Текст книги "Конвой"

Автор книги: Торстен Юнссон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Боровский немного последил глазами за игрой на палубе. Он смотрел на неловкие резкие движения русской девочки, ее сильные руки, округлую грудь и по-крестьянски широкие бедра; длинным ляжкам мадам Гогенлебен, которые она дерганно и скованно демонстрировала, разбегаясь и толкая кирпич по шершавой палубе, он также уделил немного внимания. В Кэтрин есть и то, и другое, подумал он, и девически-мягкое, и осознанное. Когда он подумал о ней, то обнаружил, что ее фигура очень далеко. По другую сторону палубы, за широкой поверхностью усеянной силуэтами судов воды лежала земля, осязаемым и темным мазком кисти вдоль горизонта. Утром он виднелся не отчетливей полосы непогоды, надвигающейся по морю; теперь же он с каждым часом все больше приближался, не распадаясь на облака и тьму.

Боровский пошел вперед к лестнице у бара, чтобы спуститься и сразу найти Кэтрин, но когда он собрался обогнуть угол, увидел, как она поднимается по лестнице на корме в обществе Бананы Джо. Он развернулся и пошел к ним, и Кэтрин смотрела на него с той же довольной заговорщицкой улыбкой, как и раньше, когда он встречал ее днем. Когда она подошла ближе, солнце высекло в ее глазах карие искорки. Банана спросил:

– Ну, как думаете, какая жизнь пойдет с завтрашнего дня?

– Едва ли станет лучше, чем в последнее время, – ответил Боровский, но не взглянул на Кэтрин.

– Морские путешествия, – заметил Банана, – имеют ту же природу, что и дополнительные замечания; побережья – это скобки. То, что в них, чаще всего не имеет значения для текста в целом. Трудно сказать, лучше оно или хуже, чем все остальное; просто это что-то другое.

– Это весьма отрадно, – сказала Кэтрин.

– Ну, что думаете о будущем? – спросил Банана. – Война?

– Еще на пять лет, – ответил Боровский. – Цифра приемлемая и круглая, ничего не говорящая. Но многим не удастся ее преодолеть. Ко-гда я слышу, как говорю это, – добавил поляк и посмотрел на своих друзей, – то кажется, что вижу перед собой совершенно определенную улицу в Варшаве. На ней кучи кирпича, а я пробираюсь среди осколков, но никак не могу попасть туда, куда мне нужно.

Банана Джо помедлил секунду и сказал:

– Война в Европе закончится в следующем году. Мистер Еврин доверил мне информацию о данном обстоятельстве. Жертвы Советского Союза не напрасны.

– Будем надеяться, – сказал Боровский. – Но все же мне не нравится тон, которым вы говорите, чего стоит война.

– Steady now[125]125
  Полегче (англ.).


[Закрыть], – сказал Банана. – Не нужно постоянно указывать, что вам во мне не нравится. Я человек очень серьезный; это я уже отмечал. Но для меня скорое окончание войны имеет первостепенную важность. То, как обстоят дела сейчас, экспорту бананов не благоприятствует. К сегодняшнему обеду бананы нам подадут, но это не приведет к сколько-нибудь достойному упоминания улучшению ситуации.

– Мистер Боровский тоже очень серьезный человек, – сказала Кэтрин.

– И как же барышня установили данный весьма очевидный факт? – спросил Банана.

– Он целиком и полностью серьезен, – сказала Кэтрин. – Иногда это весьма похвально.

– Вы подражаете мистеру Эзре, – сказал Боровский. – Теперь вы выражаетесь в точности как он.

– Слышите? – сказала Кэтрин. – Он крайне серьезный наблюдатель.

Она улыбнулась Боровскому, и он ощутил неуверенность и знал, что ей хотелось ее вызвать.

– Когда мы по подсчетам должны быть на месте? – спросил он, чтобы не молчать.

– Это никому не известно, – ответил Банана, – может быть, летом, может быть, следующим, но вероятно, весьма скоро. Капитан наверняка еще не получил приказа о том, когда проходить сеть. Я недавно слышал о конвое, который шел в Галифакс, но его перенаправили в Нью Йорк, когда уже виднелась гавань. Вы бы не предпочли остаться на борту еще пару суток? – спросил он и посмотрел на Боровского со своей обычной улыбкой, только углублявшей морщины от глаз к вискам.

– Так было бы удобнее, чем поездом, – ответил Боровский.

– Значительно удобнее. А вот еще один желающий остаться на борту, – сказал Банана, глядя на приближающегося по палубе Бареля. – Хотя для него это было бы не так уж и удобно.

– Мистер Эзра, – сказала Кэтрин. – Вам очень нравится быть хорошо информированным, но вы не относитесь к людям, способным насладиться имеющимися у них сведениями молча. А это значительно изысканней.

Банана Джо повернулся к ней обеими обширными щеками и посмотрел на нее, глаза его выглядели в свете солнца маленькими и повеселевшими, но ничего не ответил.

– Формулировки мисс МакЛоклин находятся, как мне представляется, под влиянием таковых мистера Эзры, – сказал поляк, – но в этот раз я высоко это ценю.

– Зовите ее Кэтрин, – сказал Банана. – Your time is up[126]126
  Ваше время вышло (англ.).


[Закрыть].

Он повернулся к ним спиной, ушел к углу бара и встал на ветру.

– Как ты, – спросила она и положила ладонь на руку Боровского.

– Слишком много, чтобы я стал об этом говорить, – сказал он.

– Для меня этого как раз достаточно в качестве темы для разговора.

Он стоял, облокотившись на релинг, и смотрел на воду, где корабли незаметно медленно перегруппировывались, продолжая отделяться друг от друга, как на плавно поворачивающемся звездном небе.

– Скажи что-нибудь обо мне, – сказала она.

– You are a sweet girl[127]127
  Ты милая (англ.).


[Закрыть].

– Ты не знаешь языка, – сказала она. – Это мог бы сказать кто угодно.

– Кэтрин, – сказал он. – Если я попытаюсь сказать все, что чувствую… Мне не за что держаться.

– Вчера ты был так разговорчив; а теперь немногословен. Не будь серьезным, Тони, – сказала она. – Сам знаешь – всегда тяжело понять по-настоящему, как все обстоит. Не нужно проверять. Если это что-то, что останется, то это в конце концов обнаружится.

– Кэтрин, – сказал он, – утром, когда я проснулся, то не вполне поверил в то, что вспомнил, но потом во мне появилось что-то необычное, и я понял, что это правда. Но потом оно исчезло.

– Это необычное, оно было необычно приятным или наоборот?

– Приятным, – ответил он.

– Тогда ты наверняка хорошо спал, – сказала она и сверкнула своей быстрой улыбкой, но мягко и тепло взяла его руку.

– Для меня это хорошо, но я не такая серьезная.

– Про себя я не знаю, – сказал Боровский. – Помнишь, я сказал… Заметила что-нибудь? – спросил он вдруг.

– Заметила, что этот юноша из Франции сидит и смотрит на мои коленки. Девушки всегда замечают такие вещи.

– Может статься, – сказал он. – А замечаешь, что мы прибавили скорость?

Они оба стояли и слушали, и чувствовали, что ритм поршней стал энергичнее, чем вялое буханье на девяти узлах, к которому они привыкли за столько дней. Казалось, что вода стала намного быстрее плескать вдоль бортов, и внезапно тени на палубе стали поворачиваться и «Барама» взяла курс вправо и покинула колонну, в которой они шли все время, и медленно поравнялась с «Либерти», шедшим перед ними. Несколько человек из команды стояли на носу и сверху махали «Бараме»: у них на борту, очевидно, не было пассажиров и судно в целом казалось пустым – заброшенным и управляемым извне.

Пока Боровский стоял у релинга и следил взглядом за перестроением, казавшимся таким массивным и значимым, когда оно происходило поблизости, и таким эфемерным, когда касалось судов на большом расстоянии, он размышлял о том, о чем они с Кэтрин говорили, и знал: он не свободен. Ночной пропуск – всего лишь ночной пропуск, а потом нужно явиться повторно. Пока он стоял и думал, сколько ему еще осталось, «Либерти» отстал и оба члена команды на носу перестали обращать на «Бараму» какое бы то ни было внимание. Боровский почувствовал, как палуба слегка наклонилась, когда «Барама» снова сменила курс и пошла наискосок к колонне по правому борту.

– Сейчас мы пройдем между теми двумя кораблями, – сказала Кэтрин. – Пойдем на другую сторону. Пойдем и поговорим с кем-нибудь. Каково бы тебе ни было, ты мог бы проявить немного энтузиазма. – Она посмотрела на него и засмеялась.

– Да, – сказал он, пока они шли через палубу.

– Но я тебя прощаю, – сказала она, – это то, что мне в тебе нравится.

У противоположного релинга стояли в ряд пассажиры. «Барама» выдвинулась из своей старой колонны и приближалась к колонне по правому борту, все еще сохранявшей строй. Она вошла в зазор между старым британским пятитысячетонником и изрядно потрепанным норвежским фрахтовым судном, разрезала линию колонны острым углом и окатила водой нос норвежца. Затем строй разрушился, и море усеяли направляющиеся в гавань суда, все они повернулись к «Бараме» затененной, похожей на щит кормой.

Пока пассажиры наблюдали за перестроением, между Кэтрин и Боровским возник Барель.

– С тем же успехом это могла быть Европа, – сказал он. – Те же контуры, та же чернота, когда они поднимаются из воды. Те же барашки, когда подплываешь к земле. Но над ней светит солнце.

– Вы находите, что это символично? – спросил Боровский, чувствуя раздражение от того, что происходило между ним и девушкой.

– И солнце осветит новую землю, – сказал Барель. – Вы читаете Уолта Уитмена?

– Доводилось иногда.

– Варварство, но все же плодотворное. Здесь вся земля должна быть полна орущих ртов.

– Я слышал, что вся страна полна орущих сержантов, – заметил Боровский.

Барель заморгал, уязвленный вульгарностью; он бросил взгляд на Кэтрин и удостоверился, что она ничего не слышала.

– У меня такое ощущение, – сказал он, – что вы что-то имеете против меня. Я бы с удовольствием пообщался с вами во время путешествия. Я пытался дать вам это понять.

– У меня внутри много такого, с чем я и сам не в состоянии общаться, – сказал Боровский. – В этом моя сложность, мне снова об этом напомнили. – Он говорил громко, ему хотелось, чтобы это услышала Кэтрин.

– Мне безразлично, презираете ли вы меня, – сказал Барель. – Смотрите, к нам приближается маленькая лодка, со стороны суши. Я скажу вам: мне безразлично. Все не могут испытать того же, что и вы. Если вы требуете этого, то совершаете детскую ошибку.

– Я этого не требую, – ответил Боровский и посмотрел на маленькую шлюпку: из-за того, что двигались и она, и «Барама», казалось, что она шла на большой скорости. Волны задирали ей корму, и лодка зарывалась носом и пропахивала белые борозды. – Я не знаю, требую ли чего бы то ни было, кроме того, чтобы меня иногда оставляли в покое; и даже не знаю, правильно ли делаю, требуя этого.

– Теперь я понимаю вас, – сказал Барель. – Иногда вы говорите нечто такое, что я абсолютно вам сопереживаю.

– Поверьте, я ничего против вас не имею, – ответил Боровский. – А если бы имел – с чего бы вам об этом беспокоиться? Нет ничего обыкновеннее в отношениях между людьми, чем равнодушие: как я могу претендовать на то, чтобы вызвать у вас что-либо, кроме безразличия?

– Как это верно, – заметил Банана Джо, возникший у них за спиной. – Подобные притязания имеют лишь молодежь, дамы и актеры. У тех, кто относится одновременно к двум из этих категорий, они наиболее выражены.

– Вы имеете в виду, что я вам безразличен? – спросил молодой поэт Боровского.

– Не говорите правды, – сказал Банана, лицо его казалось широким и варварски ярким рядом с узкими бледными чертами Бареля. – Правду приберегите до того момента, как встретитесь с утра с иммиграционной службой. В военное время в правде они остро нуждаются.

– Много от них неприятностей? – спросила Кэтрин, повернувшись.

– Не для тех, кто чист сердцем, – ответил Банана. – Такие смогут увидеть Америку.

– Мои бумаги в порядке, – сказал Еврин, стоявший и слушавший их.

– Кто бы нахрен сомневался, – сказал Техас. – Но единственный американский гражданин на борту – это я.

– Канада – это не США, – вставил молодой англичанин. – А что происходит, когда иммиграционные офицеры поднимаются на корабль?

– Берут людей за ноги, переворачивают вниз головой и вытряхивают все из карманов, – сказал Банана. – Ножики, веревочки, оловянных солдатиков и прочее, – и посмотрел на Бриджли.

– Точно, – сказал Томас Леклерк.

– Это лодка наверняка встречает нас, – заметила Кэтрин. – У нас уже спускают трап.

Пассажиры толпились у релинга, чтобы посмотреть, как выглядят люди с берега. Шлюпка развернулась, оставив полукруг гладкой волны среди барашков, и подошла со стороны спущенного трапа. По нему быстро поднялись три человека в форме. Нижняя платформа цвета красного дерева окунулась в воду и, блестя, поднялась обратно со стекающей через прямоугольные вырезы водой.

– Это иммиграционная служба? – спросил господин в серо-коричневом.

– Это авангард, – сказал Банана. – Коммандос.

Канадские офицеры в ту же минуту исчезли. Затем они вновь появились вместе с капитаном Донованом и дамой в черном пальто. Она была бледна, но узкие губы ярко алели.

Перед тем как спуститься по трапу, она подняла голову на пассажиров у релинга и скользнула взглядом по их лицам.

– Это еще кто? – спросил молодой англичанин.

– Одна из пассажирок. Та, которая почти не показывалась. Она важная особа и ее отвезут на берег отдельно.

– Это уже черт меня дери как несправедливо, – сказал Техас.

– Никогда не знаешь, – заметил Банана. – Может быть, и справедливо.

– Мне она кажется противной, – сказала Кэтрин.

– Она оказалась в затруднительном положении, – ответил Банана. – Мне она тоже не кажется располагающей.

Шлюпка отчалила, и гулко, как простуженная грудная клетка, замычал мотор; потом они увидели, как рулевой потянул на себя рычаг и шлюпка, стуча, заскользила прочь, на несколько узлов быстрее «Барамы».

Банана Джо вынул из жилетного кармана часы и, размышляя, держал их в руке – тонкая золотая цепочка плавно изгибалась от угла большого пальца к пуговице на жилете.

– Примерно через полтора часа мы должны быть в порту, – сказал он. – Это мой одиннадцатый рейс через Атлантику.

– Мой – первый, – сказал Боровский.

– А мой последний, черт меня дери, – сказал Техас.

– Если бы я мог сказать то же, – сказал долговязый британский офицер. – Я бы с удовольствием оказался в этой шлюпке.

– И я, – сказал Техас.

Шлюпка прыгала перед «Барамой» и становилась все меньше. Теперь впереди была не морская зыбь, а короткие и высокие барашки со стороны суши, наискосок врезавшиеся в рябь и насекавшие ее на запутанные параллелограммы ритмично плещущего и вытянутого, размашистого движения.

Тупым вырезом в береговой линии показался проход в гавань; внезапно телеграф «Барамы» затрещал; и вибрации из машинного отделения начали неспешно пульсировать, так что звук волн, шумевших у бортов судна, стал отчетливей. Внутри у берега лежал широкий пояс воды, казавшийся издалека совершенно гладким.

5

Надежные прочные склоны защищали гавань Галифакса, а ее естественный бассейн протянулся на десять километров вглубь суши. «Бараме» и шести другим судам, отделившимся от шеренги, она открылась глубоким мирным лоном, безопасным и по-вечернему тихим.

Противолодочную сеть они миновали в сумерках; и тихим ходом, с поплескивающим у правого борта насосом, проскользнули по негромко шумящей у носа гладкой воде через пролив слева от острова МакНаб в огромную тишину гавани. На склонах с южной стороны стопками хранились летние облака, а на востоке небо начинало окрашиваться лежащей над землей синевой.

Когда они прошли немного вглубь, острова и пляжи за ними соединились, скользнув, как кулисы при смене декораций, так что проход в гавань исчез из вида. «Барама» шла впереди, и когда загремела якорная цепь, вокруг на набережных зажглись невероятно яркие многочисленные огни. В сумерках они лежали мерцающим на серо-голубом бархате и исчезающим вдалеке ожерельем длиной во многие мили, и для большинства пассажиров «Барамы», проживших четыре года в затемненных городах, светились мирной роскошью, которая жгла изнутри и першила в горле так, что ее приходилось сглатывать. Они добрались до нетронутого континента.

Во время позднего ужина через иллюминаторы им был виден зеленый, как свет газовых ламп, светящийся на чернеющем фоне контур. Пол столовой был неподвижен и ровен; скованные шаги по нему казались чем-то непривычным. Почти все пассажиры оставили спасательные жилеты в каютах. Капитан Донован сказал небольшую речь и не упрекал их.

Когда они поднялись в салон, ясно и отчетливо слышался джаз канадской радиостанции, из репродуктора их обнимала мускулистая, технически выверенная американская сексуальная сентиментальность, напоминавшая Дюка Эллингтона. Впервые через выходящие на прогулочную палубу окна лился свет, расчерчивая в клетку коричневые сумерки под закрепленными на крыше палубы в стальных капсулах лампами. Вода насоса плескала у правого борта. Повсюду на палубе было безветренно, гавань окружали горы.

Боровский прошел дальше, мимо кают и салона; и окна света мелькали на его одежде, как кадры кинопленки. Он спустился по трапу на грузовую палубу, прошел по ее грохочущим, прогибащимся люкам, поднялся на бак[128]128
  Надстройка в носовой части верхней палубы.


[Закрыть] и немного постоял в скошенном остром углу релинга, глядя на воду, такую тихую и гладкую, что от одной капли далеко пошли бы широкие круги. Над всей гаванью стояла тихая умиротворенность, и он почувствовал, что не знает, как нужно вести себя в ней, среди стольких людей, которые не были врагами и не были соратниками, а были чем-то иным.

Он пошел и сел на катушку троса. Музыка из радиоприемника в салоне тихо доносилась и сюда, так что казалось, что сентиментальность в женском голосе, слышимом в отдалении, рассказывает об одиночестве столь же несомненном, каким казалось ему его собственное.

Завтрашний день и высадка представлялись ему вхождением в гигантскую, стремительно вращающуюся систему атомов, преимущественно состоящую из пустоты и промежуточного пространства, но с частицами настолько быстрыми, что создавалось впечатление тесноты; и включение в нее казалось ему броском из вегетативного и органического, возможно, медленно заживляющего состояния плавания в неорганическую физическую спешку, которую представляла собой Америка. Это беспокоило его, но еще его пугали собственная неблагодарность и неготовность. Он только решился повернуться спиной к континенту, где дезорганизованные группы клеток встали на путь пожирания друг друга и процесс так затянулся, что осознанный человек невольно отражал его внутри себя, истязаемый этими разрывами и трещинами, – и теперь готов был ощутить новый страх: нечто, куда он направлялся, представлялось холодным и неорганическим, продуваемым пустотой безразличия, пугая, быть может, не своими истинными размерами, а тем, что частицы казались так малы: субмолекулярно незначительны. Издалека, от салона и людей в нем, он слышал голос певицы, исполнявшей припев, намеренно неровно скользивший вдоль нужной ноты; теперь эта техника обретала для него смысл, совпавший с атональностью, вибрацию которой он чувствовал и в себе самом. I got out of there, пел голос внутри него. I got out of there, but what’s that to me now![129]129
  Я выбрался оттуда, я выбрался, но что мне теперь с того (англ.).


[Закрыть] И эти слова на чужом языке, поднимавшиеся в нем, казались более значимыми, чем что-либо на языке, бывшем его собственным, и он подумал: А сейчас – где ты, мое возвращение? Где она, где она?

Что еще за глупости, спросил он. Ich hab’ mein’ Sach’ auf Nichts gestellt – вот и получил, что хотел. Что ты собирался искать: свою потерянную юность. Осознание того, что великий ветер дует сквозь твои молекулы, и что все – иное, и поэтому – верно. Теперь ту же картину ты прикладываешь к тому, что тебя ждет, и боишься этого.

Это просто тишина на борту, потому что плавание подошло к концу, подумал он. Ты как будто рыболовная снасть: идешь ко дну, как только лодка останавливается. Но в какой момент я потерял то, что было у меня ночью? Он сидел, держа ладонь перед собой, и перевернул ее так, что то, что он держал в руке, беззвучно из нее выпало. Потом он подошел к релингу и стал смотреть на гладкую воду с отражающимся в ней рядом огней гавани.

Со стороны набережной ничего не доноси-лось, ни звука от города, которого было не видно. На расстоянии сотни метров от «Барамы» стоял в темноте большой грузовоз, черная тень над поблескивающей как соли металлов водой, наверху светились два иллюминатора. Они смотрели на него. Будет тяжело спать по ночам в непривычной тишине. В непривычной тишине. В непривычной тишине. Где-то беззвучно происходило медленное, но мощное обесценивание. Это несомненно, подумал он, это банальность, к тому же излишняя. Forget it[130]130
  Забудь (англ.).


[Закрыть], сказал он на другом языке, значившем теперь больше, forget it forget it forget it.

Это язык, на котором мне нужно научиться говорить как на своем, вынудил он себя подумать. Это язык, на котором говорят в мире атомов, куда я сойду утром; все атомы второпях приветствуют друг друга на ходу, когда траектории пересекаются. Ветер из Ничто уносит слова. Ich hab’ mein’ Sach’ auf Nichts gestellt: теперь так и есть: Ничто за тобой, оно разрушено, перед тобой Ничто, насколько тебе известно. Jump, – сказал он. It’s cool. Ain’t that what you’ve been asking for?[131]131
  Прыгай. Это здорово. Разве ты не этого просил? (англ.).


[Закрыть] – попробовал сказать он и улыбнулся, потому что услышал, как это напоминает голос техасского юнца.

Потом он снова сел на катушку троса и стал слушать музыку. Она была жесткой наощупь, но доносилась издалека. Все вокруг него было совершенно неподвижно, и сигарета дымилась тихо, как в помещении, и на вкус была как в помещении. Когда он выпустил дым, его было видно в свете огней гавани.

Музыка в салоне смолкла. Стало совершенно тихо, и он сидел и размышлял, и через какое-то время вновь оказался там, откуда ушел навсегда. Он вспомнил улочку в гетто, напоминавшую Старый Город и поворачивавшую прямо перед тем домом, где он так часто бывал. В лунном свете в тишине-ожидании, стояла мадонна, блестя среди куч кирпичей на другой стороне улицы. Из окна падал лунный свет, он лежал на руинах и вытягивал чернеющие кривые силуэты-лесенки и светил через пустые отверстия окон, и хотя за день руины становились привычны и уже не замечались, в лунном свете они снова становились руинами. Асфальт проезжей части был чисто подметен и, серо-белый, оставался единственным, что выглядело по-летнему; но чтобы добраться до него, нужно было вылезать по хрустящим кучам кирпича. Ничего из того, что они ожидали той ночью, не случилось, и они сидели у окна и ждали, все трое, и говорили немного. По всей Варшаве под сухим хрустом осколков кирпичей лежали тела товарищей; сухой звук ксилофона, как будто стреляли по фарфоровому рококо, тонкий, но пронзительный, потому что проникал через подошвы во все тело постоянно вытаптывавших этот звук людей; мелко и тонко хрустящие под нависающими, крошащимися, как печенье, массивными стенами из армированного бетона, разнесенными бомбардировкой, и среди разбитых парадных построек старого города и обширной нетронутой четырехугольности нацистской тюрьмы; но хрустящие обломки кирпичей всегда напоминали о товарищах, лежащих под ними. Выбираться на улицу из ворот домика на углу нужно было через кучи обломков, и хотя под таким тонким слоем никого не было, во время ходьбы по ним это все равно ощущалось.

Он сидел вместе с обоими стариками у окна с поднятыми шторами – поднятыми, чтобы дом казался брошенным на случай, если кто-то придет проверить, – и смотрел на маленькие кучки кирпичей и чисто подметенный асфальт проезжей части и на большие кучи кирпичей и на поднимавшиеся лесенкой остатки фасада, все еще стоявшего на другой стороне улицы. Мадонна стояла на склоне из битого кирпича и серебристо и серьезно светилась в лунном свете. Ничего не происходило, ни звука свистков и сапог, ни приглушенного полязгивания оружия, всегда различимого, когда приближались, окружая, солдаты; ничего не происходило. Это была его последняя ночь в Вар-шаве. Сидя в тишине, он ощущал под ногами су-хой хруст осколков кирпичей. Столько мертвых, сколько мертвых. Однажды, подумал он, когда я найду покой в той стране, до которой осталась одна ночь, я сяду и вспомню, сколько мертвых я знаю. Много.

На трапе позади раздались шаги, он услышал, что они женские. Она прошла в темноте мимо, не глядя на него, и он не обратил внимания на короткую юбку, и когда она встала у релинга спиной к нему, он тихо спросил:

– Лена, это ты?

И вновь оказался на борту, и умиротворенность гавани окружила его. Он узнал девушку. Она повернула голову и сказала:

– Вот ты где. Я тебя везде искала.

Ее обыденный, как бы сам собой разумеющийся тон показался ему чужим.

– Да? – спросил он.

– Я ходила и везде искала тебя.

– Я был… Есть столько всего, кроме этой гавани. Я был там.

– Зачем? Я вижу, что ты меня избегаешь.

– Если и избегаю, – сказал он, – это несущественно. Столько всего другого.

– А где ты? – спросила она. – Я не знаю, куда ты отправился.

– Я там, где мой дом.

Она подошла и встала перед ним. Он смотрел на ее лицо, белевшее в темноте, но не поднялся.

– Мы не можем ночью быть вместе в моей каюте, – сказала она. – На корабле такая тишина. Мне нужно помнить о своей репутации. – Она тихонько засмеялась. – Тони, – сказала она серьезно. – Не будь так далеко. Приходи ко мне. Потрогай, – сказала она и взяла его за руку. Подняла ее, раздвигая мягкие, прохладные бедра. – Чувствуешь, как это?

Там было тепло и как будто лопнул спелый фрукт, сочащийся сладостью, но это не имело к нему никакого отношения.

Он сказал:

– Да, это ты.

– Ты чувствуешь что-то похожее? – спросила она.

– Это не я, – сказал он. Его теплые влажные пальцы лежали на ее ляжке, как будто на колонне в тени.

– Ты так близко ко мне, – сказал он и когда она пошевелила ногой, почувствовал, как она почти незаметно двигается, теплая, к его указательному пальцу. – Не жди от меня ничего, – сказал он. – Я посидел и вспомнил: все те, кого нет, значат очень много. Садись, – нетерпеливо сказал он. – Рядом со мной хватит места. Здесь довольно удобно. – Он вытащил руку из-под ее юбки и сидел, держа ее на весу, не зная, куда ее деть.

Она села, не ответив, и, чтобы поместиться, наполовину повернулась к нему спиной. Он оперся рукой за смотанный канат, на котором сидел; шершавый на ощупь, серый, полный соленой влаги.

– Из Польши я приехал через Швецию, – сказал он. – В гавани Стокгольма тоже огни вокруг воды, как здесь, хотя и намного меньше. Я не видел огней над водой с того дня.

– То одно, то другое, – сказала она. – Лишь бы уйти от меня.

– Forget it, – сказал он. – Forget it, forget it. Всегда есть что-то, что надо забыть.

– Ты такой издерганный, Тони.

– Я такой, какой есть. Говорю как есть. Я говорю все, как есть. Теперь я с тобой разговариваю. Раньше я этого избегал.

– А недавно. Тогда ты тоже говорил, но это звучало иначе.

– Кэтрин, – сказал он. – Я не знаю, где я. Вот о чем я говорю. Я хочу встретиться с тобой снова, когда будет по-другому.

– Дай мне сигарету, – сказала она.

Огонь осветил ее лоб и уголки глаз, когда она смотрела вниз на сигарету, но рот был закрыт рукой.

Потом бумажная спичка лежала и тлела на палубе, в темноте, которую оставила после себя. И в этой темноте он сказал:

– Нет никого, с кем бы я был так близок, как с тобой; с того момента, как товарищи приказали мне уехать. Теперь я опять это знаю.

– Да, это хорошо, – ответила она. – Теперь мы знаем. – Сигарета разгорелась, и она продолжила: – Я думаю, в Америке будет здорово. А ты?

– Я не знаю.

– Я пойду покупать одежду, – сказала она тоном, от которого он закрылся. – В «Сакс» на Пятой авеню и в «Джей Торп», и к Рассеку. Я читала, я знаю места. Потом пойду в ночной клуб, слушать Фэтса Уоллера[132]132
  Джазовый пианист и композитор.


[Закрыть] и Коулмена Хокинса[133]133
  Джазовый саксофонист.


[Закрыть], в первый же вечер в Нью-Йорке. А ты, куда ты собираешься?

– Я совсем не знаю.

Ее наполовину выкуренная сигарета описала нетерпеливую светящуюся дугу через релинг, и в тишине они услышали, как она зашипела о воду.

– That’s the end of it[134]134
  Вот и всё (англ.).


[Закрыть], – сказала она. – Ты себе не представляешь, как я тебя разочарую, – добавила она и рассмеялась.

– Я чувствую, что очень далеко, – ответил он, ее теплое плечо касалось его в темноте.

– Это неправильное слово, – сказала она. – Ты близко, и в каком-то смысле оскорбителен. И все-таки я не воспринимаю это так. Тони, я не могу сделать, чтобы ты перестал мне нравиться, и теперь мне жаль тебя.

Молчание и тишина вокруг него спрессовались в прозрачный кокон, отражавший ее усилия, и он ждал, что снаружи произойдет что-нибудь, что его разорвет. Он сказал:

– Я не могу ответить тебе ничего, чего бы ты уже не поняла. Ты намного лучше меня знаешь, как у меня обстоят дела.

– All right. Я знаю намного лучше.

Потом они сидели молча и ждали, чтобы вернулось то, что ушло, может быть, не так и далеко, но она не могла найти слов, чтобы снова это выманить.

Через какое-то время позади них на трапе послышались шаги, но уже другие, тяжелая поступь.

Перед ними возник Банана Джо, фигура его вырисовывалась на фоне света огней гавани.

– А вот и дети, – сказал он, и огонек его сигары казался большим в тени лица.

Кэтрин втянула воздух, прежде чем ответить.

– Здесь не просто какие-то там дети, – сказала она. – Здесь Адам и Ева, displaced by the archangel[135]135
  Перемещенные (депортированные) архангелом (англ.).


[Закрыть], Михаил или как там его.

Боровский слушал ее быстрые ответы и не узнавал ее голоса.

– Это был не Михаил, а два херувима самого низшего звена с пылающими мечами, – ответил Банана. – Пустите меня на катушку, – сказал он и сел. – Потом еще побудете одни. Говорят, в задачи Михаила входит особая защита моего народа. Очевидно, последние лет десять он был в отпуске. В Польше его видели, например?

– В последнее время нет, – ответил Боровский, слушая быстро текущие слова.

– Какого доверия к архангелам ни питай, не поможет, – сказал Банана.

– Надежда сама по себе не особо много дает, – сказал Боровский. – Дома, в Польше, у нас ее весной[136]136
  Боровский, очевидно, имеет в виду начавшееся в апреле восстание в Варшавском гетто.


[Закрыть] имелось в избытке, потом произошла инфляция.

Банана внезапно рассмеялся и процитировал:

– Горе тем, которые идут в Египет за помощью, надеются на коней[137]137
  Ис 31:1.


[Закрыть]. Если заменить Египет на Британскую империю, а лошадей на кавалерию, очень подходит к Польше. Кавалерия свое отслужила, и Англии больше не за что держаться. Удивительно, что старикан и в наше время на что-то годится.

– Кто? – спросила Кэтрин воинственно. – Это вы о ком?

– Не о Черчилле, – ответил Банана и засмеялся. – Не о Черчилле, хотя он тоже годится.

– Мистер Эзра имеет в виду одного из своих пророков, – сказал Боровский.

– Он надо мной смеется, а ты что? – спросила Кэтрин. – Никакого покоя не будет, пока не причалим завтра утром.

– Позвольте процитировать кое-что из на-ших древних книг, – сказал Банана. – Не хвались завтрашним днем, потому что не знаешь, что родит тот день[138]138
  Притч 27.


[Закрыть]. Завтрашний день – вещь ненадежная. А на день сегодняшний могу предложить виски, хотя нам придется пить из одной алюминиевой кружки. Мы достаточно дружны для такого?

– Если бы нужно было грести к земле в шлюпке, – заметила Кэтрин, – нам бы пришлось так делать.

– Ну, меня бы с вами не было, – сказал Банана Джо. – Я бы не попал в шлюпку. Я часто об этом размышлял. – Он извлек из внутреннего кармана фляжку, открутил пробку и налил; потом поднес к носу, с шумом понюхал и сказал: – VAT 69, это последняя бутылка. Пей, девочка.