Текст книги "Конвой"

Автор книги: Торстен Юнссон

Жанры:

Историческая проза

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)

Назад к карточке книги

– Можно сигарету, – сказала она.

Когда Боровский протянул ей справа пачку, а Банана слева зажег сигарету, она проглотила виски и вернула кружку.

– Тони, ты, – сказал Банана, и слева возникла алюминиевая капсула.

Виски был теплым и крепким как спирт, и после того, как Боровский вернул кружку, он почувствовал левым плечом, как Эзра размашисто – как раскачивающийся, плотно набитый джутовый мешок – налил кружку, выпил и вздохнул. Потом они равнобедренным треугольником сидели на тросовой катушке, ширина Бананы образовывала его основание. На минуту стало тихо.

– Сейчас я вам расскажу короткую скучную историю, – сказал Банана. – Это случилось… Получается, 26 лет назад[139]139
Речь о знаменитом взрыве в Галифаксе в 1917 г.

[Закрыть], во время предыдущей войны, думаю, примерно там, где мы сейчас стоим на якоре. Здесь стояло французское судно, груженное тротилом, почти три тысячи тонн. Норвежский корабль болтался по порту и в итоге столкнулся с французом, и это был один из самых памятных взрывов той войны. Из акватории он концентрически разошелся по склонам, которые вы видели вечером, и смел дома на побережье, так что они легли, как дратва на кровле, кругами. Понятно, что взрыв воткнулся, как зонтик в лохань, а потом вывернулся обратно, и погнал воду огромной волной на берег. Все случилось очень быстро, совершенно непредсказуемо, и людей погибло много. Это поучительная история, потому что она могла произойти и в мирное время.

– Почему? – спросила Кэтрин. – Что в ней поучительного?

– Мораль очевидна, – ответил Банана. – Все ведет к тому, что нельзя хвалиться завтрашним днем, потому что природа его – неизвестность. Музыка неизвестности – это то, что постоянно звучит в наших ушах, хотя мы не обращаем на это внимания. Здесь, в гавани, она ударила в медные тарелки, и в таких случаях ей невозможно не внять. Но если действительно постараться прислушаться, колокольчики ее звенят в ушах постоянно. Это и есть музыка сфер – довольно красиво, если углубиться в ее гармонию.

– Джо, я понимаю, о чем ты, – сказал Боровский. – Безопасность можно найти только по ту сторону ее противоположности. Я знаю, что это правда, но часто мне тяжело это почувствовать.

– Молодой человек, – сказал Банана Джо, – только святые чувствуют ее постоянно, и я уверен, что и те иногда мухлюют. Примечательно, как трудно избежать мухлежа, если придерживаться системы в той или иной области.

– Что толку тогда об этом говорить? – спросила Кэтрин. – Иногда так, а иногда не так. Только мужчины так много об этом разговаривают. У каждой девушки иногда бывают дни, когда ее жизнь ненадежна, это приходит и уходит, а говорить тут не о чем. Почему вы так упорно об этом говорите? Я нервничаю, выслушивая это все.

– Говорить полезно, – пояснил Банана. – Когда Тони доживет до моих лет, где-то лет через двадцать, он станет таким же говорливым, как я, и на душе у него будет мир. Все это просто течет и течет, как вино из бочки с открытым краном, а когда она пустеет, ее откатывают в угол. Если же мы к тому же рассмотрим ситуацию с должным тщанием, то и говорили мы не о каких-то скоротечных переменах настроения, предчувствовать которые могут и мужчины и женщины, а о большом дыхании души, которому нужны годы на вдох и выдох. Тогда нехватка кислорода становится бесконечной и непреодолимой.

– Мне тоже это знакомо, – сказала Кэтрин, – хотя я и не ощущала это так часто. Просто не нужно об этом говорить.

– All right, – сказал Банана. – Расскажу о даме, которую сегодня вывезли на сушу.

– То, что вы о знаете о ней, рассказывать не надо, – сказала Кэтрин. – Не забывайте, я пишу в газеты.

– All right, – сказал Банана. – Попробую посидеть тихо.

– Посидите тихо и подумайте, что мы на месте, – сказала Кэтрин. – Завтра сядем на поезд, отправимся через Канаду на юг.

– Завтра сядем на поезд и отправимся на восток в Квебек, – поправил Банана. – Потом поедем на юго-восток, в Монреаль. Послезавтра будем на пути на юг, в Олбани и Нью-Йорк.

– Очень хорошо, – ответила Кэтрин. Она помолчала, а потом деловито спросила: – Я частенько думаю – как там, на Ямайке?

– На Ямайке, – сказал Банана Джо. – Н-да. Что сказать. Тяжело заглянуть в будущее. Многое зависит – как мне кажется – от объединения, мало известного за пределами острова. Называется Jamaica Agricultural Society[140]140
Ямайское сельскохозяйственное общество (англ.).

[Закрыть]. У нас самих есть ключ к…

Кэтрин звонко расхохоталась, перебив его.

– All right, all right, – сказал Банана. – Признаю, меня провели. Посижу тихонько.

– Подумайте о том, что мы добрались, – сказала Кэтрин.

Они сидели треугольником, спинами друг к другу, но по-дружески близкие, и смотрели на видную им поверх релинга гавань, светлую дымку, поднимавшуюся над фонарями на берегах. Форштевень возвышался над их головами как большая геометрическая фигура с темными контурами, как будто через камеру, установленную на звездном небе. На борту было тихо.

Боровский поднялся и подошел к релингу. Вода была спокойной, и длинными яркими, втайне волнующимися полосками отражала фонари ближайшего к судну берега. Далеко в заливе неясно мерцали огни порта, сливались в одну ленту и пропадали. Он слышал тихое бормотание голосов обоих своих товарищей по путешествию, но продолжал стоять и смотреть на тихую иссиня-черную воду.

Потом они крикнули ему:

– Спокойной ночи, Боровский.

– Спокойной ночи, Тони. Уже поздно.

– Спокойной ночи, – ответил он. Он услышал, каким отсутствующим был его голос.

– Мы немного побудем в салоне, – сказал Эзра.

– Я буду знать, где вас искать, – сказал Боровский.

Он стоял, опершись локтями на релинг и крепко обхватив левой рукой правую, а сзади на него опускалась шелковая накидка одиночества, прозрачная и плотная. Его сердце билось спокойно, и, скользнув по широкой черной глади с полосками ряби, он заметил, что ветер, проносившийся над нею, дул сквозь него, без запаха, ни теплый ни холодный, не встречая сопротивления мнимой реальности его тела.

Дыши во мне, думал он. Не переставай. Дай мне покой.

Снова прошло несколько недель, и теперь я сижу у окна – снаружи теплая летняя ночь – и вспоминаю салон на борту «Барамы»: насколько другим он показался мне тем последним утром, с составленными в ряд столами, иммиграционными офицерами, которые сидели за ними и смотрели на нас – профессионально недоверчивые лица, темные брови, – когда мы отвечали на вопросы, а они внимательно читали наши документы. Повсюду стояли собранные сумки с наброшенными на них плащами, на прощание мы улыбались друг другу, как незнакомцы, проходя по инстанциям среди расставленных в салоне столов, в утреннем свете, казавшемся серым. Вообще я уже не помню точно лиц тех, с кем прощался. Я помнил их отчетливее пару месяцев назад, когда начинал писать, но теперь уже не знаю, что изменил, снова рассмотрев все это, – и помню их только такими, какими они стали, когда я записал те черты, которые, как мне казалось, я в них помнил.

Тот день в Галифаксе, 18 июля 1943 года, был необычно теплым, желтая солнечная жара обволакивалась вокруг голов выходивших из тени «Барамы» на большую гравийную площадку порта. Затем последовало сплошное перетаскивание сумок, моих и той, которую я назвал Кэтрин и которая стала для меня – хотя бы ненадолго – возвращением и здоровьем, хотя я и не смог сохранить этого тогда, и множество неясных указаний, и долгое хождение туда и обратно. Я помню, что мы ничего не сказали друг другу.

В результате мы наконец-то оказались на большом временном вокзале, смолисто пахнувшем на жаре свежими досками. Мы стояли со своими сумками и ждали поезда, и хотя здесь, в здании вокзала, была прохладнее, чем снаружи, мы еще не совсем пришли в себя после непривычной жары. Пока мы там стояли, с соседнего перрона послышался гулкий маршевый шаг, скрытый от взгляда стоявшим составом, – обойдя его, они вышли с другого конца нашей деревян-ной платформы прямо на нас. Они маршировали по четверо в ряд, и нам пришлось вжаться в стену, чтобы они смогли пройти по платформе, между нами и рельсами. Они маршировали с тяжелым грузом, в строгом порядке, в тишине и с неподвижными лицами – кроме глаз, которые смотрели на нас, на гражданских. Им предстояло отправиться туда, откуда я приехал, и минута за минутой они маршировали мимо нас, так что я успел рассмотреть все лица, и они втоптали мое уставшее тело в такую тоску, что я не мог ощутить к ним даже сочувствия. Их, должно быть, было не меньше тысячи, так долго шли они мимо нас. Я хотел присесть на одну из сумок и отдохнуть, но не решился, чтобы они не чувствовали еще большей зависти. Их было так много, и они были на пути к тому, что им нелегко будет забыть и что встанет у них на пути позднее. То, что им предстояло сделать, было необходимо, и потому тяготило меня, им нужно туда, и протестовать против этого нельзя. Мне самому делать было больше нечего.

Этот момент в Галифаксе я помню отчетливее всего. Потом мы постепенно добрались до Нью-Йорка, и я занялся информационной работой, порученной мне в Америке, и закончил ее. И остался. Давно позади то первое время, когда слово «Америка», произнесенное с энергичной, американской расслабленностью в гласных, раздражает всеми теми претензиями, которые подразумевает. Теперь вместо этого оно начинает выражать ту смесь шовинизма и самокритики, которая все более индивидуально выражает мою собственную позицию. Я остаюсь здесь, она начинает становиться моей Америкой, возможности которой придают мне энтузиазм, а недостатки – удручают лично меня. В Нью-Йорке, где мои знания о Восточной Европе военного времени обеспечивают меня куском хлеба как будущего американца, у меня много родившихся в Америке друзей, которые думают так же, как я, и я ощущаю единение с ними. Многие миллионы европейцев уже устроились здесь когда-то. Естественно, что это сделаю и я.

Сейчас, пока я сижу и пишу, ветер летней ночи дует сквозь сетчатую дверь слева от стола. Над островом уже несколько дней не летают самолеты, и если ты перевернешь пару страниц и посмотришь, какое число, то поймешь, почему: настал мир и тренировочных полетов больше не проводится. Не думаю, что я прожил великий день так, как стоило бы: здесь, на острове, чувствуешь себя очень далеко от американского континента и еще дальше – от войны, и когда я только приехал, летний остров еще больше усилил во мне ощущение мира, которое должна вызывать Америка у тех, кто прибывает из расстрелянных частей света, – как бы сильно ни была она вовлечена в войну.

Когда я сошел с «Барамы» на берег, для меня наступил мир, и я ощутил себя (хотя в остальном и не очень на него похожу), как Освальд в пьесе, которую читал во время путешествия сюда: я свое сделал. Что означает наступление мира, я отчетливее всего ощущаю, когда говорю с Эдди, своим юным приятелем, приезжающим на автомобиле и снабжающим меня бакалеей и рыбой три раза в неделю. Он сам ждал, что его отправят на учения и пошлют на Тихий океан, и хотя он не особенно понимает, что такое война, зато хорошо понимает, что такое мир, и не хочет покидать его. Я завидую тому, как сильно он радуется миру. Если бы я не приехал из страны, которую война так основательно опустошила, я, наверное, ощущал бы то же самое.

Вчера вечером я спустился к пляжу и заметил Эдди, сидевшего там темным треугольником на фоне светлого песка. Волны катились и катились, вода поднималась в темноте, как тяжелый четвероногий зверь, встающий на задние лапы, и бросалась на нас огромным широким туловом. Пена шуршала, как белая шелковая бумага, ясно видная в темноте, впитывалась в песок и исчезала. Волны вздувались, грохотали и отступали, а мы сидели рядом, глядя на них и слушая их, как всегда, неусыпно, завороженно наблюдая за их неизменным возвращением.

– Звучит как огромный медленный часовой механизм, – сказал Эдди. – Это значит, что настал мир.

И сидя тихо рядом с ним, я тоже услышал это: море – большой маятник – с грохотом ритмично приподнимается и опускается. Глубоко внизу тяжелый молот, бурля, описывает дугу между берегами – нашим пляжем и другим, далеко отсюда. Сам я чувствовал себя вибрирующей частицей, попавшей в такт больших часов.

Мы немного посидели внизу, молча; потом я поднялся к себе во двор и оставил его на берегу одного. Когда я уходил, то почувствовал, как большая волна мальчишески плескалась в его груди, поднимаясь и опускаясь. Во мне самом нет этой могучей воды, полной предчувствия, но совсем недавно, когда я сидел на мостике перед дверями и вокруг моих ног шуршала на ночном ветру трава, я думал о том, как ветер проводит по шкуре длиннобородого соснового бора, и наступил момент, когда я снова почувствовал, что поверхность и плотность моего собственного тела – это иллюзия, и что это большое дыхание непостижимо проходит сквозь меня так же, как между белеющими звездами. Это момент умиротворения и, может статься, постижения истины. Вновь обрести его – много больше, чем я надеялся получить.

И я захожу в дом и, взяв ручку, сажусь у пустого окна. Прямо за ним – море, и некоторое время я сижу и думаю об Эдди, который остался внизу на пляже и слушает, как звучат часы мира. Потом я возвращаюсь к голосам с «Барамы», в которые вслушивался последние два месяца, и слушаю их эхо. Они уже договорили со мной, и в своей новой стране я уже нашел новые голоса, близкие мне, голоса, горячо зовущие будущее. У меня самого не будет такого голоса, но связки мои зажили.

Терзавшее меня иногда во время путешествия воспоминание о голосах, о котором я писал, утихло во мне, и их отчаяние больше не вибрирует в моей собственной глотке.

Так я сижу и размышляю, и с карандашом в руке могу снова прочувствовать это.

Слышишь, как там в темноте, под окном, пульсирует прибой? Сейчас я погашу лампу и мы постоим у окна, и глаза понемногу привыкнут к темноте и мы увидим, как из нее выступят сосновый бор и спуск к морю. Ты не заметишь, как я поднимусь по лестнице и оставлю тебя в темноте сидеть и слушать доносящиеся через сетчатую дверь биение волн и ветер. Его дыхание сильнее, когда приходит рассвет и проводит рукой по выбеленной солнцем траве, и выключает оркестр цикад с их резкими скрипочками. Мокрые от росы луга белеют. Над морем проступает длинная полоса горизонта, и белые волны отправляются из бесконечного далека в путешествие к берегу. Тогда наступает новый день.

Мартас-Винъярд, 19 августа 1945

От переводчика

«Конвой» (1947) – единственная большая вещь, написанная Торстеном Юнссоном. Современники хорошо знали его как журналиста и критика, знатока и переводчика американской литературы. Именно он перевел на шведский язык «Иметь и не иметь», «Гроздья гнева» и «По ком звонит колокол», а в 1942 году издал сборник критических эссе «Шесть американцев», где писал о Хемингуэе, Фолкнере (говорят, что Эльсу Юнссон представили потом Фолкнеру как «вдову человека, которому вы обязаны Нобелевской премией»), Стейнбеке и Колдуэлле (находившемся в момент написания эссе в Москве и работавшим там над книгой «Москва под огнем»).

В 1943 году Юнссон отправился через Атлантику в Нью-Йорк в качестве корреспондента «Дагенс Нюхетер» на корабле в составе конвоя. Принято считать, что эти впечатления и легли в основу романа. Но насколько «Конвой» автобиографичен? И почему центральная фигура романа – не швед, а поляк? Вряд ли Юнссон стремился к какой-либо экзотичности – предыдущая книга, сборник новелл, создана им на основе реальных уголовных происшествий, – но вот вопрос нейтралитета, неучастия Швеции и шведов в войне точно был для него болезненным. «Мы защищаем наш нейтралитет», – произносит самый, пожалуй, неприятный персонаж «Конвоя», швейцарский дипломат, и его позиция вполне соответствует современному Юнссону шведскому дискурсу. Премьер-министр Швеции Пер Альбин Хансон в 1945 году заявил: «Мы сделали свое. Мы вели борьбу по-своему», и такое представление о «разумности» невмешательства долго превалировало в шведском обществе, лишь постепенно став одной из его ключевых моральных проблем. Самоцензура, продолжающийся и во время войны экспорт в Германию полезных ископаемых, совершенно оруэлловские протесты немецких дипломатов против шведской прессы, обвинявшейся ими в «клевете» в ответ на публикации об убийствах евреев, – все это было для автора «Конвоя» повседневностью. En svensk tiger, «швед молчит», стало девизом так называемой «политики готовности». Может быть, поэтому возможность говорить от лица участника польской подпольной организации так важна для Юнссона: в романе нет ни одного шведа, вместо них говорят и думают поляк и англичанка, русские и американцы, французы и канадцы, которых несет через Атлантику конвой. Является ли образ Боровского в романе собирательным образом «героя Сопротивления» или выбранная фамилия неслучайно совпадает с фамилией Тадеуша Боровского, заключенного Аушвица и автора «Пожалуйте в газ»? Воспоминания персонажа Юнссона о давке на сходнях перед вагоном в концлагере довольно точно соответствуют рассказу Боровского, а одна из основных тем в галлюцинациях героя «Конвоя» – участие одних заключенных в убийствах других, ключевая для опыта и творчества Боровского. Тадеуш Боровский был арестован в 1943 году (именно тогда герой Юнссона покидает Польшу и бежит в Швецию). В Аушвице писатель оказался в так называемой «Канаде» – команде, которая встречала вновь прибывших и сортировала их вещи (в романе герой плывет в Канаду). Может ли все это объясняться обычными совпадениями? Познакомиться писатели не могли, но невеста и будущая жена Тадеуша Боровского, также заключенная Аушвица и постоянный адресат писем Боровского, после освобождения ненадолго оказалась в Швеции: заместителю председателя шведского Красного Креста и члену королевской семьи Фольке Бернадоту удалось организовать эвакуацию заключенных еще до капитуляции рейха. В числе этих пятнадцати тысяч вывезенных в Швецию жертв концлагерей оказалась в конце апреля 1945 года и Мария. После карантина она работала санитаркой в Йенчепинге и Лунде и даже успела поступить в Лундский университет. Юнссон, вернувшийся к тому времени в Швецию из США, начал работу над «Конвоем» и мог общаться с Марией Рундо, будущей Боровской. Сам же Тадеуш Боровский попал обратно в Польшу через лагерь для перемещенных лиц в Баварии и никогда не бывал в Швеции. В 1951 году он покончит с собой, отравившись газом. Пережитое в концлагере оказалось несовместимо с жизнью. У героя Юнссона Антония Боровского также появляется – уже на корабле, следующем в Канаду, – эта «роскошная мирная мысль»: «…когда жизнь хоть как-то гарантирована, когда она принадлежит тебе полностью – тогда можно выпустить ее из рук». Чья это мысль – Юнссона или Тадеуша Боровского, пересказанная ему Марией Рундо?

В поисках ответа я обратилась к профессору Славомиру Бурыле, одному из крупнейших польских специалистов по литературе того периода, хорошо знакомому с перепиской и дневниками Тадеуша Боровского (сам роман Юнссона пока не переведен на польский язык). По его мнению, в «Конвое» заметны мотивы, сближающие персонажа Юнссона и знакового польского автора: это и возникшая после увиденного в гетто и концентрационном лагере ненависть ко всему немецкому, характерная для послевоенных стихов Тадеуша, и планы начать новую жизнь в Америке, активно обсуждавшиеся в переписке Марии Рундо и Тадеуша после войны. Описание преступлений нацистов также близко перекликается с рассказами Тадеуша Боровского. Бурыла отметил также, что Мария всегда интересовалась словесностью, и ее общение с литераторами в Швеции представляется вполне возможным. Однако прямого подтверждения того, что Юнссон общался с Марией Рундо в Швеции, у нас нет – или пока нет. Юнссон очень точно описывает симптомы диссоциации, характерной для посттравматического расстройства, – вполне вероятно, что у него как минимум были откровенные собеседники, пережившие ужас оккупации и концлагерей. Разведывательная мис-сия главного героя Юнссона отличается от истории Тадеуша Боровского: по фальшивым документам польский офицер Витольд Пилецкий проник в лагерь, чтобы составить доклад для союзников о происходящем там ежедневном кошмаре. Из Аушвица он бежал тоже в 1943 году, и получается, что «Конвой» – своеобразная консервная банка, хранящая множество деталей того года, когда «нет сомнений в том, кто победит, но впереди еще немало», как думали за день до своей гибели супруги Гольдман, которым предназначалась пустующая теперь каюта.