Текст книги "Конвой"

Автор книги: Торстен Юнссон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Торстен Юнссон
Конвой

Thorsten Jonsson

Konvoj

roman

Albert Bonniers Forlag

1947

Перевела со шведского Елизавета Голубева

На обложке фрагмент картины Нильса Сковгора «Сильное волнение у западного побережья Ютландии» (1894)

© Thorsten Jonsson

© Е. А. Голубева, перевод, 2026

© Клим Гречка, оформление обложки, 2026

© Издательство Ивана Лимбаха, 2026

* * *

В шведской литературе ХХ века Торстен Юнссон был и остается явлением уникальным.

Роберт Эриксон, Tidningen Kulturen

<Юнссон> повсюду искал осязаемое, объективное, «истинное».

Пер Улов Энквист

Обыкновенно Юнссон считается не просто hard-boiled, крутым, но и признанным мастером короткого рассказа. Без сомнения, так и есть, но «Конвой» – один из великих шведских романов ХХ века.

Магнус Эрикссон, Svenska Dagbladet

* * *

Конвой

Сетчатая дверь на разболтанном крючке осторожно стучит о косяк, когда поднимается ночной ветер. Дверь слева от меня, а свет стоящей передо мной керосиновой лампы отражается в окне. Комната наполнена коричневатой тишиной, а снаружи стрекочут цикады. В окне я вижу и свое отражение с красным карандашом в руке.

Окно выходит приблизительно на юго-восток, а под ним, в темноте, в паре сотен метров – покрытый кочками склон и редкий сосновый бор; затем начинается широкий песчаный пляж, у кромки воды становящийся таким ровным и твердым, что шаги не оставляют следов. Дальше – море, на несколько тысяч морских миль. Земли не встретишь примерно до того места, где заканчивается Венесуэла и начинается Британская Гвиана, если до этого не угодишь на какой-то из Антильских островов.

Я слышу волны; кровоток, пульсирующий много медленнее, чем наш. Неудивительно, что мы умираем так скоро; если посидеть неподвижно, и послушать великий ритм моря, и сравнить его с трепыхающимися скачками пульса, понимаешь, что это не может продолжаться долго. Я сижу, уперев кончики пальцев в виски, и ощущаю его, и слушаю, как возятся у сетчатой двери насекомые. Если прислушаться, слышно еще, как колышет траву ветер с Атлантики. Он занят этим днем и ночью.

Я только что был снаружи, и звезды стоя ли вверху такие совершенно ясные и белые, что я снова смог почувствовать их быстрое движение сквозь пространство, и наше движение тоже; и если бы морской ветер у меня в ушах и на коже не мешал своей осязаемостью, я смог бы вновь уловить безветренное движение, постоянно дышащее сквозь нас, – хотя мы так заняты другими вещами, что не замечаем этого.

Я не знаю названий звезд. Созвездия меня не интересуют; они только мешают нам заглянуть в космос и открыть его изменчивость, доступную свободному от образов взгляду.

Морской ветер продувал прохладой мою тонкую пижаму, и когда меня не слепил огонек сигареты, я мог разобрать в темноте легкие, размашистые движения сосен. Ветер в траве поднимался и стихал рядом со мной, изменчивый, как скрипка, на фоне прибоя с его тубой, виолончелью и литаврами и мелкой дробью пены на песке.

Я сделал несколько шагов, и из травы и стрекота цикад выскочил большущий дикий кролик. Взмыл внезапной сильной темной тенью из тишины, так что у меня перехватило дыхание. Мелькнул перед глазами, отскочив прочь, а потом я услышал, что он остановился, и представил, как он сидит в траве – мягкая округлая спинка и горячо, быстро бьющееся сердце, – а вокруг него молчит большой круг цикад. Я стоял неподвижно и ждал, и когда я забыл о нем, звезды опустились вновь. Они светили сквозь меня и наполняли грудную клетку, так что я чувствовал, как меня притягивает вверх, и знал, что если бы не ветер в траве и если бы я действительно захотел и это было бы мне нужно, это произошло бы.

Пока я стоял там, я увидел, как на юге загорелась звезда. Она блестела белым блеском, и это была именно звезда, высоко в небе.

Через некоторое время на востоке показалось что-то новое, свет, сверкавший низко над горизонтом и в отдалении, но цвет он имел отчетливо красный и медленно двигался вверх по прямой, становясь всё яснее. Постепенно он обрел голос, разбухший до рева, какой мог бы доноситься из львиного логова. Слева от него родился зеленый звездный близнец, и через несколько мгновений звезд, высыпавших на небосклон и двигавшихся ко мне, стало много: всё ближе, всё громче, так, что прибой умолк, и ветер в траве тоже. Их было шесть, примерно на высоте пятисот метров, и оцепенение спало с меня, я чуть не бросился в сосновую рощу; но когда я пошевелился и колено напомнило о себе, я очнулся и вспомнил, где я, и остался стоять, тяжело дыша и чувствуя, как пересохло нёбо.

Теперь я стоял посреди двора, и они пролетели прямо надо мной, быстрые истребители, неровным строем, но каждый с одинаковым треугольником красного, зеленого и белого. Они медленно удалялись к горизонту слева, рев затих, а потом, один за другим, они погасли. Я почувствовал, как высокая прохладная трава касается моих ног, и стоял, и смотрел на безмолвные нетронутые земли, обернутые в летнюю темноту, – и их не осветили пожары и не заволок запах гари.

Потом я пошел и сел на крыльцо, ощущая, как шевелится у ног трава и как прохладны под ногами камни. Я немного посидел так, закрыв глаза руками, и чувствовал, как прибой поднимается и опускается во мне, тяжело и мирно, методично, как поршень в цилиндре, омывая меня изнутри. Сидя так, я вдруг заметил, что трава передо мной неясно освещалась, когда ветер шевелил ее. Я отнял руки от лица и взглянул вверх, и наверху, где-то над берегом, сияла высоко в небе световая бомба. Ее беззвучное желто-белое свечение походило на ясное, спокойное горение стеариновой свечи и долго не гасло; теперь снова слышался рев самолетов, совершающих маневр и поражающих учебную цель. Я ожидал, что увижу светящиеся дуги, ведущие к этому опускающемуся огню, но было слишком далеко, и не успев достигнуть горизонта, он пожелтел и растворился в темноте.

Я встал и зашел в дом, и когда отпустил сетчатую дверь, она с грохотом за мной захлопнулась. Наощупь я осторожно добрался до керосиновой лампы, стоявшей на письменном столе и неясно вырисовывавшейся на фоне темноты окна, взялся за стекло, за широкое основание, и выкрутил его из скрипевшей, как гравий, резьбы, и взял в левую руку. Правой нащупал винт и немного выдвинул фитиль. Потом нашел в кармане пижамы спичку, чиркнул ею под столешницей, зажег фитиль и надел стекло: ослепительно. Меня мирно обступили покрытые олифой деревянные стены, по-летнему загорелые, а на большом открытом очаге из серых камней сушились сосновые ветки. Лестница в спальню наверху скрипела. Все это время я осознавал, как нежно-безмятежны мои действия и вещи вокруг меня, как тихо и медленно опускается теперь свет, падающий из окна моего кабинета на траву и кочки, хотя я и не видел этого, как окно кухни отбрасывает теплый коричневый отсвет на заросли вереска.

Я сел за стол и снял с большого пальца повязку. Днем там появилась сантиметровая ссадина, когда я ходил в сосновый бор вверх по склону наломать сухих веток, чтобы развести огонь и пожарить кусок меч-рыбы, который привез Эдди; ее вкуснее всего жарить на открытом огне, а снаружи во дворе есть маленький очаг из обожженных дочерна камней. Палец выглядел очень неплохо, хотя в нем еще немного дергало. Я нажал на ранку так, чтобы стало больно, и почувствовал глубокое удовлетворение от этой полученной естественным путем неопасной, незначительной, маленькой, плевой ранки.

Сегодня вечером я немного попишу, подумал я, буду сидеть и слушать цикад и прибой и писать что-нибудь, и рано встану утром. Перед тем, как заснуть, я буду вдыхать мирный запах соленой воды в спальне и чувствовать себя дома в этой чужой стране, которая на верном пути к тому, чтобы стать моей, а утром рано проснусь и большую часть дня пролежу на пляже. Еще я немного попишу, а так как море прямо передо мной и я сижу и смотрю на него, то я знаю, о чем пойдет речь. Я буду писать о людях, с которыми провел некоторое время и которых помню, и как все было. Одним из них буду я сам, но наверняка не заставит себя ждать момент, когда тот, кто является мной, встанет посреди изображения и уставится в объектив и начнет вести себя так, как ведут себя не вполне зрелые люди, когда поблизости камера. Это неизбежно.

Но это будет завтра, а сейчас я немного напишу об этом вечере.

Так что я уселся у окна, взял красный карандаш и написал:

Сетчатая дверь на разболтанном крючке осторожно стучит о косяк, когда поднимается ночной ветер. Дверь слева от меня, а свет стоящей передо мной керосиновой лампы отражается в окне. Комната наполнена коричневатой тишиной, а снаружи стрекочут цикады. В окне я вижу и свое отражение

Мартас-Винъярд[1]1
  Остров в Новой Англии, традиционное место летнего отдыха жителей Нью-Йорка. Здесь и далее примечания переводчика.


[Закрыть], 16 июня 1945

1

Устройство несложное: маленький плоский ковш из дерева тащится за каждым судном в конвое, примерно в сотне метров от кормы. Корабли движутся колоннами, по шесть в каждой, и когда ложится туман, окружая их гулким одиночеством, связь с ближайшим судном поддерживают при помощи этого маленького деревянного ковша. Спереди у него отверстие и, волочась по морю, он набирает воду: давление выбрасывает воду через дырку сверху, так что когда он плывет сбоку от судна, болтаясь на своей исчезающей впереди в тумане веревке, видна маленькая белая бьющая вверх струя высотой в несколько десятков сантиметров на скорости в девять узлов. У судов с нечетными номерами в колонне такой фонтанчик-указатель по левому борту, около командного мостика, а у судов с четными – по правому, и, словно белая собака-поводырь, он следует со слепцом через пустоту.

В тумане первое судно в колонне самое одинокое. Когда в конвое много колонн, они идут через Атлантику широким прямым фронтом, длинной стороной узкого прямоугольника. Слышно лишь шум расходящейся от носа волны и грохот цепи, внезапно увеличенный и отраженный стеной тумана. Где-то далеко впереди могут быть корветы, прокладывающие путь. Где-то далеко впереди с тем же успехом могут быть подводные лодки, которым удалось прорвать кольцо обороны, если в этот раз какое-то кольцо обороны есть.

Когда туман задерживается надолго, совершенно естественно, что люди на борту судна привязываются к этой указующей путеводной струе, следующей за ним. Днем это единственное, что они видят, кроме волны, вырывающейся белым краем из-под носа и наискосок исчезающей в белизне тумана. Однажды ночью, когда море фосфоресцирует и затемненный конвой продвигается через мокрую лязгающую пустоту, которая больше, чем казалась, у борта судна бьет маленький, светящийся зеленым фонтанчик, ничуть не обескураженный всем остальным поблизости, хотя в существовании этого и тяжело быть уверенным. Люди на борту к нему привязаны, и в тумане он всегда на посту, кроме тех случаев, когда конвой неподвижен и заглушил машины, убеждая замеченную свору подлодок: конвой – не более чем видения тумана, вызванные совестью утопителей, и убить их так же невозможно, как призраков, которых хотел прогнать Макбет. И тогда, когда людям на борту больше всего пригодился бы этот луч надежды, ковш лежит, поплескивая у кромки воды, столь же бессмысленный, как брошенный у сарая на берегу старый поплавок.

Впервые пассажиры на борту «Барамы» увидели устройство в действии утром на второй день после того, как конвой покинул Ирландское море и взял курс, которым предстояло идти много суток. Первым увидевшим устройство был мистер Иосиф Эзра, рано просыпавшийся по утрам. Для коек на корабле он был слишком широк и проснулся в четыре утра от того, что тело утомилось таким неудобством. Тогда он встал, оделся и со спасательным жилетом в руке прошел через медленно и не без уютности покачивавшийся коридор в салон. В это время в салоне обитали лишь сменявшие друг друга каждые два часа дежурные из гражданских пассажиров, задачей которых было проследить, чтобы их спутники на борту проснулись вовремя, если звонок громкого боя поднимет тревогу. В салоне горела только пара ламп, и дежурные обыкновенно в полудреме сидели в кресле в углу.

Эзра улегся на один из обитых чинцем[2]2
  Чинц – индийский ситец, использовавшийся для обивки мебели, обычно его украшали причудливые растительные узоры.


[Закрыть] диванов, стоявших в центре помещения. Одет он был в теплый красно-коричневый костюм, которым воспользовался лишь раз – во время путешествия в Канаду два года назад, – с тех пор, как осенью 1939-го покинул свою банановую плантацию и отправился с Ямайки в Англию, чтобы выполнять обязанности эксперта по тропическим фруктам – должность ныне излишняя, так как импорт таковых пришлось прекратить полностью; имелся у него и пуловер такого же цвета. Теперь, выделяясь на фоне светлой обивки, контуры его фигуры приобрели почти такую же симметричность, как выгнутая спинка дивана. Со лба линия узловатым каскадом спускалась вдоль профиля, по лицу и подбородку, достигала нижней точки во впадине груди, шла вверх и затем с комфортом спускалась к лодыжкам, оказываясь на одной высоте с грудной клеткой, а образованиям в районе головы соответствовали бугристости поношенных за три года в Англии ботинок. Безусловно, симметрия нарушалась тем, что подметки были прямее, чем темя, однако имелось нечто более чем уравновешивающее данное обстоятельство: несравненное единение, сообщавшееся жизнью, ибо контуры Эзры поднимались и опускались в такт дыханию, как сдавливаемые через одинаковые промежутки времени рессоры.

В шесть часов утра храп Эзры резко оборвался, и он сел в сером свете, проникавшем лишь через открытую на палубу дверь, потому что с окон были еще не сняты шторы затемнения. Он чувствовал себя выспавшимся и бодрым и посидел чуть-чуть, глядя, как сон шнырнул, словно ящерица под камни, и пропал: Эзра различил только коричневые пятки работников плантации: теперь, когда он направлялся домой, те снова начали терзать его во сне своими безмозглыми требованиями прибавки и мгновенно вспыхивающей детской непокорностью. Такое снилось ему по утрам, когда он ложился в салоне, и возможно, это обитая чинцем мебель притягивала проблемы банановой плантации. Жизнерадостная расцветка хорошо соответствовала обязанностям «Барамы» в мирное время – перевозке бананов с Ямайки в английские порты; но теперь казалась несоединимой с серой военной покраской снаружи и военными лишениями в виде неполированной, грубо отдраенной бедной палубы.

Когда Эзра поднялся, симметричность его немного провисла. Открыв дверь, он вышел в светящийся белый туман утра. Достал из кармана на груди пиджака портсигар, сунул в рот сигару и запихнул его обратно. Руку он держал в кармане брюк и собирался достать зажигалку, когда заметил белую струю пены, следовавшую за судном. Сперва у него мелькнула мысль, что это, должно быть, кит, заплывший в конвой, – молодой, неопытный китенок, встроившийся, бурно выражая свою радость, – но потом он вспомнил, что слышал об этом приспособлении. Среди сплошных серых волн била ярко-белая струя.

Он вынул сигару изо рта.

– You little Manneken Pis[3]3
  Эзра сравнивает фонтанчик с «Писающим мальчиком», знаменитым фонтаном в Брюсселе.


[Закрыть], сказал он и плюнул в него кусочком сигары, но не достал.

Кто-то вышел из ведущей в салон двери, это был пожилой доктор с маленьким, некогда обрамленным рыжиной, а теперь гладко выскобленным лицом.

– Morning, Doctor, – поприветствовал его Банана и хотел поговорить про туман.

– Morning, Banana[4]4
  Доброе утро, доктор. – Доброе утро, Банана (англ.).


[Закрыть], – ответил доктор и продолжил путь к трапу, ведущему наверх к командному мостику.

Солнце хранилось глубоко спрятанным внутри тумана, ощущалась прохлада и сырость. Влага уже покрыла мелкими белыми капельками рыже-коричневую шерсть пуловера. Эзра зашел в салон, но и там ситуация складывалась неблагоприятно, потому что стюарды приступили к утреннему мытью пола, выглядели они заспанными и совершенно не расположенными к беседе.

– Снаружи сыро, – предпринял он попытку. – О море нечего и говорить.

Потребовалось время: один ждал другого.

– Yessir[5]5
  Так точно (англ.).


[Закрыть], – ответил темноволосый.

Эзра зашел в коридор по левому борту в сторону кормы, к своей каюте. В коридоре стояли по-утреннему сонная полутьма и духота; казалось, наверху никого нет. В каюте он лег в эту чертовски неудобную, слишком узкую койку; сигара торчала прямо вверх. На вкус она сделалась едкой, он отложил ее на умывальник и через какое-то время снова заметил темно-коричневые лица, мелькавшие среди банановых стволов. Глаза блестели из темноты под листьями, так что глубокие параллельные прорези превращались в скопления черточек-глаз. Он шел по широкому проходу через новые посадки и повсюду его c живостью преследовали глаза безбожников. Пока они оставались среди растений, он не боялся, но ощущение было такое, будто он шел через заросли детей или порочных обезьян. Во сне ему внушало страх то, что все они могли выйти разом на дорогу и остановить его, и заговорить с ним, и говорить на таком же английском, и их оказалось бы гораздо больше.

Доктор продолжил путь на мостик, встал у релинга и взглянул вниз на белый фонтанчик, на который время от времени бросал взгляд и рулевой. Доктор пришел из лаборатории на нижней палубе, где каюты были заняты британскими и канадскими моряками, которым предстояло приступить к службе на новом месте в Канаде и США, а он каждое утро, позвякивая мензурками, смешивал в своей каморке Doctor’s Special[6]6
  Фирменный докторский (англ.).


[Закрыть]. Смесь состояла из лабораторного спирта, наполовину разбавленного сладким вермутом и сдобренного несколькими каплями ангостуры, и теперь он стоял, ощущая, как эта утренняя доза окрашивает внутренности, посеревшие от вчерашнего употребления. Потом он зашел в каюту к капитану.

Донован лежал без ботинок на спине на заправленной койке и смотрел в потолок.

– Как дела? – спросил доктор.

– Как обычно, – ответил капитан Донован. – У меня все как обычно, и у тебя, вижу, тоже.

– Похоже, в этот раз опять на север, к Гренландии, – сказал доктор.

– Откуда ты знаешь?

– Четырнадцать рейсов, – ответил доктор. – Разницу вижу.

– Пятнадцать, – сказал капитан. – Один ты все время забываешь. Но будь добр, помни, разговаривая с пассажирами, что ты ничего не знаешь о маршруте.

– А я знал? – спросил доктор. – А точно, знал.

– Помни, ты ничего не слышал, – сказал капитан.

– Почему ты не спал? – спросил доктор. – Что-то происходит?

Капитан показал большим пальцем на окно. Светлый белый туман плотно прилегал к стеклу.

– Ты вообще не спал? – спросил доктор.

– Я разве не ответил? – сказал капитан. – Подумай.

– Ах да, мы опять не в духе. На тебе, наверное, туман так сказывается, если не мог заснуть.

– Херня, – сказал капитан.

– Весьма вероятно, – ответил доктор. Он вышел в белый туман и закрыл за собой дверь. Замок перекрыл для него возможность контакта, и он стоял в белом тумане, лежащем вокруг него, и дышал, ощущая резкий запах привычного одиночества. Какое-то время он рассеянно смотрел на неизменный путеводный знак, следовавший за судном сбоку, и неустанно выпрыскивавший водяные брызги. Потом он вернулся к себе в лабораторию.

2

Дальше по левому борту в каюте номер восемь поляк лежал без сна и слушал, как швейцарский дипломат и его жена выясняют отношения с обоими детьми и друг с другом.

Когда вблизи были другие пассажиры – в столовой, салоне или баре, – те говорили по-французски из уважения ко всем этим союзническим делам, но в каюте переходили на немецкий, и поляк понимал, хотя и не во всех подробностях, о чем речь. Он уже очень давно не бывал так близко от мирной семейной жизни, и с любопытством слушал диспуты насчет одаренности сына, которую жена находила значительной и унаследованной со своей стороны, в то время как супруг считал, что она не столь велика, но та, что имеется, – в него. На поляка, который уже четыре года был окружен реальностью совсем иного рода, разго-вор производил впечатление тех призрачно повседневных вещей, которые обычно виднеются среди бескрайней пустоты у сюрреалистов, и он размышлял о том, что не стоит оставлять ящики неприбранными и небрежно задвинутыми – от этого комоды вызывают такой же ужас, как деревья, зачищенные от веток, разнесенные в щепки артиллерией. Он лежал и слушал, и ее голос отчетливо проникал через вентиляционное отверстие под потолком, но ответов было не разобрать. Она говорила:

«Aber Ernst, die Augen doch!»[7]7
  Но Эрнст, а глаза-то! (нем.).


[Закрыть] А потом: «Откуда мне знать, если ты никогда мне ничего не рассказываешь», а потом: «Мало ли что требуется в Вашингтоне! Это же просто американцы!» А потом: «Что творится в городе, я точно так же знаю от Анны, как ты – от Эмиля», а спустя еще некоторое время: «Только посмотри на этого поэта, ну какой чудесный мальчик!»

Поляк лежал и слушал все это; а еще слушал, как медленно стучат машины, по-летнему лениво выдавая девять узлов, с которыми шел конвой, – в то время как «Барама» могла делать четырнадцать; он слушал, как плещутся у борта волны, как хрустит обшивка, как будто ломают сухой хлебец, слушал скрип дерева со стороны лестницы, по ночам оживленно звучавший во тьме.

– Из иллюминатора сегодня так несет сыростью, как думаешь, мне надеть синий жакет? – говорила дама из Швейцарии, и теперь голос ее звучал так отчетливо, словно она находилась в его каюте.

У нее был блестящий лукавый взгляд, так и искавший, во что бы вцепиться. Поляк лежал и чувствовал, как «Барама» медленно укачивается морем, и думал о том, как выглядела говорившая, потому что это позволяло ему не заснуть. Ему не хотелось снова засыпать; часто именно по утрам все возвращалось к нему особенно четко. То, что он видел, неизменно сохраняло осязаемость, и великий хор крика звучал в его ушах не по-человечьи, а словно визг работающего станка, и Боровскому часто случалось просыпаться с криком в глотке, казавшимся ему чужим. Он не знал, прорывался ли крик наружу или оставался внутри него; после этого он чувствовал себя как выздоравливающий после лихорадки и стыдился смотреть в глаза людям, которые могли его слышать.

Поэтому он лежал и без интереса перебирал в уме других пассажиров: член дипмиссии Советской России, его жена, которая все вязала и вязала, и его пышущая крестьянским здоровьем дочка; молодой состоятельный англичанин, у которого множество родни в «Who is Who», но которому никогда не попасть туда самому – и который самим своим существованием разрушит всю работу Британского совета в кругах, где, покинув родину, станет вращаться (или хотя бы промелькнет); молодой человек из Техаса, который помогал британцам искать нефть в, можно сказать, секретном месте Англии, но уехал домой, решив, что остров слишком маленький и холодный; лесовод с Ньюфаундленда, командовавший в Англии двумя тысячами канадских лесорубов и в стоматологическом и костюмном смысле представлявший собой их квинтэссенцию; девушка-журналистка по фамилии МакЛоклин, хорошенькая; дама в черном, которая один раз попыталась поесть в столовой, пожаловалась на еду и затем исчезла, вынужденная из-за качки питаться в каюте щадящими блюдами; растолстевший владелец фруктовых плантаций с Ямайки, которого на корабле полюбили и окрестили «Банана Джо», бледный молодой француз, две по-кухонному краснолицые девицы из Лондона; и еще несколько человек, которые пока не обрели для него лиц, среди них – два французских морских офицера-голлиста, у которых к этому времени уже появилась своя форма.

Сколько их всего? Наверное, двадцать.

– Что Герман творит со своей фуражкой?

Белокурый голос, как сверло, проникал сквозь стену. Наверное, их было двадцать, но поляк стал считать их снова и провел за этим все утро, пока в восемь стюард не пришел всех будить. Его голос был слышен издалека, доносясь через коридор по правому борту и звуча все требовательнее: Timetogetup, Miss, timetogeup, gentlemen, TIMETOGETUP, LADIES; так он добрался до восьмой каюты. Парень просунул голову в дверь и открыл рот.

– Почему по утрам в вас столько злобы? – спросил поляк.

– Orders, sir[8]8
  Приказы, сэр (англ.).


[Закрыть], – ответил юноша, и его лицо исчезло в проеме двери, как будто сидело на выдвижном стерженьке.

Потом с надрывом послышался голос дамы из Швейцарии.

– Разве не видно, что мы уже встали!

Поляк поднялся и пошел взглянуть в иллюминатор. Он увидел, что снаружи был туман, и это его бело-серое свечение делало свет в каюте таким странным, когда он проснулся; вот и все.

3

В половине девятого раздался гонг к завтраку, и когда первые пассажиры спустились в столо-вую, она все еще была залита молочно-белым светом тумана. Банана Джо оказался за своим столом первым, затем к нему присоединились трое его товарищей: поляк, юный техасец Смит и мисс МакЛоклин.

Молодой человек из Техаса уселся, глядя на стол напротив, где завтракали четверо младших офицеров-англичан.

– Отъедаются на зимовку, – заметил он.

– Восполняют потери, – ответил Банана Джо.

– Точно, – подтвердил Техас. – В Англии мало что годится в пищу.

– В отличие от вас они не были в Англии, – возразила мисс МакЛоклин. – А безвылазно находились в море.

Отведя взгляд от помрачневшего лица техасского паренька, Банана Джо посмотрел на лестницу, ведущую в столовую, и сказал:

– Посмотрите, как там спускаются по лестнице со спасательными жилетами. Похоже, дело это непривычное: шествуют с этими жилетами, как в любительской постановке. Один излишней небрежностью демонстрирует, насколько ему все равно, – парень из Англии. Не поворачивайтесь, но дальше жилет вообще несут подмышкой, как будто это большая сумка из кожи ящерицы. Угадаете, кто?

– Дама из Швейцарии, – ответила мисс МакЛоклин.

– Верно. По фамилии Гогенлебен. Потом две девицы, они так смущенно хихикают, будто на них пояса целомудрия, хотя на деле как раз наоборот. Эти из Лондона, и после объявления ночного затемнения облапали их как следует.

– Whaddayaknow[9]9
  Вам-то почем знать (англ.).


[Закрыть], – заметил молодой те-хасец.

– А вот жилет держат весьма бережно, с полным осознанием того, что однажды он может спасти твою драгоценную жизнь. Это нейтральный дипломат, и кстати, возможно, так и произойдет.

– Полагаете, выйдет именно так? – спросила МакЛоклин.

– Я пытаюсь полагать все, что полагать приятно, – ответил Банана Джо и продолжал: – А вот следующий, уронил жилет на лестнице. Вот он наклоняется и поднимает его, и совершенно обезоруживающе краснеет. Слишком озабочен тем, как он выглядит. Тот самый молодой француз.

– Он славный, но уже не свободен, – сказала МакЛоклин.

Поляк повернулся к лестнице и стал наблюдать. Появилось русское семейство, все трое шеренгой. Он проводил их взглядом и сказал:

– Надели жилеты, будто это военный трофей и они заберут его домой в Москву.

– Некрасиво так говорить, – заметил Банана Джо. – Не забывайте, это наши союзники.

– И наши тоже. Не забывайте. Могу пояснить.

– Это лишнее. Похоже, единственный, у кого нет жилета, – наш мистер Смит.

– Да плевал я на него, – сказал техасец.

– Со всей очевидностью, – ответил Банан Джо. – А вот мисс МакЛоклин носит свой спасательный жилет крайне грациозно. И вы тоже могли бы. Впечатление было бы совершенно особенное.

– Listen, buddy[10]10
  Послушай, приятель (англ.).


[Закрыть], – начал Техас, – если я чего и не переношу…

– Так это болтливых людей, которые болтают о вас, – закончил Банана Джо. Он посмотрел юноше в глаза – черные, непроницаемые, не совсем по-западному внимательные, и улыбнулся ему. – Погода скоро улучшится, – сказал он. – После десяти туман рассеивается.

– Откуда вы знаете? – спросил Техас.

– Принимал участие во фрахтовании этого корабля английским правительством, – ответил Банана. – Давно знаю капитана. Кроме того, человек я весьма опытный.

– Так туман – это же хорошо, нет? – спросила МакЛоклин. – Я имею в виду, от подводных лодок?

– Единственное, что хорошо от подводных лодок, – это глубинные бомбы, – ответил Банана Джо. – Но не думайте о них, если получится. Думайте про Америку, куда плывете.

– Надолго туда? – спросил поляк.

– Не знаю: зависит от редакции. С их стороны очень мило послать меня, потому что я не знаю, смогу ли я что-то делать. Вы ведь какое-то время жили в Англии?

– Довольно долго, пару месяцев.

– Тогда вы знаете, как нам не хватает бумаги. Я пишу обзоры и статьи, и не так много собственно новостей: для того, что я делаю, места у нас нет. Я не особенно переживаю по этому поводу.

– Вы бывали там раньше?

– Никогда, мне страшно любопытно. Все любопытно. А еще я четыре года не видела никакой одежды. Позвольте спросить, – продолжила она, – а что у вас за акцент?

– Польский, – ответил он. – Я перебрался в Швецию зимой на моторной лодке. Потом долетел до Шотландии на «Моските», но это такой же секрет, как и то, откуда отошел наш конвой.

– Вы, должно быть, важная персона, – заметила она.

– Едва ли даже для себя самого. Пожалуй, я искренне так считаю.

– Как там, в Польше? – спросила она.

– Вы же журналист, – ответил он. – Вы не хуже меня знаете, как.

– Мистер Боровский не хочет говорить про Польшу, – вставил Банана Джо. – Мистер Смит с удовольствием поговорит про Техас. Джентльмены очень разные, это очевидно.

– Возможно, это глупые вопросы, – сказала МакЛоклин. – Не злитесь на меня. Надолго собираетесь в Америку?

– Есть работа, которую мне нужно выполнить. Потом – не знаю. У меня есть друзья, земляки, которые устроились в Америке и собираются остаться. Посмотрим, понравится ли мне.

– Я, естественно, вернусь домой, – сказала девушка.

– В этом я не сомневаюсь.

– У вас разве не так же?

– Если бы я знал, что мне есть к чему возвращаться, я бы ответил, как у меня.

– Почему вы не останетесь в Америке? – спросил Смит и посмотрел на девушку темными, сливающимися с радужкой зрачками. – There’s no other place like San Anton, Texas[11]11
  Нет места лучше Сан-Антонио в Техасе (англ.).


[Закрыть].

– Правда? – спросила та и снова повернулась к поляку: – Я бываю бестактна, но в каком-то смысле мне кажется, что это нестрашно.

– Это не вполне безобидно.

– В некотором смысле я же, наверное, могу списать это на профессию?

– Я тоже много чего могу списать на то и на другое.

– Я понимаю, – сказала она. – Мы можем порассуждать об этом как-нибудь потом, если захотите.

– Едва ли, – ответил он и наклонился за синим спасательным жилетом. – Вы готовы?

Они покинули своих товарищей по столу и направились к лестнице. Оба продели левую реку через жилет: тот болтался у него на запястье у кармана брюк, а она уперлась рукой в бедро через отглаженную клетчатую юбку. На ней были грубые шерстяные чулки, ноги немного кривоваты, но икры округлые и нежные, и швы аккуратно указывали наверх. Выше она очень прямо держала спину, и жакет вваливался в глубокую ложбинку между лопатками. Черные волосы были стянуты в тугой узел на затылке.

На лестнице она оступилась, пришлось схватиться за перила; потом обернулась к нему и улыбнулась, и ее улыбка напомнила поляку о ком-то, но он не помнил, о ком.

Наверху, в салоне, работало радио. Голос доносился издалека, отлетал прочь и с силой возвращался, как будто принесенный ветром. Он рассказывал о больших победах русских и о многочисленных уничтоженных немецких танках, где-то там, посреди равнин, но на каждой цифре так дребезжали помехи, что было так же тяжело составить себе точное представление о военном положении, как на самóм поле боя.