смогу ли я быть в мире с собой достаточно долго, чтобы выбрать нечто постоянное.

– Я ничего не выбираю, – сказала она. – Сейчас я как люминесценция на поверхности моря, – сказала она и так затянулась сигаретой, что ого-нек осветил ее. – Ты – что-то, что упало в меня и вокруг этого места теперь свет. Это ненадолго, но так хорошо почувствовать, как внутри осветилось.

– Ты – мое возвращение, и ты – целое море огней, – сказал он и тихонько засмеялся ей.

– Прямо сейчас я целое море малюсеньких светящихся одноклеточных, которые буянят. Море огней – образ довольно неоднозначный.

– Кэтрин, – сказал он и положил руку на ее бедро, казавшееся плотным, почти твердым, ко-гда она села скрестив ноги. – Ты?

– Да. Не волнуйся. Я большая девочка и могу о себе позаботиться. Подвинься, – сказала она. – Хочу посмотреть, как светится море.

Он сел на кровать, и она встала на колени, отодвинула занавеску светомаскировки и открыла иллюминатор. Потом выбросила окурок через палубу, в темноту, и так они на коленях стояли рядом и смотрели через иллюминатор на море.

– Сейчас почти ничего не видно, – сказала она. – Только вроде голубоватого дыхания, когда дышишь над поверхностью.

Он покровительственно обвил рукой ее талию, но когда дотронулся до кожи, прохладной от воздуха из иллюминатора, и почувствовал углубление на спине вдоль позвоночника, все стало вдруг серьезным. Он обеими руками развернул Кэтрин к себе и когда встал перед ней на колени, целуя в губы и чувствуя кожей ее соски, держа ее за тонкую талию и медленно проводя пальцами по круглым бедрам, дыхание ее стало прерывистым. Она резко притянула его к себе; потом легла на спину, прижав колени к телу, так что превратилась для него в мехи, полные меда, и теплый нежный мед уже выдавливал пробку, и все было жестко и быстро и глубоко, и они не думали о том, что соседи в каюте рядом могут их услышать.

Потом она сказала:

– Я стала такая сонная. Хочу лечь удобно. Ты посидишь немножко рядом, подержишь меня за руку?

Он сидел рядом с ней и чувствовал, как морской воздух из иллюминатора, опускаясь, дул на них.

– Такой свежий запах, – пробормотала она. – Накрой меня одеялом.

– Начинает пахнуть материком, – сказал он. – Мы скоро доплывем. – Он натянул одеяло ей на плечи и провел тыльной стороной ладони по ее щеке.

– Не смей отпускать руку, пока я не засну.

Пока он сидел рядом с ней, на потолке погасла тонкая полоска пробивавшегося из каюты французов света, а он сидел неподвижно и слушал, как море с плеском проносится под иллюминатором мимо и неторопливо скрипит дерево лестницы. Ему не было холодно, и он сидел не двигаясь, давая чувству покоя пронизывать тело и ощущая, как немного болит раненое колено, и подумал, что заслужил это.

Она уже заснула, и он осторожно освободил пальцы из ее горячей руки, такой маленькой и по-детски липкой в темноте. Он осторожно поднялся и почувствовал под ногами вытертый ковер, и взялся за стул, на котором лежала его одежда, и осторожно оделся в темноте, ни на что не опираясь и не тревожа ее сон. Он опустился на коле-ни, чтобы найти ботинки и спасательный жилет, и тогда почувствовал, как движение судна медленным, мягким, усталым колебанием пронизывает тело.

Он осторожно поднялся, и когда он медленно отвел в сторону занавеску, из коридора на силуэт Кэтрин упал бледной ночной свет. Она покоилась под мягким пледом, словно амфора в песке, и волосы на затылке спадали на подушку, как разлитое черное вино.

Он тихо задвинул занавеску и прошел по коридору, и никого не встретил.

3

В восемь часов доктор Хэлвич вышел из своей каюты. Он дошел до дверей салона, поглядел на свежеубранную нетронутость мебельного гарнитура и утреннее солнце, лежавшее пятнами, белесыми и светящимися. Это помещение излучало невыносимое, упорядоченное одиночество, и он повернулся к нему спиной и пошел по коридору к корме и к лестнице, вниз по лестнице и по коридору, где были каюты его земляков в форме, в темный угол, где находилась его лаборатория. Он отпер дверь, закрыл ее за собой и быстро провел свое ежеутреннее мероприятие, сначала звеня стеклянной пробкой о притертое горлышко, потом бутылками – о тонкое стекло стакана.

– Мне надеть сегодня голубой жакет? – спросила мадам Гогенлебен.

Когда Жан Барель проснулся, он нехотя взглянул в сторону кровати соседа; Бриджли лежал, повернув голову в сторону и подложив под нее мускулистую руку; под одеялом прорисовывалась та комично увеличившаяся к утру часть тела, в многократных, по утрам и вечерам, попытках привлечь нехитрыми уловками к которой свое внимание Барель подозревал своего соседа. Вспотевшие русые волосы прилипли ко лбу.

Секретарь посольства отвечал:

– Зачем спрашивать меня. Пойди к нему в каюту и спроси!

– Не говори так громко, – сказала мадам Гогенлебен. – Наш польский сосед услышит.

– Меня это не касается. Иди и спроси своего поэта! Зачем спрашивать меня! На кого ты пытаешься произвести впечатление?

– Я не могу пойти и спросить его, потому что в каюте он лежит не один, – сказала мадам Гогенлебен. – К большому сожалению, – добавила она. Она стояла, смотрясь в зеркало, и говорила, не поворачиваясь.

– Какая пошлость, – сказал он.

– Моих пошлостей не печатают, – ответила она. – Вот в чем разница.

Тихо открылась дверь и оба ребенка появились в дверном проеме, наблюдая. Они ничего не говорили, просто стояли и ждали.

Кэтрин МакЛоклин проснулась; и когда сон совсем ушел и она вспомнила, то села в кровати, подтянув колени под подбородок и обняв их руками. В каюте ощущался холод, голая спина начинала мерзнуть; она заползла в кровать и думала о том, как утомительно было идти в ванную за теплой водой и смывать произошедшее вечером, и как непросто было сделать это тихо. O, that prone lust should stain so pure a bed[120]120
  И похоть ложе чистое сквернит (У. Шекспир. «Обесчещенная Лукреция». Пер. Е. Бируковой; под ред. А. Смирнова).


[Закрыть], – тихо продекламировала она и улыбнулась сама себе. Я все-таки влюбилась в него; я ему очень нравлюсь. Солнце светило сквозь иллюминатор и светлой овальной рамкой лежало на зеленой дверной занавеске напротив; там она увидела себя, залитую светом, и стала подыскивать что-то, что так же светилось бы влюбленностью. Может быть: I am your wife, if you will marry me; if not I’ll die your maid[121]121
  Твоей женой я стану, если ты меня захочешь взять. А не захочешь – умру твоей рабой (У. Шекспир. «Буря». Пер. М. Донского).


[Закрыть]. Потом она немного полежала, вспоминая одну из своих подруг, всегда напоминавшую ей Миранду. I am a fool to weep at what I am glad of[122]122
  Как глупо: От радости я плачу… (У. Шекспир. «Буря». Пер. М. Донского).


[Закрыть]. Но Миранда точно отличалась постоянством – по крайней мере, это то, чем она запомнилась до сегодняшнего дня; а со мной это только сегодня.

Она отбросила одеяло и поставила ноги на ковер, глядя вниз на грудь. Указательным пальцем потрогала левый сосок, пока его коричневая розовость не стала выпуклой и твердой. Рассеянно играя с ним, вытянула ноги и посмотрела на пальцы. Когда приеду в Америку, посмотрю, хорошо ли будет темно-красный лак.

Господин в серо-коричневом складывал брюки на стул, чтобы они не запачкались, правую брючину поверх левой, и теперь вдевал в них ноги, сначала правую, потом левую.

Томас Леклерк сказал:

– Да, но если бы позавчера был катер и если отправиться напрямки к земле, то сейчас можно было бы уже дома быть.

– Я хотел попасть на корабль до Хьюстона, но не вышло, – сказал Техас.

– Если бы позавчера был катер, можно было бы за ночь добраться до Сент-Джонса и сейчас быть уже дома. А теперь мне пересаживаться на другой корабль и пес знает, когда он будет.

– Тебе все же до дома недалеко, из Галифакса, если мы туда. Но до Техаса оттуда еще ехать до черта.

– Самое хреновое, – сказал Леклерк, – что плывем, похоже, не в Квебек. В город, но в Галифакс.

– Вот бы посудина шла в Нью-Йорк, – сказал Техас. – Я бы хотел как-нибудь попасть в Нью-Йорк с моря.

– Садись на паром со Статен-Айленда, – сказал Леклерк. – Тогда прибудешь в Нью-Йорк по морю.

– Окей, – ответил Техас. – Тоже пойдет. С меня пиво за это дело.

– Как минимум, – ответил Леклерк.

От внимания обоих французских офицеров не ускользнули ухищрения их соседки, и они деликатно обменивались понимающими взглядами.

Банана Джо стоял перед зеркалом и брил свои обширные щеки. Он вспоминал благодарственную речь, произнесенную для него О’Коннором в баре наверху от лица своих английских и канадских сослуживцев. Речь вышла отличная, без излишних изысков; она подводила слушателей к идее о том, что сердце мистера Эзры, широко известного как Банана Джо, столь огромно, что поместилось бы исключительно у него в животе и нигде больше, – и Банана чувствовал себя хорошим парнем, вспоминая ее. Хорошим парнем по сходной цене, потому что особого труда организация сбора не состави-ла. С другой стороны, сам он пожертвовал почти столько же, сколько остальные пассажиры, вместе взятые, а это было немало; но с первой-то стороны – в конце концов он человек с деньгами, которые предстояло получить, сойдя на берег в Канаде. Не так-то просто самому понять, что ты приличный человек, думал он; другое дело, когда столько народу имеет насчет тебя совершенно определенное мнение.

Катька медленно вплетала в косы шелковые ленты. В зеркале она видела свои глаза, и когда наклонилась вперед и зажмурила один, тень от ее головы и плеч заполнила весь зрачок, так что получалось, как будто она заходит в дверь собственного зрачка, наполняя его. Потом она закрыла за собой дверь и пропала в зеркале, так что уже не слышала, как мать зовет:

– Катюшка!

– А можно взять твои сережки сегодня? – спросила одна из девиц из Лондона, та, которая Мэри, у той, которая Энн.

– А зачем?

– Да просто.

– Да, но зачем тебе?

– Потому что говорят, что последний денек на борту.

– Ну говорят, просто чтоб не злился народ.

– Это Джек говорит.

– Ну сама понимаешь, зачем говорит.

– И зачем же?

– Потому что надеется тебя в койку затащить до того, как причалим, время у него поджимает.

– Да, так можно мне взять их?

– Какие? – спросила Энн.

Доктор Хэлвич запер дверь в лабораторию и прошел по коридору, мимо плескания в раковинах и голосов, доносившихся из-за занавесок и звучавших одинаково, потому что знал, что говорившие носят форму; вверх по лестнице на пассажирскую палубу, и вверх по лестнице к бару, и мимо двери в бар на верхнюю палубу. На отдраенных досках лежал солнечный свет. Доктор подошел к мостику, немного постоял у релинга и посмотрел на конвой. Это был самый большой из всех, какие он видел, и после обеда его расформируют. Он знал, каким невероятным выглядит такой маневр, хорошо организованное деление, пока все судна не останутся один на один со своим одиночеством: так, должно быть, приходит смерть. Он зашел в каюту капитана.

– Ты как? – спросил Донован. Он сидел за письменным столом и снизу вверх смотрел на вошедшего доктора.

– Как обычно, – ответил доктор. – Сейчас. Я имею в виду, по утрам.

– Я знаю, чтó ты имеешь в виду.

– Не хуже обычного, – сказал доктор.

– Знаю, знаю. У меня для тебя есть веселая история. Можешь ее рассказать вечером за картами, но не раньше.

– Я что, когда-то про такое рассказывал? – сказал доктор.

– Очень редко, – согласился Донован, – знаю. Помнишь даму, которая лежит в первом номере, с морской болезнью?

– Немного.

– Сегодня вечером придет патрульный катер и заберет ее.

– Такая она важная?

– Да, такая важная. Пока мы были в море, обнаружилось, что она немецкая шпионка. Ее заберут в семь.

– Зачем ее забирать. В Галифаксе же на борт поднимается проверка.

– По правилам военного времени. Да на самом деле не так и бестолково. У нее в багаже может что-нибудь такое быть. Она, может, хорошо плавает. Лучше всего избавиться от ответственности за нее. В порту мы окажемся не раньше половины девятого.

– Как-то раз такое дерьмо случилось. Такое дело было. Я с тех пор много чего повидал, – он осекся.

– Именно. Когда тебе было семнадцать. И все же до сих пор случаются вещи, которых ты не видел. Ты это уже говорил.

– Я говорил? – сказал доктор и первый раз поджал губы.

– Говорил, – ответил капитан, глядя на него.

– Скажи мне кое-что. Как там дела перед противолодочной сетью?[123]123
  Порты союзников под водой закрывались для защиты от немецких подводных лодок стальными сетями – практика, появившаяся еще во время Первой мировой.


[Закрыть] За последнее время что-то было?

– Все спокойно, – ответил капитан. – Несколько недель ничего. Так что обойдется без этого.

– Точно как на участке железной дороги, где случаются аварии. Никакие меры предосторожности не помогают.

– В тот раз ты говорил то же самое.

– Я так говорил? – спросил доктор.

– But keep it under your hat till they’ve got her[124]124
  Но держи язык за зубами, пока ее не заберут (англ.).


[Закрыть].

Доктор молча стоял и размышлял.

– Я ничего не скажу про шпионку, пока на борт не поднимутся и не заберут ее, – сказал он. – А перед гаванью все было тихо?

– Я же сказал, – ответил Донован.

– Знаю, знаю, – сказал доктор. – Я помню.

4

– Да, – рассеянно ответил Боровский, хоть и не слышал, что сказал доктор, но переспрашивать не хотелось. Он слушал дальше:

– Всегда в сумерках. Сбор всегда утром, прямо на рассвете. Не могу вспомнить ни раза, чтобы было по-другому. Но распускают конвои всегда по вечерам; начинает темнеть..

На палубе позади них русская девочка и Техас играли в шаффлборд; другая команда состояла из мадам Гогенлебен и Бриджли, и звонкие голоса обоих резали воздух над досками палубы длинными блестящими ножницами.

– Всегда в сумерках, – говорил доктор. – Перед гаванью Галифакса стоит крупноячеистая противолодочная сеть. Нам туда. Подходишь к вечеру, отделившись от конвоя, в одиночку или с парой других судов. Помните, как в детстве? – Доктор посмотрел на Боровского маленькими зрачками, окруженными красными, как джин с ангостурой, белками.

– Да, – сказал Боровский и ощутил потребность поддерживать беседу бодрее.

– Как захлопывалась калитка, – сказал доктор. – Когда приходишь домой из школы. Когда калитка захлопнулась и никто до тебя не доберется. Так входишь в гавань. Прямо перед калиткой они и устраивают засаду всей сворой; но потом калитка захлопывается. Вы еще молоды, не так это чувствуете. Один человек, для которого это так не пройдет, у нас на борту есть. Ее заберут. – Доктор осекся и стал смотреть на воду.

– Вот как? – спросил Боровский и ждал, не поняв, что собирался сказать доктор.

– Что я сказал? – спросил доктор. – Это ерунда. Забудьте об этом до вечера. Я вам доверяю.

– Это взаимно, – сказал поляк и подумал, что так оно и есть, хотя мысли доктора крошились, разъеденные, как зернистый старый рокфор.

Теперь тот стоял и бормотал что-то ветру, сильно двигая челюстью, но поляк не слышал этого и отвернулся от него, оставив его одного на пути к калитке, которой предстояло за ним захлопнуться.