Текст книги "Конвой"

Автор книги: Торстен Юнссон

Когда выдавалась хорошая погода, на верхней палубе играли в шаффлборд: м-р Эзра, м-р Бриджли и г-н Гогенлебен показали себя ловчее прочих гражданских пассажиров, а среди дам приз достался мисс Еврин, хотя ее неловкие девчачьи движения во время игры и не представляли собой выдающегося зрелища.

Когда погода была скверной, сидели в салоне, беседуя и читая преимущественно старые американские журналы, полученные на борту в последний раз, когда «Барама» в конце мая вышла из Монреаля.

Ничего не происходило, и плавание стало все больше напоминать обычный рейс через Атлантику. Те, кто покинули Англию уставшими, начали высыпаться. Те, кому наскучили будни на суше, скучали и на борту. Несколько пассажиров «Барамы» относились к иной категории и всецело отдались интересу к путешествию и попутчикам. И наконец, несколько человек заскучали бы, если бы уже в начале путешествия не столкнулись с некоторыми осложнениями, не имевшими ничего общего с военным временем, однако маленькие сигналы и короткие мгновения казались решающими.

Новости по радио с каждый днем становилось слышно все хуже и хуже, но было очевидно, что сообщения русских о сокрушительных танковых ударах под Орлом, Курском и Белгородом – не преувеличения. Вечером накануне дня, когда конвой взял у Гренландии курс на юг, в новостях рассказали о высадке на Сицилию на протяжении 160 километров береговой линии. Американские и британские силы в Тунисе вместе с канадскими элитными подразделениями, переброшенными из Англии, после жестоких столкновений с береговой охраной заняли несколько опорных пунктов. Утром в воскресенье они распределились и на значительной территории острова вспыхнули ожесточенные сухопутные бои. Непрерывным потоком шла высадка войск, артиллерии и боеприпасов. Больше тысячи самолетов союзников постоянно осуществля-ли налеты на позиции стран Оси. На борту было несколько канадских военных, которые оказались бы там же, если бы обстоятельства сложились иначе. Они целыми днями просиживали у радиоприемника, разбирая шипящие и мычащие репортажи.

За несколько дней до этого пассажиры видели айсберг. День стоял довольно туманный, но было понятно, что появилось с ними рядом – по тому, как конвой снизил свою обычную скорость до примерно четырех узлов, не больше, и по тому, что на пару часов в воздухе стало намного холоднее, почти как в конце зимы.

Вода выглядела спокойной и металлически-серой, и из-за плотной дымки море приобрело светлый полированный блеск, походивший в медленной мертвой зыби на алюминиевый. Айсберг вплыл в конвой, он выглядел маленьким, серым и хрупким, плывя между двух колонн в обратном направлении. Но когда он очень медленно перевернулся в воде, стало видно, как он громаден и тверд. Он тяжко опрокинулся в море, оставив глубокие водовороты далеко от видимого глазу ледяного островка, а из воды поднялся грозный и твердый синий лед.

Пассажиры, стоявшие у релинга, вырезанные из тумана темным контуром, наклонясь вперед, смотрели на него. Он долго был виден, но потом ускользнул так далеко за корму, что силуэт потонул в дымке. К ночи в воздухе снова потеплело. Теперь они были на пути на юг.

Сегодня такой же вечер, прошло несколько недель. Трава высохла на июльской жаре и во дворе кажется днем почти изжелта-белой, а в свете керосиновой лампы, падающем по вечерам из окна, под которым я пишу и который наверняка хорошо заметен с моря, она бледно-серая, как луна. Круглые сутки морской ветер несет над островом прохладную и соленую влагу, волны накатывают на наш beach и спадают. Днем и ночью я слышу дыхание воды; то же самое море, что поднимало и опускало «Бараму» в течение девятнадцати дней, которые я провел на борту два года назад.

У меня нет здесь соседей кроме Теда, которого я знаю не особенно хорошо, но я давно знаком с его живописью, и от этого он чуть-чуть больше знаком мне, чем остальные. Паренек, три раза в неделю приезжающий на машине из магазина, широким быстрым разворотом через мой двор, резко тормозя, – Эдди, к нему я тоже довольно сильно привязался. Он так по-американски непредвзят; он принимает как должное то, что мы, оба являясь людьми, имеем нечто общее, и поэтому неизбежно и то, что найдется что-то общее с ним. В остальном я довольно одинок, но меня это не тяготит; это приносит мне удовлетворение. Это состояние не тяжкой неизменности, а временной уютной затененности.

Большую часть своего времени я провожу за письменным столом. Но до полудня я каждый день спускаюсь к пляжу и пару часов лежу на солнце и читаю. С обеих сторон от меня пляж, который почти не беспокоят купальщики, мягко выгибающийся к краям и продолжающийся за ними, на этой стороне острова немного народу, а те, кто есть, никогда не заговаривают и не зовут на коктейль до полудня, в этом смысле американцы ведут себя здесь, как европейцы. По вечерам я спускаюсь к дороге забрать почту, в жестяном ящике у дороги она чаще всего находится. Это «Таймс» и иногда письмо от моих друзей в Нью-Йорке – большей частью американцев, с удовлетворением констатирую я, потому что знаю, как тяжело бывает иммигрантам, когда они ищут своих.

По вечерам, когда я спускаюсь к почтовому ящику, темнота очень плотно лежит над вересковыми зарослями и из высоких кочек травы резко скрежещут цикады и затихают, когда к ним приближаешься. У меня с собой фонарик, иногда я пытаюсь посветить под углом в тра-ву, чтобы увидеть какого-нибудь особенно хриплого и визгливого Сигети [75]75
  Очевидно, имеется в виду скрипач венгерского происхождения Йожеф Сигети.


[Закрыть] ; но эти музыканты анонимны. Почти каждый вечер на западном горизонте происходит какой-то фейерверк и каждую ночь над островом в строгом порядке летят самолеты. Теперь они больше не пугают меня, как случилось в первую ночь здесь.

Вечерами, спускаясь за письмами, я обыкновенно ощущаю лень и тепло в висках; перед ужином я выпил пару мартини по методу, с которым меня познакомил и который так горячо рекомендовал мистер Эзра во время нашего совместного пребывания на борту «Барамы». Мартини облегчают приготовление пищи, которое в противном случае не слишком меня привлекает. Обычно я немного сижу у дороги и размышляю, перед тем как пойти домой, не у самой обочины, потому что очень неуютно, когда свет фар бьет в лицо, если из-за поворота за почтовым ящиком появляются автомобили, а еще потому, что другие гостящие летом на острове никогда не сидят у обочины, задумавшись, и возможно, если заметят тебя, остановятся и спросят, не нужно ли немного подвезти. Так я сижу и смотрю вверх, на звезды, названий которых не знаю, и чувствую, как ветер из тех мест, где движутся звезды, дует мне на виски. Слышно, как затихает прибой, далеко и слабо, а когда поднимается ветер и волны тяжело накатываются на берег, это похоже на медленные, слабо вибрирующие удары по большим листам металла из кузницы где-то вдалеке.

Потом я иду домой с толстым коричневым свертком «Таймс» подмышкой и письмами, если они есть, в кармане. Передо мной лежит дорога, бледно различимая на расстоянии нескольких метров и пропадающая затем в темноте, цикады по-прежнему на своих местах среди кочек. Я прохожу мимо окна Теда, и оттуда падает свет, почти слепящий, когда идешь в темноте; но внутри, наверное, ходит его жена во всей своей индейской наготе, и будет утомительно слушать беспокойную беготню за одеждой за сетчатой дверью, и смешно стоять снаружи в тени и поворачиваться спиной и поднимать голову, глядя на звезды. Поэтому я прохожу мимо; и вслед за изгибами дороги созвездия медленно отворачиваются от меня и так же медленно поворачиваются обратно ко мне. Потом я переваливаю через горку и вижу высокий узкий дом и свет керосиновой лампы, падающий через кухонную дверь из моего кабинета и буро стоящий перед окном кухни, почти пылая обжитостью. Высокая трава касается моих ног, когда я оставляю хрустящий гравием серый ковер дороги и вхожу на кочковатый двор, и так я становлюсь одинок полностью и на этот вечер прощаюсь с возможностью с кем-либо поговорить.

После того как я войду, и дверь из сетки с металлическим грохотом захлопнется за мной, я, наверное, немного просмотрю написанное за день. Возможно, я приготовлю грог и потом сяду с карандашом и бумагой и сделаю некоторые заметки, вроде тех, которые пишу сейчас; и немного поразмышляю, чем продолжу завтра, когда вставлю лист в пишущую машинку.

Я думаю, многое из того, что я пишу, – в точности так, как было; а другое стало яснее и однозначнее, чем казалось тогда. Я вижу себя самого: как я перемещаюсь среди людей, о которых, возможно, знаю меньше, чем воображаю; еще я вижу свой собственный контур. Отчетливее всего я вижу, как избегаю многого существенного; и мне представляется, что то во мне, что избегает, – это как раз то, что делает меня выжившим.

И я снимаю летние дни, как снимают одежду, которую не помнишь, как надевал. Иногда обнаруживается, что новая кожа выросла на местах, которые были слишком хрупки и изранены, чтобы осмелиться подумать, что под ними. Цикады всю ночь торчат под окном и ни о чем не подозревают. Когда я слышу, что приближается эскадрилья, я выхожу на крыльцо и слежу взглядом, как красные и зеленые точки превращаются в фонари и как загораются белые и как виднеются крылья, тонкими, стремительно мчащимися облаками. Они всегда пролетают над островом ночью, и я их не боюсь.

После того как я постою немного снаружи и посмотрю, как прямо под звездами пролетают самолеты и моторы стихают, всегда слышен ветер, и я вижу, как выступают из темноты мягкие пышные кроны соснового бора. Я стою неподвижно, прислушиваясь к ощущениям, и замечаю, как мое дыхание и пульс, хотя они и быстрее, резонируют с медленным дыханием прибоя. Я слышу легкий шорох волн, скользящих вверх по склону песчаного пляжа; но как они скользят обратно, мне не слышно. Ветер проводит большой, легкой, теплой ночной рукой по кронам сосен.

Я вхожу и тщательно закрываю за собой дверь, и когда оказываюсь внутри, чувствую улыбку, сразу появляющуюся у меня на лице.

Наверху, в спальне, по-летнему влажно и прохладно, и через открытые окна большая кровать и прохладная простыня пропитались запахом соленой воды.

Утром он исчезнет и через опущенные жалюзи ворвется летнее тепло, шумное и немного пыльное.

Издалека доносятся голоса и несколько человек спускаются к пляжу. Когда я стою у окна и поднимаю жалюзи, луга и заросли вереска по-летнему высушены, приехала большая ярко-красная косилка, работающая на нефти, и ласточки хлопают крыльями, падают и поднимаются, как быстрые целеустремленные бабочки. Под небом мягко шевелится зелень соснового бора. Ветер, играя, дует на почти белую луговую траву.

Мартас-Винъярд, 10 июля 1945 года

~

1

– Now look here[76]76
  Посмотрите-ка (англ.).


[Закрыть], – сказал Банана Джо бармену, – вы торопитесь, Джон, или мы успеем немного поговорить серьезно?

– Немного успеем, – ответил бармен.

– Это дело важное, – сказал Банана, – для вас, зарабатывающего хлеб насущный слушаньем, для меня как потребителя. Мы на борту уже больше одиннадцати суток. Из Ирландского моря мы добрались куда-то к югу от Гренландии, если не ошибаюсь, и теперь, кажется, на пути к Ньюфаундленду.

– Я знаю маршрут – и этот, и второй. Это мой тридцать четвертый рейс, – сказал Джон.

– All right, John: тогда вы должны знать, что экипаж и пассажиры на корабле вроде «Барамы» по-настоящему сближаются за те три недели, которые длится путешествие.

– Пока больше двадцати дней не выходило, – ответил Джон.

– Двадцати дней, Джон – за это время успевают завязаться многие узы, возникнуть симпатии, оказаться спрятанными антипатии. Души на борту сплавляются в одну большую душу судна.

– Мистер Эзра, – сказал бармен, – мне нужно позаботиться о других заказах.

– Вне всякого сомнения, – ответил Банана. – Но сейчас речь о деле, имеющем большое, принципиальное значение. Насколько я мог видеть, все на борту внесли тот или иной вклад в это всеобщее единение. Everybody, John, except you![77]77
  Все, кроме вас, Джон! (англ.).


[Закрыть] Единственное, что стояло на пути создания полной гармонии на борту, – ваши мартини. Говорю уже в двенадцатый раз: мартини не должны быть цвета мочи, они должны быть золотистыми. Заберите эти три бокала, зайдите за свою занавеску и выпейте то, что в них, – по секрету и за мой счет. Будет противно, но захмелеть можно. Потом возвращайтесь с четырьмя мартини удовлетворительного уровня. Господа считают, что это звучит как надо? – обернулся он к троим своим соседям по столу.

– Вондерфул, – прокомментровал Еврин. – Ю вери фонни мэн. Вай ю нот гоу Россия, I mean Раша. Вей лайк фонни мэн[78]78
  Вы очень веселый человек. Почему бы вам не поехать в Россию? Они любят веселых людей (искаж. англ.).


[Закрыть].

– I like my niggers too much[79]79
  Слишком люблю своих нигеров (англ.).


[Закрыть], – ответил Банана и с вызовом взглянул на русского. – Поэтому пока что собираюсь остаться на Ямайке.

– А вот в России как: нет расовых предрассудков, – сообщил Еврин. – Все – товарищи, никаких нигеров.

– Я уже говорил, – сказал поляк. – Я не могу…

– Это понятно, – сказал Банана. – Я слишком стар, чтобы менять взгляды. Более того, я слишком стар, чтобы помалкивать насчет своих, неправильных.

– Надеюсь, на Ямайке есть молодежь, похо-жая на вас во многом, но не во всем, – сказал Боровский.

– В некотором смысле они больше похожи на мистера Смита, чем на меня, – сказал Банана. – Вы сегодня тоже хорошо прогулялись? – спросил он у Техаса.

– She’s a tough dame[80]80
  Она дама боевая (англ.).


[Закрыть], – сказал Смит, выглядевший довольным. – В Техасе она будет на своем месте.

– Собираетесь ее похитить? – спросил Банана.

– Она же журналистка. Будет писать про Америку. Как про нее писать, не доехав до Техаса? А я не потрачусь на билет.

– Вы тоже собираетесь в Техас? – улыбнулся поляку Банана.

– Едва ли, – ответил Боровский.

– I probably go Texas, – сообщил Еврин. – Ехать Нью-Йорк – Сан-Франциско через Техас йес?

– Jeezuz Christ, you said it brother[81]81
  Иисусе, вот ты и согласился, брат (англ.).


[Закрыть], – сказал Техас и похлопал его по спине. – А вот и выпивка.

– Эти должны вас устроить, – сказал Джон.

Он поставил хрупко звякнувшие стаканы на каменную столешницу, они были бледными, запотевшими и такими полными, что когда «Барама» кренилась, через край переливалось. Перед барной занавеской начинали погремывать стаканами, и Джон стремительно исчез, чтобы взять ситуацию под контроль.

За соседним столом сидели тренер по гимнастике О’Коннор, долговязый младший лейтенант-англичанин и еще пара младших офицеров, и пили пиво. Младший лейтенант сидел и читал каталог универмага из Квебека, показывая пальцем:

– Ботинки дешевые, – сказал он.

– Не такие уж на самом-то деле и дешевые, – ответил другой. – Не такие уж они чертовски дешевые, как приплывешь и начнешь по магазинам ходить. Но это ботинки.

– У меня длинный список, жена нацарапала, – сказал младший лейтенант. – Теперь главное, чтобы денег хватило.

– Деньги у меня есть, покупать не для кого, – сказал О’Коннор.

– Ну покупать же можно и для себя, – сказал один из офицеров.

– Я здесь останусь, так что не к спеху.

– Хорошо тебе, – сказал младший лейтенант. – Мне в море плохо. Мне плохо от этой чертовой войны на море.

– Да, мне-то хорошо, – сказал О’Коннор. – Мне хорошо в море, но мне надо на сушу. Мне хорошо в Англии, но мне надо в Канаду. Хорошо-то как!

– Ты свое дело сделал, – сказал один из офицеров. – You can take it easy[82]82
  Можешь относиться к этому проще (англ.).


[Закрыть].

– Hell, let’s not talk about it[83]83
  К черту, не будем об этом. Давайте еще по пиву (англ.).


[Закрыть], – сказал О’Коннор. – Let’s have another beer.

– Просто черт знает сколько всего можно купить в Канаде, – сказал младший лейтенант и снова погрузился в каталог.

– Есть там черные шелковые трусики? – спросил один из офицеров. – Привезу своей девушке.

Доктор сидел за столом один и читал журнал. Он был занят поглощением предпоследнего напитка перед едой, и теперь посмотрел на часы, допил стакан и кивнул бармену.

У темного столика в углу сидел молодой французский поэт и оглядывался. Он убрал со лба светлые волосы, поднялся и направился прямо к мадам Гогенлебен, сидевшей в одиночестве.

– Позволит ли мадам, чтобы я ненадолго присел рядом, – сказал он.

– Муж уже поднимается, – ответила она. – Он вот-вот придет.

– Позволит ли мадам составить ей компанию, пока он не придет, – сказал Барель.

Она кивнула.

– Могу ли я предложить мадам что-нибудь выпить, – сказал он.

– Не подходи ко мне, – сказала она тихо.

Он смотрел на ее широкий бледный лоб, на тонкий нос и на рот, по ночам больно кусавший его губы, и говорил:

– Как мадам находит путешествие. Как поживают дети. Кажется, они замечательно справляются с трудностями. Легли ли они уже спать.

– Не подходи ко мне, – сказала она тихо. – Я чувствую тебя всем телом. Эрнст заметит по мне, когда придет.

Она подняла глаза на бармена, который внезапно оказался у их столика.

– Чем мне будет позволено угостить мадам? – спросил Барель. – Шерри?

– Да, – ответила она. – Благодарю. Они действительно душки и с ними легко, – сказала она, положив ладонь на холодную каменную столешницу, и почувствовала на ней его взгляд.

– Мне просто пива, – сказал ньюфаундлендец Леклерк.

– Мне тоже, – сказал молчаливый господин в серо-коричневом.

– Oh I say, – сказал молодой фланелевый британец, – be a sport[84]84
  Да в самом деле, будьте повеселее (англ.).


[Закрыть]. Выпейте со мной виски.

– Просто пива, – сказал Леклерк.

– Мне тоже.

– Теперь останетесь на Ньюфаундленде, когда приедете обратно? – спросил британец.

– Ньюфаундленд, – ответил Леклерк. – Примерно рифмуется с hand.

– Нюфонленд, – отметил господин в серо-коричневом. – Я запомню.

– Но вы останетесь? – спросил фланелевый.

– Вероятно.

– Что там за будущее? Разве это не доминион[85]85
  В 1934 г. Ньюфаундленд пришел к настолько глубокому экономическому кризису, что вернулся в статус британской колонии, и только в 1948 г. на референдуме победили сторонники присоединения к Канаде.


[Закрыть], где дела обстоят совсем неважно?

– Это не доминион, – ответил Леклерк. – Уже некоторое время как не он, но тогда вы еще ходили в школу и газет не читали.

– Я редко читаю газеты, – сообщил англичанин.

– Как это было? – спросил господин в серо-коричневом.

– В стране, или чем бы это ни было, стоял туман, – сказал Леклерк. – Потом разъяснилось, и мы обнаружили, как плохи наши дела. Threw in the sponge[86]86
  Признали, что проиграли (англ.).


[Закрыть].

Господин в серо-коричневом поцокал языком.

– Вам лучше с нами, – сказал фланелевый.

– Так же холодно, такой же туман, столько же леса, – сказал Леклерк. – Такая же херня. Но мне хорошо.

– Это наверняка мужественное занятие, закаляет, – сказал молодой британец.

– You have another whiskey and you feel even more sure about that[87]87
  Выпьешь еще виски и еще сильнее будешь в этом уверен (англ.).


[Закрыть], – сказал Леклерк.

– Oh, I say, – ответил британец.

Два французских морских офицера сидели за маленьким столиком и пили каждый свой «Дюбонне». Оба сидели, положив ногу на ногу, в блестящих черных ботинках и тщательно выглаженных темно-синих форменных брюках. Как обычно, сидели они в одиночестве, изолированные исключительно тем, что тяготились своим неправильным английским и тем, что лишь немногие здесь говорили по-французски.

– Я только что послушал новости, – сказал Арман. – Наступление идет прекрасно. Сегодня захвачены три аэродрома и город, не расслышал, как называется.

– Скоро наша очередь, – сказал Клод.

– Скоро будем пить Дюбонне в Париже, – сказал Арман.

– Дюбо, Дюбон, – и сквозь шум бара и тяжелые волны моря оба услышали, как отъезжают от Порт-де-Лила[88]88
  Станция метро в Париже; «Dubo, dubon, dubonnet» – рекламный слоган аперитива «Дюбонне», навязчиво рекламировавшегося в метрополитене.


[Закрыть].

В углу у двери стоял самый большой стол в баре, за ним сидели четверо английских sailor-ов и обе лондонские девицы. Они выпили пару бутылок пива, и теперь один из матросов сказал:

– Глотка немного прочистилась, чувствую. Давайте теперь «Налетчика».

– Нет, давайте «Храброго солдата».

– К черту, – заявил первый. – Чертов пехотинец.

– Давайте «Налетчика»[89]89
  Игра слов, матросы поют об Эрихе Редере, гросс-адмирале и главнокомандующем Кригсмарине с 1935-го по 30 января 1943 г., фамилия которого, Raeder, по-английски звучит как Raider и напоминает девушкам о воздушных налетах на Лондон, raids.


[Закрыть], – сказал третий.

– А что это? – спросила Энн. – Если про воздушные налеты, то я это слушать не хочу.

– Это про немецкий флот, это песня, – сказал первый. – Готовы?

– Ты начинаешь, – сказал третий.

И обе девицы стали слушать, а матросы запели чистыми мальчишескими голосами:

 
There were three scoundrels in lousy Krautland[90]90
  Здесь и далее измененный текст знаменитой шанти (песни, исполнявшейся британскими моряками во время работы) «Генри Мартин», где рассказывается о том, как Генри из «счастливой Шотландии» становится пиратом, чтобы «прокормить двух братьев и себя», и пускает ко дну идущий «в прекрасный город Лондон» торговый корабль.


[Закрыть],
In Krautland there were more than three,
And they did cast lots which of them should go, should go, should go,
And tum robber all on the salt sea.
The lot it fell upon Erich Raeder,
The mildest of all the three,
That he should turn robber all on the salt sea, the salt sea, the salt sea,
For to maintain his Kraut brothers and he[91]91
  Во вшивом Краутлянде (от нем. Kraut – кислая капуста) жили три негодяя, / В Краутлянде их было даже больше чем три, / И они бросили жребий, / Кому из них отправиться в соленое море на разбой. / И жребий выпал Эриху Редеру, / Что он пойдет в море на разбой, / Чтобы прокормить себя и братьев из Краутлянда.


[Закрыть].
 

Пока они пели, шум в баре утих, так что между куплетами было слышно, как снаружи воет ветер и шумят у борта волны. Теперь уже большинство в баре слушали балладу про то, как гросс-адмирал, кореш Гитлера и Геринга, увидел в море великолепный корабль и взял его на абордаж.

 
«Hello, hello», cried Erich Raeder,
«What makes you sail so high?»
I’m a rich merchant ship bound for fair Montreal, Montreal, Montreal,
Will you please for to let me pass by?
 

Этого Эрих Редер позволять не собирался, так как сделался пиратом, чтобы прокормить себя и братьев.

 
With broadside and broadside and at it they went,
For fully two hours or three,
Till Erich Raeder gave her the death shot, the death shot, the death shot,
And straight to the bottom went she.
 

Подходя к последнему куплету, певцы надрывались изо всех сил, девицы подвывали, и им на помощь пришли из-за других столов в баре, где сидели молодые мужчины в синей английской и сизой канадской форме.

 
Bad news, bad news to Canada came,
Bad news to Montreal town
There’s been a rich vessel and she’ s cast away, cast away, cast away.
And all of her merry men drowned[92]92
  Приветствую, им Редер кричал, куда вы на всех парусах? – Я богатый торговый корабль, и держу путь в Монреаль, в Монреаль, не позволите ли вы мне пройти? И так они борт о борт шли добрых два часа или три, но потом Редер дал смертельный залп, и на дно прямиком их послал. Дурные вести в Канаду пришли, дурные вести в город Монреаль, богатый корабль пропал, пропал, и вся славная команда с ним вместе (англ.).


[Закрыть].
 

– Что это они поют? – спросил Смит. – Мелодию я слышал на родине.

– Это старая английская пиратская баллада, – сказал Банана. – Вообще она называется по-другому, но парни ее переделали, чтобы подходила к текущей ситуации.

– Вэри вэри найс, – сказал Еврин.

– Итог в высшей степени конечный, – ответил Банана. – Вэри найс.

– Вот зэт? – спросил русский.

– Заканчивается плохо, – пояснил Банана.

– Все красивые песни так, – сказал Еврин.

– Если будет так, как ребята спели, вы не доберетесь и до Монреаля, – пояснил Техас.

– Better хэф drink right эвэй зэн[93]93
  Тогда лучше выпить прямо сейчас. Еще раз то же самое! (искаж. англ.).


[Закрыть], – заявил Еврин. – Hey boy, – крикнул он бармену. – Сейм синг! – Он обвел остальных взглядом и сердечно рассмеялся.

Банана Джо дружелюбно кивнул и Техас улыбнулся узким черным ртом, наморщив щеки. Тут появилась девица МакЛоклин, озираясь в табачном дыму, она уперлась рукой о дверной косяк и держалась за него, когда «Барама» кренилась вниз с волны. Боровский поднялся и пошел к ней.

– Вот вы где, – сказала она. – Я собиралась пойти забрать мальчиков, когда прозвучит гонг.

– Вы еще успеете выпить с нами, – сказал поляк, взяв ее под руку, на которой висел спасательный жилет, и повел к столу.

– А вот и наше украшение стола, – сказал Банана. – Позволите ли оросить лепестки несколькими прохладными и освежающими каплями? Вы должны меня извинить, я успел выпить три мартини и они оказались недурны, так что язык образов уже не очень мне удается.

– В таком случае, думаю, я выпью того же, – сказала Кэтрин.

– Четыре вместо трех! – крикнул Эзра Джону за занавеску.

– Four good ones coming up[94]94
  Скоро будут четыре хороших (англ.).


[Закрыть], – крикнул тот в ответ.

– Чем вы занимались? – спросила МакЛоклин.

– Послушали старинную балладу о судне, пошедшем ко дну на пути в Монреаль.

– Но мы как раз туда и собираемся, – заметила она.

– Туда или в какой-нибудь другой канадский порт.

– Почему корабль утонул? – спросила девушка.

– Гросс-адмирал Редер был быстрее, – пояснил Банана. – Это весьма актуальное произведение.

– Вэри вэри найс, – заметил Еврин.

– Хорошо, что я этого не слышала.

– Нам плыть еще не меньше недели, – ответил Банана. – Вам ее не избежать.

– Мы либо послушаем про это, либо испытаем на себе, – сказал Техас.

– You mustn’t be funereal[95]95
  Вам не идет эта заупокойность (англ.).


[Закрыть], – сказала девушка. – В вашем исполнении это звучит неубедительно.

Через табачный дым и шум голосов снизу, с нижней палубы послышался гонг. Затем – с лестни-цы, а затем молодой стюард, кричавший по утрам, возник в дверях, звеня в латунную луну.

– Мне нужно забрать жену и дочь, – сказал Еврин и встал, дружелюбно улыбнувшись компании, славировал к барной стойке и заплатил.

– Выпьем еще по одной? – спросил Банана. – Мы еще успеваем.

– Better not[96]96
  Лучше не надо (англ.).


[Закрыть], – сказал поляк.

– Конечно, успеваем, – ответила девушка и они остались сидеть, пока бар пустел и все его шумное содержимое стекало по лестнице. Когда стало тише, они услышали, как дует ветер и хлещут по передней палубе волны.

Каждый раз, когда «Барама» кренилась на правый борт, поляк чувствовал, как тело тяжелее опирается на упертые в подлокотники руки. Джон скользил со своим большим подносом по бару, без усилий приводя в равновесие тесно и неровно поставленные стаканы.

Когда они спустились в столовую, бортики на краях столов, не дававшие фарфору съехать на пол, были подняты, а белое полотно скатертей смочено водой для лучшего сцепления. Другие пассажиры, как перетасованные карты, выглядели не так, как наверху в баре. Пол медленно поднимался, затем резко опускаясь. На столах были расставлены суповые тарелки, и суп медленно кружился в них, как танцующие менуэт медузы.

2

За шлюзом затемнения салона лежала смоляная ветреная тьма. Дверь вырвалась из рук Боровского и захлопнулась за ним. Он схватился за релинг; палуба резко накренилась вправо и он споткнулся и ударился больным коленом, но не сильно. Он постоял, наклонившись вперед, держась за место удара, на лице – прохладная водяная пыль, потом пошел наверх по палубе, поднимавшейся все круче. Спасательный жилет он натянул поверх плаща, и тот трепыхался теперь за плечами. Темнота начала бледнеть, теперь он четко различал релинг, за который держался. Он пошел дальше, мимо затемненного салона и темных иллюминаторов кают. Обогнул округлость, и ветер задул ему в спину, так что спасательный жилет облепил его, он снова зашел за угол и оказался с подветренной стороны. Он двигался дальше, пока не дошел до двери салона по правому борту; из большого помещения, где было светло, тепло и много голосов, наружу не проникало ни отсвета. Он обвил руками стойку, дав телу подниматься и опускаться вслед за вздымающимся морем.

Сквозь ветер, рокот машин и гул воды вокруг судна и удары винта, вибрировавшие под подошвами, когда лопасти через одинаковые промежутки времени били по воздуху, был слышен шум разрезаемых носом волн, и их белые гребешки расходились наискосок, проведенные мелом через темноту к поперечным полотнам волн, пока не стирались и не исчезали.

В конвое не было видно ни одного огонька, «Барама» могла бы плыть через Атлантику одна. Люди на борту, находившиеся внутри, где свет, могли быть чем-то, что ему приснилось. Он сам мог бы просто мимолетно присниться им, и если бы он перелез через релинг, когда опирался на него в громадной, медленно переворачивающейся внезапной темноте, и сполз бы по крутому боку судна в воду, никто не заметил бы этого; никто бы этого не услышал и никому бы не вспомнилось, что он присутствовал в этом сне, был одной из этих темных немногословных фигур.

Он пожал плечами и улыбнулся этой мысли: утраченная юность может вернуться и так. Исчезнуть сейчас, добравшись сюда с такими усилиями; и он вспомнил о стариках Гольдманах, с которыми время от времени пересекался в Варшаве, пока те жили в маленьком домике в гетто на углу, так напоминавшем Старый Город, и которых не застал на Паддингтонском вокзале, как и в Кардиффе, когда «Барама» собиралась отходить; только на борту он узнал, что с ними случилось.

«Барама» тяжело вздыбилась и, подождав, подалась и глубоко опустилась в море, заливая во-дой обшивку. Поднялись, хлеща по лицу, водяные брызги. Теперь, когда я выбрался, думал он, мысль о том, что все можно прекратить, давно мне не приходила, за исключением четко просчитанного плана на случай, если меня схватят. Сделать это по другой причине – роскошная, мирная мысль, которая появляется, когда жизнь хоть как-то гарантирована, когда она принадлежит тебе полностью: тогда можно выпустить ее из рук.

Правый локоть его лежал на релинге, и теперь во тьме он разжал над водой ладонь и дал большому, мягкому, белому легкому шару выскользнуть из руки, и тот невидимо упал в воду, и Боровский следил взглядом, как он со скоростью девять узлов полетел к корме. Из-под носа снова выбросилась волна, белая и шипящая, шлепнулась о воду, стерлась и исчезла в темноте.

Что-то, слабый белый огонек, на мгновение мелькнуло на горизонте, и он смотрел туда и не знал, не показалось ли ему, но больше оно не появлялось. Он уставился в темноту; диафрагма прижалась к релингу, когда «Барама» опустила нос, волна от которого разошлась, тяжело зашумев.

Кто-то двигался в его сторону по прогулочной палубе, темная тень, твердым шагом приближавшаяся с крутого склолна. Он различил горб спасательного жилета, туманно светившийся и не черный в темноте: это был кто-то из команды. Он прошел мимо, ничего не сказав.

Для меня с этим покончено, думал Боровский. Я уезжаю от этого прочь. Я стою здесь один и полностью с этим покончил, с каждой милей еще одна нить перерезается. Почему я не могу перестать ощущать это. Я не вернусь. Для меня с этим покончено. Со мной этого никогда больше не произойдет. Я знаю, от чего не могу избавиться. От того, что я видел за длинной оградой и в вагонах рядом с ней. Как назывался городок по соседству, как он назывался, городок, я не помню. Я не помню названия города. Я никогда их больше не увижу, подумал он, со мной больше не произойдет ничего подобного, мне не нужно снова это переживать, думал он, но тут их голоса пронзили темноту и обступили его, затопляя, и он услышал выстрелы, сухие щелчки позади, сгоняющие их вместе, и они теснили друг друга на сходнях к товарному вагону, он слышал прерывающийся звук толпы и голосá, голоса – голоса катились друг по другу, растоптанные, разорванные голоса, голоса, пока они не перестают существовать и дверь не задвигается снова, задушив звук, – и он стоит на вышке охраны и сглатывает дурноту вниз по пищеводу, и холодный пот стекает с висков по щекам, – и он выпустил релинг из рук и провел ладонями по лицу, и прошел вперед, пока не почувствовал кожей ветер: со мной этого больше никогда не случится, сказал он и набрал в рот ветер, и снова почувствовал под ногами палубу и как немного заболело в раненом колене.

Потом он повернулся и почувствовал, как спасательный жилет с силой ударил его по рукам сзади, и пошел обратно на подветренную сторону, и встал там, опершись на релинг.

Волна, шумя, расходилась от носа, темнела, ломалась и исчезала, когда была уже далеко. С подветренной стороны бурлили белые волны. Винт поднялся из воды и хлестал воздух, бормоча машинами и сотрясая судно.

Волна расходилась от носа в море и исчезала.

3

– Ай ком аут оф рум дор, I almost fell over[97]97
  Я вышел из каюты и чуть не упал (искаж. англ.).


[Закрыть], – сказал Еврин. – Жена, она лежит на спине. Так надежнее. Но ей не плохо.

– Играйте уже, – сказал доктор. Отблески его красноватой лысины медленно двигались вслед за крутившейся в кардановом подвесе на потолке лампой.

– Совершенно нет смысла страдать морской болезнью, – сказал Техас, явив зеленому сукну очередную карту.

– Я отметил, – сообщил секретарь дипмиссии Гогенлебен, – что волны следуют определенному ритму. Сначала бывает две слабых, затем одна более сильная, затем две слабых и более сильная, и наконец – две слабых и одна необычайно глубокая и мощная, девятая. Это как в стихосложении.