Текст книги "Конвой"

Автор книги: Торстен Юнссон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Синие форменные спины и гражданские шерстяные кофты стояли большим кругом, а на периферии находился сотрудник русской дипмиссии. Кофта на нем была серой. Когда передача закончилась, он обернулся и сияюще улыбнулся поляку, показав крупные широкие зубы, и сказал:

– Гуд. Ю нот синк соу йес? Вэри гуд. Вэри гуд фор филинг оф рашн пипл[12]12
  Искаж. англ. Так не думаете, да? Очень хорошо для… русских. Здесь и далее Юнссон передает сильный акцент Еврина, искажая написание английских слов.


[Закрыть]. Йес?

– Да, новости отличные, – ответил поляк. – I feel very happy about it. Не сомневайтесь, – добавил он.

– I not did mean so[13]13
  Искаж. англ. Я не имел этого в виду.


[Закрыть], – ответил русский и улыбнулся.

Они проследовали к одному из обитых чинцем диванов и сели. МакЛоклин стояла невдалеке, окруженная синими кителями, и давала интервью. Теперь поляк понял, кого напоминала ее улыбка: Барбару Стэнвик, играющую девушек с легкомысленным характером.

– Подумали про наш разговор вчера? – спросил русский. – На палубе. Капитал в Америке и народный капитал в России. Агри, йес?

– Со вчерашнего дня я еще не успел об этом как следует подумать, – сказал поляк, – но раньше я размышлял над этим вопросом, и пока еще не изменил мнение – по крайней мере, пока. Сейчас пока нет.

– Как? Не понимаю?

– Я не изменил мнение, – повторил поляк.

Русский серьезно кивнул и сказал:

– Поговорим вечером, подольше.

– Поговорим, времени у нас предостаточно.

Напротив них сидела жена русского со своим вязанием. Их крепко сбитая светловолосая дочь листала старый номер «Лайфа». Время от вре-мени она поднимала глаза и смотрела вдаль, и тогда казалось, как будто она обращалась внутрь, к своему безупречному широкобедрому здоровью, и проверяла, удовлетворительно ли протекают процессы пубертатного брожения: тихое побулькивание, и через несколько месяцев она будет готова к материнству.

Русский поймал взгляд жены, широко и тепло улыбнулся ей, а потом сказал:

– Она вяжет. Постоянно вяжет. Едем из Лондона в Уэльс на поезде – она вяжет. Плывем из Уэльса в Канаду на корабле – она вяжет. Едем в amerikanskij Sanfranzisko на поезде – она вяжет. Плывем на корабле из Sanfranzisko во Владивосток – она вяжет. Едем из Владивостока на поезде в Москву – она вяжет. Зэт вилл би просто чертовски длинный носок!

Русский рассмеялся веселым детским смехом, так что все в салоне посмотрели на него и улыбнулись; за спиной поляк услышал тропическое хихиканье Бананы Джо. Русская с полусерьезным упреком бросила взгляд на супруга, покраснев от того, что стала предметом привлекшей такое внимание шутки, но потом улыбнулась. Зубы у нее были белоснежные. Она встала и вышла на палубу.

– Командировка превращается в отпуск, – сказал русский, проводив жену взглядом. – Моя фамилия Еврин, – добавил он непосредственно. – Лев Григорьевич Еврин.

– Меня зовут… – начал поляк, но внезапно его прервали.

Жена русского ворвалась с прогулочной палубы, появившись в дверях с криком:

– Podvodnaja lodka! Unterseeboot[14]14
  Подводная лодка (нем.).


[Закрыть]!

Не оборачиваясь, она показывала назад, за дверь, вытянув руку к тому, что она увидела, и в дверном проеме, на фоне белого свечения тумана, ее застывший жест и круглый открытый рот так походили на скульптуру, что многие в салоне минуту сидели совершенно неподвижно и смотрели на нее.

Банана Джо первым потянулся за своим спасательным жилетом. Он наклонился вниз, и все остальные тоже наклонились, как будто играли в какую-то игру.

Русский бросился к жене, волоча по полу синий жилет. Поняв, что та забыла свой на диване, вернулся за ним. Два младших офицера спешили наружу, набросив жилеты. Поляк заметил, что идет не к двери, а к мисс МакЛоклин, которая стояла на лестнице.

Не успел он дойти до нее, как кто-то в форме вернулся в салон.

– Это просто брызгалка на веревке! – крикнул он. – Сохраняйте спокойствие, это просто брызгалка.

Он стоял, оглядываясь вокруг, и видел, как поднятая страхом волна отступает, оставляя небольшие волны в маленьких ветреных озерах; потом повернулся к двери и вышел. Даже светлый горб его жилета криво ухмылялся, глядя на них, а снаружи с палубы, где они с товарищем стояли, оживленные голоса обоих были хорошо слышны в салоне.

Русская оглядывалась, приходя в себя. Она не поняла слов, но поняла, что опасности нет. Теперь все глядели на нее и улыбались ей. Улыбки означали облегчение, – но и то, что все они, приняв участие в ее страхе, отстранялись от него и показывали друг другу, что ошиблась именно она. Было видно, какой беспомощной она себя ощущала перед лицом ситуации, в которой не могла вполне разобраться, пока не останется наедине с супругом. Она повернулась и вышла на палубу. Там она немного постояла, посмотрела и потом снова вернулась, пройдя через салон в коридор по левому борту, где были каюты семейства: все же покраснев до чистого, широкого лба, но двигаясь со всем достоинством крестьянки, остававшимся ее единственной защитой.

Дочь по-прежнему сидела, глядя в «Лайф», и по ее позе и внимательности казалось, что она делает вид, будто она дочь кого-то другого.

– Да, это был всего лишь Писающий мальчик, – сказал мистер Эзра, проходя мимо поляка на палубу.

Они встали у поручня, и русский тоже подошел и посмотрел вниз, на воду.

– Май вайф, she did not see one before[15]15
  Моя жена, она такого раньше не видела (англ.).


[Закрыть], – сообщил он и кивнул вниз на спутник корабля.

– Неудивительно, что она испугалась, – заключил Банана. – Я вчера поговорил с одним машинистом, и он рассказал, как при нем один раз вышло – когда был туман, как сейчас, – что немецкая подлодка всплыла на поверхность прямо посередине конвоя. Адская паника и испуг у обеих сторон, но нацисты как следует напугаться не успели, через несколько минут их протаранило здоровое судно. Сгинули все, так как лодка развалилась пополам и потонула, как кусок свинца. Как два куска.

Эзра показал руками, как будто ломает булочку и кидает оба куска в тарелку с супом, и Еврин одобрительно кивнул.

– Никто не докладывал, что поблизости есть подлодки, – продолжил Эзра, – и было неприятно внезапно осознать, что это говно совсем рядом, говорит машинист. Можно себе представить. Но это странный промах со стороны немцев.

– В войну ничего не идет как надо, – сказал поляк.

– Черт возьми, – ответил Банана, – а в мирное время идет? Тут у войны и мира много общего.

– В Советском Союзе… – начал Еврин, но не смог подобрать слов.

Эзра повернулся к поляку и спросил:

– Вы были в самом пекле? – Большим пальцем он показывал назад, в сторону Европы, покинутой конвоем.

– С самого начала и еще пару месяцев.

– Без перерыва.

– Да.

– Хм. Как там?

– Я был в Польше. Мы с самого начала воевали с немцами как только могли. Дрались изо всех сил.

– Is that so?[16]16
  Разве? (англ.).


[Закрыть] – c сомнением спросил Банана.

– Я говорю исключительно за свое подразделение, – ответил поляк, и в голосе его послышалась какая-то детская гордость.

– Да-да, – ответил мистер Эзра, посмотрев ему в глаза. – Я побывал там на прошлой заварушке, тогда это было обычное дело. Сбросил в армии 38 фунтов, но потом опять набрал. Сколько времени?

– Больше половины десятого.

– Скоро уже выйдет солнце, это не помешает.

И он потрусил по палубе, то поднимавшейся, то опускавшейся на волнах… Еврин в изумлении посмотрел на поляка и потом снова вслед Банане Джо.

– Вэри nice man, – сказал он. – Also вэри фанни.

– The same goes for you[17]17
  И вы тоже (англ.).


[Закрыть], – ответил поляк.

– Я про мистера Эзру, – уточнил русский и показал на Банану.

– Я про обоих, – ответил поляк.

Русский задумчиво глядел на фонтанчик, следовавший за кораблем.

– Жена моя очень испугалась, – сказал он.

– Мы все тоже немного.

– И я, – сказал русский. – Пойду успокою ее.

Поляк заглянул в салон. Тот был почти пуст; девицы МакЛоклин тоже не было видно. Она сбила поляка с толку и ему хотелось с ней поговорить.

Он сделал несколько кругов по прогулочной палубе, ходившей под ногами то вверх, то вниз, и каждый раз, когда он встречал деголлевских офицеров, производились обмен светскими улыбками и уступание дороги в довольно узком проходе между поручнем и стеной салона. Через три круга он остановился, идя вдоль левого борта, и пошел в обратном направлении, чтобы не обременять их, но, когда вышел к правому, оказалось, что те тоже повернули и встретились с ним перед дверью. Тогда французы проскользнули внутрь.

Он сделал еще полкружка по черной палубе и остановился, прислонившись к мокрым стойкам. Туман начал истончаться в густую светлую мглу, и из-под нее проступало солнце, так что диск его становился хорошо виден. Отчетливо чернел силуэт катушки с кабелем, лежавшей на корме.

Снаружи над водой ветер выдувал дыры в пелене тумана: она уже не лежала неподвижно повсюду, а легкими обрывками неслась по ветру.

Внезапно выступила корма судна, шедшего перед «Барамой»: близкая, неожиданно высокая, внизу лежала глубокая тень и хлестали лопасти винтов.

У фальшборта стоял кто-то из команды, выделяясь на серо-белом фоне, и поляк помахал ему. Человек помахал в ответ с этого только что открывшегося дружественного этажа, и пока поляк смотрел на него, солнечный свет пробился через туман и клочья сурика на корпусе запылали, кофта моряка стала ярко-синей. Сверкание солнца отражалось от беспрерывно меняющегося металлического кружева волн.

Поляк постоял еще, чувствуя слабые пока лучи солнца на лице, и перед его уходом соседнее судно стало подтягивать к себе указатель, шедший за «Барамой». Человек сверху у фальшборта ждал, чтобы сделать это.

Поляк поднялся на верхнюю палубу и попробовал сосчитать корабли в конвое. В каждой колонне шло шесть, в этом он был уверен. Но в ширину конвой был очень велик, и в воздухе все еще висела дымка. Тут, наверху, она лежала как широкий голубой выцветший гобелен, узор на котором к краям становился мельче и чаще.

Он уселся на один из посеревших от дождя шезлонгов и закрыл глаза. Он сидел неподвижно и ощущал, как поднимается и опускается палуба. Кожа казалась липкой от соленой воды. Колено ныло, и он вытянул ногу.

Ничего удивительного, что после такого маршброска я выбился из сил, – подумал он, с тяжелым сердцем осознавая, откуда эта мысль, но не понимая, почему она появилась сейчас. Он открыл глаза и внимательно посмотрел на неотполированную палубу с задраенными белой замазкой швами между досок, неухоженную, мокрую и не годящуюся для игры в шаффлборд: скукота, досуха не вытрешь.

Так он сидел и просто давал времени идти. Поначалу он хотел вести в путешествии нечто вроде дневника, но понимал, что цензура методичных наблюдений не оценит – и возможно, настолько сильно, что он попадет в серьезные затруднения; а если с ним что-нибудь случится, он запомнит – если что-то случится вообще. Никакие занятия на борту его не заинтересовали; кроме того, ему, наверное, все еще нужен был отдых.

Он закрыл глаза, но открыл их снова, и там опять оказались недраенная палуба и бесконечная вода, и насколько хватало взгляда в обе стороны – ровно выстроившиеся корабли, двигавшиеся, синхронно пульсируя, к одной цели. Они занимали огромную площадь, но по сравнению с просторами моря она была мала, и тем, кто искал, нелегко было их обнаружить.

4

Капитан Донован стоял спиной к зеркалу на сте-не салона. Он смотрел на пассажиров, занявших в нем все сидячие места и стоявших группками у стен. Те выжидающе и не без тревоги глядели на него, и видели его свежее красное лицо, а в зеркале – отражение затылка с тщательно расчесанными белыми волосами.

– Ladies and gentlemen, – произнес он, и его голос без труда наполнил просторный салон. – Я попросил вас собраться на шлюпочные учения, чтобы теперь, когда мы можем быть достаточно уверены в том, что нам не придется поворачивать в порт отбытия, сказать несколько слов о нашем путешествии. Я не могу раскрывать секретов, могу только сообщить то, что вам уже известно: мы на пути в один из портов Канады. Некоторые дамы уже побывали наверху, на мостике, и спросили, насколько рискованно наше плавание. Я ответил, что не могу высказываться на этот счет, и повторяю это еще раз. Кроме того, правило, согласно которому доступ на командный мостик пассажирам воспрещается, с настоящего момента не имеет исключений.

Взгляд капитана скользил по лицам слушателей, на секунду задержался на Банане Джо, но сохранил прежнюю уверенность. Ситуация, казалось, была говорящему непривычна.

Он продолжал:

– У нас достаточно команды, и кроме того, как уже могли заметить гражданские лица, среди пассажиров также немало квалифицированных моряков. Если что-либо произойдет, нас, таким образом, достаточно много, чтобы позаботиться о гражданских пассажирах и проследить, чтобы все было в порядке. Здесь я вынужден попросить позволения выражаться технически. Сейчас мы идем практически без груза, и за несколькими в высшей степени немногочисленными исключениями дела обстоят так, что негруженому судну необходимо относительно больше времени, что-бы затонуть, даже в случае серьезного попадания. В случае, если случится нечто подобное, дамы и господа располагают временем, чтобы собрать необходимое имущество и теплые вещи и разместиться в спасательных шлюпках. Целесообразно хранить важные вещи в легкодоступном месте, в сумке или ридикюле. К важным вещам я отношу деньги, украшения, паспорт, но не пудреницу, – взгляд капитана задержался на лице МакЛоклин с отеческим одобрением. – Я вынужден потребовать от пассажиров выполнения двух условий. Первое. Спасательные жилеты необходимо иметь при себе в любой ситуации. Команда судна обязана отслеживать каждый случай пренебрежения данным правилом и в случае необходимости делать строгие или же прямо невежливые замечания.

Капитан Донован, очевидно довольный формулировкой, обвел присутствующих требовательным взглядом, и по аудитории пронеслись понимающие смешки согласия. Капитан покашлял и продолжил:

– Второе. Все пассажиры обязаны уметь без промедления найти путь к спасательным шлюпкам в полной темноте. Это мой приказ. – Капитан сделал небольшую паузу. – Кроме того, хотелось бы, чтобы во время шлюпочных учений пассажиры продемонстрировали несколько большую скорость, чем наблюдавшаяся прежде. Бегом, – сказал он, вперив взгляд в сидящих перед ним. – Бегом. Шевелить ногами. Это, в конце концов, полезно для здоровья. В заключение хотелось бы пожелать дамам и господам приятного пребывания на борту. Здесь имеется библиотека, имеется бар, еда, надеюсь, вам нравится. У нас есть запасы, достаточные на восемь недель пути, если потребуется. Это всё, дамы и господа.

Пассажиры встали, когда это сделали присутствующие моряки, а герр Гогенлебен вытянулся по стойке смирно – выпрямленный, очевидно, ощущением, что прямо сейчас, в этот самый момент, он всецело вовлечен в войну союзников против злых сил нацизма и фашизма.

Капитан Донован удалился и в кильватере за ним проследовал судовой врач, но это едва ли кто-то заметил.

– Весьма бодренько, – отметила девица МакЛоклин; она переоделась к учениям и теперь была облачена в черный джемпер и коричневую шерстяную юбку.

Поляк кивнул, а Банана Джо ответил:

– С учетом примерно двенадцати рейсов в год и трех лет по одному маршруту, и каждый раз с некоторым количеством пассажиров, и некоторых природных наклонностей, это, в конечном счете, довольно неплохая речь. Я слышал, что в прошлый раз она была значительно длиннее, но тогда она была далеко не так хороша. Тогда было потоплено несколько кораблей, и аудитория была благодарна и не критична.

– Старикан попытался немного поважничать, – сказал фланелевый британец по фамилии Бриджли.

– Молодой человек, – ответил мистер Эзра, – это был всего лишь парафраз того, что уже было сказано. У старикана ответственная должность, он сознает эту ответственность, и выражает это осознание пусть и не торжественно, но с известной точностью – как эхо тех инструкций, которые некогда получил сам и которым следует. В парафразе сказанного ранее должен содержаться новый взгляд, в противном случае это излишне.

– Ну поговорить-то наверное можно, – отметил фланелевый юноша. – Не настолько же все торжественно.

– Это можно, – благосклонно ответил Эзра, – это можно.

– Не торжественнее, чем в палате лордов, – продолжал юноша.

– Там не страдают от морской болезни, – уточнил Эзра. – Разница значительная.

– А, – ответил юноша. – Пойдем на палубу и поиграем в шаффлборд, – обратился он к Техасу.

– Да, что еще делать? – сказала МакЛоклин.

– В самое ближайшее время – пообедать, – ответил Банана Джо. – Спать. Гулять по палубе. Пить чай и смотреть, как его пьют другие. Считать, сколько сэндвичей швейцарская малышня зашвырнула под диван. Обнаружить, что и сегодня не находишь в себе силы погрузиться в повествование Гиббона о прошлом, как бы ни старался сохранить прежних повадок. Оглядеться вокруг и почувствовать благодарность за то, что в целом общество, в котором оказался, весьме недурно. Пойти в бар и пить виски с кем-нибудь за компанию. Поесть. Играть в карты в салоне. Выпивать с доктором. Пойти и лечь в эту треклятую кровать, слишком узкую. Лежать на спине и размышлять о том о сем. В целом отдаляться от Британских островов и приближаться к американскому континенту.

– Много всего, но звучит довольно однообразно, – заметила МакЛоклин.

Банана Джо сидел, положив ладони с узловатыми пальцами на обширную поверхность ляжек, и смотрел вслед мадам Гогенлебен, выходившей вместе с молодым французом через дверь на палубу.

– Читать романы, – продолжил он. – Переодеваться. Немного флиртовать с нашим другом из Польши, потому что это пойдет ему на пользу. Бояться смерти по ночам. Молодежь подобными весчами интересуется.

– Нам уже пора начинать? – сказал поляк, взглянув на профиль девушки.

– Что? – спросила она. Она посмотрела на него и сказала – Могу вас научить, как называются все 48 штатов[18]18
  Гавайи и Аляска на момент действия романа все еще имеют статус «территорий».


[Закрыть].

– Давайте выйдем и прогуляемся перед ланчем, – ответил он.

Он поднялся, и когда они вышли, Эзра переместился на один из свободных обитых чинцем диванов, вытянулся и закрыл лицо старым номером «Йоркшир Пост».

Он лежал и слышал голоса вокруг себя, но они не говорили ничего интересного, и вместо этого он слушал, как волны ровно шумят у борта судна, и, полежав немного, услышал прибой, и вот на пляж приходят они, их много, вокруг него их ноги, их шепот, они уносят его по песку на большом куске парусины и тащат, раскачивающегося, среди деревьев и криков попугаев. Их было много, они несли его, ничего не говоря, и когда он начал волноваться, то услышал, как с шумом втягивает воздух и вместо этого ощутил движение судна. Он сдвинул газету с лица и сел. Прямо напротив него сидела русская дама и тихо, без удивления глядела на него серыми глазами под чистым лбом, незаметно улыбаясь, пока спицы, поблескивая, продолжали мерно двигаться.

– Я храпел? – спросил он.

Она покачала головой, но он подозревал, что это означало не «нет», а «не понимаю», и он опустил голову на плечо, аккуратно захрапел и потом посмотрел на нее, вопросительно подняв брови. Она несколько раз кивнула, не меняя выражения лица. Потом она опустила глаза на вязание.

Прозвучал гонг, и когда девушка и поляк вместе спустились в столовую, Эзра спросил:

– Ну, как прошло?

– Без улучшений, – ответила девушка. – Он ничего не говорит. Но все равно он мне нравится.

– Мисс МакЛофлин очень мила и очаровательна, – сказал поляк.

– Но недостаточно для того, чтобы ее кавалер запомнил, как произносится ее фамилия, – заметил мистер Эзра. – Это фамилия старинная, и консерваторы произносят ее не «Лофлин», а «Локлин». Я отметил, что в этом вопросе мисс МакЛоклин относится к консерваторам. Такие вещи требуют осознанного внимания; то, что она мила и очаровательна, можно заметить невооруженным взглядом. Суп все-таки отдает Великобританией, – добавил он, поводя носом над тарелкой. – Супы – не самая сильная сторона англичан. Что у вас в Техасе за супы? – спросил он нефтяника.

– У нас есть «Хайнц» и «Кэмпбелл».

– М-м-м-м? – ободряюще продолжил Эзра.

– Все что угодно, просто банку разогреваешь. Пятьдесят сортов, не меньше. Мировая вещь.

– Понимаю, – сказал Эзра.

– Navy blue bean soup вкуснее всего, хотя и типичная Новая Англия. Вкуснятина. Разогрел банку – и готово.

– Несомненно, весьма практично, – ответил Эзра. – В Англии такого, вероятно, не водилось?

– Да нет, водилось, – сказал Техас. – Черт меня побери, если они и его по лендлизу не получили.

– Вот таким вот образом, – подытожил Эзра. – Мне кажется, сенатор от Техаса выражается с не вполне характерной для него объективностью. Вы не находите? – и он вопросительно посмотрел на остальных соседей по столу.

5

Когда поляк после ужина поднялся из столовой в салон, он немного постоял у лестницы, чувствуя, как люди проходят мимо, ему хотелось, чтобы кто-то натолкнулся на него, подошел к нему. В комнате горел свет, шторы светомаскировки были тщательно затянуты. Поляк стоял, не ощущая ничего кожей, словно запаянный в прозрачный пластиковый корпус, жесткие стенки которого не мог сломать изнутри.

На палубу вел шлюз из тяжелых полотнищ, который заключил его, пробиравшегося между ними, в совершенно черную темноту, пахнувшую старой тканью. Потом он оказался среди огромной полутьмы и шума волн.

Ближайшее к «Бараме» судно вырисовывалось в темноте высокой тенью, и когда корпус поднимался и опускался на волнах, оно пульсировало, как медленное сердце на экране рентгеновского аппарата.

Далеко за кормой молочно-белым вырисовывался нос идущего следом судна, разрезающий волны. Другие суда конвоя утонули в темноте, и здесь на корме был только ночной ветер, мглистый и сырой. С подветренной стороны чувствовалась близость освещенного салона, сквозь шум слышались голоса, но на ветру одиночество было полным и холодом проникало в грудь.

Поляк поднялся на верхнюю палубу и сел на скамью возле трубы, где было тепло.

Сложнее всего смириться с тем, думал он, что все это творится в мире так буднично. От иных виденных мною и занимавшихся этим несло подвалом, как от длинных, белых, тянущихся наощупь и быстро растущих, покрытых волосками ростков картофеля в темном влажном помещении, но большинство работавших убийцами в лагере смерти выглядели как обычные люди без особенных убеждений. Они наверняка как-то медлили поначалу, непосредственно перед первым разом или сразу после; но потом это делалось чем-то обычным, становилось способом продолжать жить, повседневностью.

Совершенно в рамках повседневного и наше собственное соучастие, думал он, наше собственное соучастие. Когда-то очень давно, какая-то ответственность, от которой я уклонился. Все должны это признать, за исключением, быть может, лишь нескольких немногих. Я – должен. Не знаю, когда, но тревога говорит мне, что должен. Если бы все взяли на себя ответственность тогда, когда вместо этого уклонились от нее, это не могло бы случиться. Это так мучает тебя только потому, что тебе пришлось это увидеть, думал он; и сидя и слушая сдавленный гул горячего воздуха и дыма, рвущегося вверх через трубу у его уха, слыша издалека передающийся через металл снизу из машинного отделения грохот и чувствуя тепло, идущее из глубокой широкой шахты, он с внезапно вдруг сжавшимся сердцем ощутил, что знает, как тяжело задышал сквозь жар внизу поток обнаженных, скованных вместе, обгоревших и скрученных в муках тел, выкатился в небо и опустился на воду хлопьями пепла.

Он открыл глаза и стряхнул это с себя, взял сигарету и прикурил, прикрыв ее ладонью.

Внезапно рядом с ним возник темный силуэт, и он различил, что это кто-то в форме.

– Никакого открытого света на борту после затемнения, – сказал низкий дружелюбный голос.

– Простите меня, – ответил он. – Я задумался. Я знаю.

– Сигарета – ерунда, – сказал голос. – А вот открытый свет. Когда погода ясная, удивительно, насколько далеко его видно.

– Обещаю не забывать, – послушно сказал он.

– Разрешите присесть? – спросил голос.

– С удовольствием. По правде говоря, мне нужен кто-то, кто заставит меня думать о чем-то другом.

– М-м, – отозвался голос.

Человек сел рядом, и в темноте его присутствие ощущалось легко, придавало уверенность.

– Можно у вас прикурить? – спросил он. – Сделанного не воротишь, теперь не грех и воспользоваться.

Над рукой, взявшей у поляка окурок, осветилось лицо – красное, довольно широкое, чисто выбритое. Поляк его не узнал. Они сидели молча, уперев локти в колени, и слушали воду, и ощущали, как волны меденно переносят центр тяжести их тел вперед и назад.

– Вы из пассажиров? – спросил голос. – Я сейчас тоже. – Выговор у человека был лондонский, немного слышался кокни.

– Вы откомандированы на новое место?

– Да, но буду теперь на суше. Я свое дело большей частью уже сделал.

– Вы там долго были?

– С самого начала, – ответил низкий голос. – Я еще с мирного времени во флоте был, младшим офицером. Под конец с тебя уже хватит.

– У меня такое же чувство, – произнес поляк.

– Да так и есть. Под конец уже ничего особо не остается. Так много с кем случилось. Но частенько бывает и так, что ничего не берет. Сам я уже староват, – сказал голос с пониманием. – Меня зовут О’Коннор, Джон О’Коннор.

– Мое имя несколько более затруднительно, хотя в Польше встречаются и похуже. Антоний Боровский.

Говорить с обладателем этого низкого голоса было легко.

– Ну это не так страшно, – ответил О’Коннор, – хотя имена попадаются дурацкие. Как только выбираешься из Англии. В Гдыне я не бывал, но как-то раз мы заходили в Таллин, это оттуда недалеко. Там много старинного и занятного. Десять лет тому назад дело было, а кое-где в витринах виднелись портреты Гитлера.

– Вероятно, в основном у тамошних немцев. Там есть немецкое меньшинство, и оно не так уж малочисленно.

– Но оно сокращается, – заметил О’Коннор.

– У нас в Польше тоже были его портреты, в последнее время.

– Представляю себе, – сказал О’Коннор. – Тогда в Таллине, в тот год, я впервые увидел, как народ стоит и пялится на его лицо, как будто в нем что-то есть – в основном бабы, конечно. Потом-то оно для большинства стало много чего значить, но в другом смысле. Но тогда! Наш Мосли лучше смотрится, да и то не особо для взрослого мужика. Представьте, народ стоял и пялился на него, как будто там есть что-то особенное, и это в то время, до того, как у него появилось до дури танков, бомбардировщиков и подлодок. Через пятьдесят лет ни одному человеку будет этого не понять.

– Будем на это надеяться, – ответил Боровский.

К разговору подступили волны и смыли его. Потом О’Коннор сказал:

– С погодой в этот раз повезло. Туман – это хорошо, только если эти черти уже не почуяли конвой, тогда это уже неприятно, чувствуешь, что не в состоянии что-то с этим поделать, и так оно и есть. Остается только ждать торпед. Если есть пассажиры, их приходится держать на палубе, ждать у шлюпок, их надо кормить, препаршивое дело. Умеренное волнение – это тоже хорошо. Самолетам намного легче их заметить, если волнение не сильное.

– Я не видел никаких самолетов.

– Их не видно. Смысл не в том, чтобы их было видно. Они барражируют над морем перед конвоем, полукругом, и держатся в пятидесяти, в ста милях от нас. Самолеты не видны, и черт его знает, есть ли они.

Поляк понимающе улыбнулся.

– Так всегда бывает, – сказал он. – В Польше тоже. Бесконечные самолеты с той стороны и наши, про которые говорят, но их никто не видел.

– Ай, во время блица[19]19
  Здесь и далее «блицем» герои называют воздушные налеты гитлеровской Германии на Великобританию, так называемый Лондонский блиц.


[Закрыть], – сказал О’Коннор. – мы свои довольно часто видели.

– Это правда, но в общем и целом.

– И становится лучше и лучше. Хотя сейчас их довольно сильно не хватает для такого патрулирования. На этом маршруте у нас будет отрезок примерно в пятьсот миль, куда не долетают самолеты с суши. Его нам придется пройти в одиночку, по крайней мере эту часть, потому что не хватает авианосцев; но вам необязательно знать, какой это кусок. Однако большой роли это не играет, потому что практически весь этот конвой, похо-же, идет налегке, а немцы концентрируются на нагруженных конвоях, которые идут в обратную сторону. В остальном этим летом было довольно спокойно.

– Я слышал, да, – ответил поляк.

Две тени проскользнули мимо них в темноте и внезапно перешли на шепот, заметив, что наверху есть кто-то еще. Они растворились во тьме на баке, потом хлопнул дверью ветер.

– Одна – это дамочка была, – сказал О’Коннор.

Боровский узнал жену швейцарского дипломата, но ничего не сказал. Они сидели молча, и поляку казалось, что круг разбавленной темноты вокруг них был единственным просветом в огромном черном космосе из воздуха и воды. Только вибрации судна соединяли их с небольшим континентом света, разговоров и труда, несущего их вперед. Поляк сознательно отталкивал от себя это ощущение, но когда в возникшей тишине он попытался полностью отделиться, его подхватила вырвавшаяся из-под носа судна волна и забросила обратно, оставив рядом с товарищем.

– Надеюсь, это мой последний военный рейс, – сказал О’Коннор.

– А мой первый и, надеюсь, последний.

– Я уже подрывался два раза торпедами. Один раз в Ла Манше, я вместе со всеми попал в шлюпку, это ерунда была. Один раз перед Гибралтаром. Тогда целый крейсер разлетелся к чертовой матери. У меня были ожоги, от пара; я мало что помню, в основном, что ожоги стали давать о себе знать и я удивился, что их так много. С этим я долго провалялся. Потом доктора сказали, что я подвыдохся совсем. Не физически, сила и рост прежние, а похоже на то, что называется battle fatigue[20]20
  Боевое истощение (англ.).


[Закрыть]. Я и правда от этого устал, это правда.

Сквозь звук его голоса доносился плеск волн. Он продолжал:

– Для повседневного использования вполне all right, но если дойдет до дела, на меня нельзя положиться. Странно это осознавать.

Вода и темнота; поляку нечего было ответить.

– Мне нужно рассказать, – сказал О’Коннор. – Дело не только в службе. Я был женат, жил в Хэмпстеде. Нас там разбомбили, сразу как я первый раз вышел в море. Мы очень неплохо жили, домик и сад, и девочка это очень тяжело перенесла. Она меня сильно моложе, но характер жесткий. Когда я вернулся, заметил, что она ходила и злилась, а я не понимал, уйма народа ведь так же пострадала. Она переживала, как будто это специально прицеливались. Потом я опять уехал, дома только пару дней провел, и нам, собственно, вместе было делать особо нечего. Потом я приехал домой второй раз, это после взрыва гибралтарского, и когда я приехал, то пошел искать адрес, который она указала в последнем письме, довольно давно. Дома уже не было, целиком разнесло. Я остановился и оторопел, потому что, ясное дело, думал, что она умерла, но в конце концов нашел одну женщину, та жила поблизости и знала жену. Рассказала, что она была внизу, в метро, когда это случилось. Потом ее не видели. Я стоял с сумкой и делать было нечего, кроме как отправиться обратно в часть. Поезда до утра не было и мне некуда было пойти, и я ходил и размышлял, и думал то одно, то другое. Когда добрался до места, меня ждало письмо, она писала, что все кончено. Со мной не везет, писала она.