Текст книги "Конвой"

Автор книги: Торстен Юнссон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

– Окей, окей, окей, – сказал Техас. – Just stick around, folks[55]55
  Просто оставайтесь рядом, ребята (англ.).


[Закрыть], – сказал он и оглядел собравшихся.

– Я слышал о рейсе, когда пришлось пробыть снаружи на палубе у шлюпок целых пять суток, – сказал швейцарец Банане Джо.

– Вот именно, – ответил тот. – Если нам придется немного подождать, это еще не конец света.

– Конечно, совершенно необходимо сейчас это обсуждать, – сказала мадам Гогенлебен. – Подумайте о детях.

Боровский стоял и смотрел на соседние суда, чтобы узнать, как там реагируют. Нигде шлюпки не вывешивали за релинг, и даже на борту ближайшего судна впереди не было заметно особенного оживления. Наверное, и они не видят у нас ничего необычного. Если бы заметили, что что-то появилось, думал он, была бы видна темная полоса под водой, или, возможно, светлая полоса пены, которая быстро приближалась бы и либо проходила мимо, либо… Торпеды обычно выпускались в конвой наискосок; таким образом шанс поразить суда был выше всего. Если бы показа-лась торпеда, впередсмотрящий заметил бы ее, и ему самому тоже быстро стало бы заметно, потому что машины внезапно дали бы задний ход или судно резко изменило бы курс, чтобы увернуться.

– А вот те кривые лебедки, их разматывают, когда лодку опускают в море? – спросила мадам Гогенлебен.

– Разматывают, да, – ответил долговязый младший лейтенант из Англии.

– А почему же тогда этого не делают? – спросила она.

– Осуществляю командование не я, поэтому не могу ответить на этот вопрос.

– Почему вы не спускаете шлюпку? – обратилась она к помощнику.

– Потому что в этом пока нет необходимости, – вежливо ответил тот.

– Лучше бы с этим поторопиться, – сказала она. – Я думаю о детях.

– Я гарантирую, что в случае необходимости мы позаботимся о детях.

– Да я не понимаю, почему нельзя сделать со шлюпкой все, что надо! – продолжала мадам Гогенлебен.

– В случае необходимости это делается очень быстро, – отвечал помощник.

Остальные пассажиры стояли вокруг и слушали.

Она продолжала задавать вопросы:

– Почему нет доктора? Он тоже относится к нашей шлюпке.

– Доктор успеет, если нам придется отправляться и грести, – сказал британский лейтенант, слушавший пассажиров. – Как думаешь, здорово будет спуститься и грести в маленькой лодке? – спросил он, глядя вниз на швейцарского мальчика, стоявшего и ковырявшего петли в спасательном жилете.

– Он совсем чуть-чуть говорит по-английски, – пояснил швейцарец. – Мой сын – храбрый мальчик. Он справится. Лейтенант уже бывали в таких историях?

– Пару раз, – ответил долговязый офицер. – Но можно поговорить о чем-то другом.

– Меня это не смущает, – ответил швейцарец. – Военный подход мне не чужд. Я проходил службу в швейцарской самообороне. Это довольно жесткое и непростое обучение.

– Могу себе представить, – сказал офицер.

– Не понимаю, почему мы стоим тут и ничего не делаем, – сказала мадам Гогенлебен.

– Особенности местности подразумевают определенные трудности, – продолжал ее супруг. – Я отметил, что у нас борту установлены в точности такие же зенитные орудия, какие мы применяем в Швейцарии.

– М-м-м?

– Превосходная техника, – сказал Гогенлебен.

Банана загремел:

– Жаль, однако, что им так редко находится применение.

– Мы защищаем наш нейтралитет, – натянуто ответил Гогенлебен.

Английский офицер повернулся к Банане Джо и улыбнулся с высоты своего роста:

– Не стоит ли нам проявлять вежливость к тем, кому удалось ускользнуть? Неизвестно, что случится. Встрять в такое никому не пожелаешь.

– Я не невежлив, я позабавлен, – ответил Банана. – Я…

Его прервал новый сигнал звонка громкого боя, означавший, что опасность миновала.

Над группками пассажиров пронесся ветер оживления.

– Это были просто учения? – спросил Техас и уставился на второго помощника.

– Очевидно.

– Это просто невообразимо, – сказала мадам Гогенлебен и оберегающе положила руку на плечо сына.

– Охренительно, когда лежишь в ванне, – сказал Техас. Потом рассмеялся и посмотрел на помощника. – В следующий раз проводите учения в приличное время. Иначе я спущусь в бар и засяду там.

– You’ll do nothing of the sort, – ответил тот, отказываясь принимать это за шутку.

– Wait till I see you in Texas[56]56
  Ничего подобного ты не сделаешь. – Подождите, встретимся в Техасе (англ.).


[Закрыть], – сказал Смит и уставился на него своим пушистым взглядом животного.

– Скоро обед, – сказал второй помощник пассажирам. – Здесь наверху больше ничего не предвидится. Хотелось бы верить.

Шлюпочное общество отправилось восвояси, и у лестницы слилось с пассажирами других шлюпок, о которых они совершенно позабыли за время учений, потому что не учитывали никаких вероятностей кроме той, которой страшились, и там команда шлюпки потеряла друг друга из вида. Потом они снова воссоединились, на пути вниз, в салон, а оттуда им предстояло разойтись по своим каютам, а затем отправиться в столовую, где их ждал обильный неторопливый обед.

– Я действительно испугалась, – сказала Кэтрин МакЛоклин, шедшая рядом с Боровским. – А вы?

– И я, – ответил поляк.

– Вот сейчас вы говорите неправду. Я на вас смотрела и вы не выглядели испуганным.

– Я был достаточно взволнован.

Банана Джо шел позади них и заметил:

– У нашего друга из Польши большой опыт. Если эта война продлится долго, малышка МакЛоклин, вы повидаете много чего и обнаружите, что со страхом бывает так же, как со стыдом, – он изнашивается при употреблении.

– Но мой-то весьма прилежно использовался, – ответила девушка. – В начале блица он каждый вечер был наготове и шел в дело, и тем не менее сохранил всю свою свежесть. И не говорите, что это от того, что я женщина, потому что тогда я озверею.

Они остановились в салоне, и Боровский наблюдал за ее уверенной позой: мягко опершись одной рукой на перила у двери и положив вторую на бедро так, чтобы получилась вешалка для спасательного жилета. На ней была короткая расстегнутая кожаная куртка с воротником из коричневой шерсти, окружавшим ее красиво вылепленную головку, как темный чашелистик. Банана отечески ей улыбнулся.

– Женская храбрость всегда представлялась мне несомненной и поразительной, – сказал он. – Я был в Лондоне во время блица и знаю, о чем говорю. Я знаю, что вам пришлось пережить. Но вас было много и вы были вместе, и могли открыто говорить о том, что у вас общего. Наш друг поляк был один. Не так ли?

– Да, нередко, – ответил Боровский.

– Вы заслужили приятное общество, – сказал Банана. Он удовлетворенно улыбнулся этому намеку и, краснолицый и щекастый, исчез в коридоре по левому борту.

Девушка посмотрела ему вслед. Потом она спросила:

– Вы наверняка повидали много такого, о чем могли бы мне рассказать.

– У нас все началось по-настоящему немного раньше, чем у вас, – сказал поляк. – А после того, как с первой частью было покончено, понадобилось время, чтобы собраться и действовать дальше. Сам я поучаствовал скорее случайно. Вообще я для этого не очень подходил, но пару раз мне везло, и у кого-то из товарищей появилось неоправданно большое доверие ко мне. Потом со мной еще много чего произошло.

Девушка посмотрела на него своими ясными карими глазами.

– Это мистер Эзра виноват, – сказал Боровский. – Это он начал, а не я. Мне не кажется, что это хорошо звучит.

– А мне в каком-то смысле кажется, – сказа-ла она. – Спустимся вниз и поедим?

Она повернулась и прошла через салон, и ее черные волосы блестели над большим коричневым шерстяным воротником. Он пошел в свой коридор и оставил одежду в каюте. Потом обошел лестницу наверх в бар. Он не знал, какая каюта – ее, и медленно шел по мягкому ковру коридора. Здесь было тихо, но за одной из зеленых занавесок он уловил движение; номер 12. Он постоял там мгновение и затем услышал ее тихий голос:

– That you Mr. Borowski?[57]57
  Это вы, мистер Боровский? (англ.).


[Закрыть]

– Да, – сказал он.

Она высунула голову и посмотрела на него.

– Вы забыли спасательный жилет, – сказала она и улыбнулась. – Увидимся в столовой.

3

Техас сидел в одиночестве с четырьмя тарелками. Суповые ложки звякали за столами вокруг него, но сам он сидел и ждал, пока придут его товарищи, чтобы начать.

– Двенадцать уже, – сказал он, когда Боровский подошел к столу.

– Другие наверняка скоро будут. Мы остановились на лестнице и разговорились.

– Понимаю, как не обсудить посадку в шлюпки, – сказал Техас. – Pretty excited all of you, I understand[58]58
  Вы все в восторге, понимаю (англ.).


[Закрыть].

– Совершенно верно, – ответил Боровский. – Необходимо интересоваться безопасностью перевозок в мировом океане.

– А кто не интересуется, – сказал Техас. – У нас есть Хьюстон. Крупнейший нефтеналивной порт в мире.

– Это больше, чем было у нас, – ответил поляк.

– Техас – один из самых примечательных американских штатов, – глубокомысленно заметил Смит.

– Мне кажется, я об этом слышал.

– Но мистер Боровский! Вы мне не поверили!

Его лишенные контуров темные зрачки сверкнули, и Боровский не знал, как это воспринимать, шутил ли молодой человек или его патриотизм смертельно серьезен. Он сказал:

– Я никогда не знаю, действительно ли вы имеете в виду то, что говорите.

– Мы, техасцы, – сказал Смит с напором – никогда ничего не имеем в виду наполовину. We are all for, or all against. We are all for Texas, all of us[59]59
  Мы все за или все против. Мы все за Техас, все (англ.).


[Закрыть].

Банана Джо, курсируя между столами, появился во время поедания супа, повесил спасательный жилет на подлокотник и опустился на стул всем весом, со свистом выдавив из сиденья воздух.

– Что тут у нас? – спросил он. – Как видим, грибной суп. Британского все меньше. Не говорите ни слова, мистер Смит. Где вообще этот стюард, вы сидите, а вам ничего не приносят. А где юная леди? Слушай-ка, Джеймс! – крикнул он стюарду, потом испытующе поглядел на поляка, на Смита и снова на поляка. – Вы какие-то хмурые?

– Я пытаюсь понять, – сказал Боровский, – что Смит, собственно, имеет в виду.

– По поводу чего?

– По поводу своего штата, – ответил Боровский.

– А если у вас не выйдет, вы останетесь в неуверенности и раздражении, – ответил Банана Джо. – У мистера Смита больше причин впасть в меланхолию, потому что он толком не понимает, что он хотел сказать о своей провинции. Как американец, он инвалидизирован; американцев, понимающих трагическое, встретишь нечасто, а это ключ к любому пониманию. Понимание трагического появляется, когда хотя бы в некоторых аспектах принимаешь, что человеческая жизнь статична. Американцы не осознают этого. Они не принимают неподвижного. Они никогда еще не сталкивались с неотвратимым возвращением и им никогда не приходилось аккумулировать достаточное количество внутренних конфликтов, так как это может произойти, только если остановиться и дать им собраться. Есть множество американцев, ощущающих оппозиционные настроения по отношению к собственной стране, но когда они начинают ощущаться по-настоящему, они едут в Европу. В этом нет статичности, и у них не возникает трагического мироощущения. Кроме южных штатов, но они находятся вне обычной Америки. Но Техас находится в ней. Это настоящая американская провинция.

– Знать бы еще, почему вы продолжаете называть Техас провинцией, – сказал Смит.

– Садитесь, young lady, – сказал Банана, когда мисс МакЛоклин подошла к столу. – Наш юный друг из Техаса, – продолжил он, повернувшись к девушке, – меланхоличен, а причина в том, что он мало понимает сам в себе. Ожидать этого и не приходится. В его родном штате жизнь еще менее статична, чем в какой-либо другой части Америки, а предпосылкой к трагическому мироощущению, являющемуся корнем любого более глубокого понимания, является осознание того, что возможность человека к передвижению ограничена.

– Пытаетесь выставить меня в смешном свете? – спросил Техас без особой враждебности.

– Напротив, – сказал Банана Джо, – пытаюсь выставить вас в менее смешном свете. – Он улыбнулся своим гладким красным лицом. – Джеймс – джентльмен, – добавил он и посмотрел на суповые тарелки, появившиеся на столе. – Он никогда не позволил бы себе подать суп до появления дамы. Какой вывод вы из этого делаете? – спросил он у девушки.

– Данных недостаточно для того, чтобы сделать какие-либо выводы. Но я в любом случае знаю, что всегда прихожу к обеду первой, потому что джентльмены сидят в баре.

– Why not join us?[60]60
  Почему бы не присоединиться к нам? (англ.).


[Закрыть] – спросил Боровский.

– Почему вы ругаетесь с мистером Смитом? – спросила мисс МакЛоклин. – Это ведь нечестно для человека в вашей весовой категории. Возьмитесь за Боровского – или за меня.

– Причина того, что страдать приходится мистеру Смиту, очевидна, – пояснил Банана Джо. – Он из страны, не затронутой войной. Мы зави-дуем его здоровью, настолько обескураживающе безупречному, что оно не допускает даже способности ясно рассуждать. Вот почему он с таким энтузиазмом говорит о консервированных супах.

– Почему я сижу и выслушиваю все это? – спросил Техас. – Why don’t I get up and do something about it?[61]61
  Почему не встану и сделаю с этим что-нибудь? (англ.).


[Закрыть]

– Wait till you see us in Texas[62]62
  Подождите, встретитесь с нами в Техасе (англ.).


[Закрыть], – ответил Боровский.

Смит положил руки на край стола, запрокинул голову и расхохотался.

– Капитан, – сказал Банана Джо. – Сейчас будет объявление.

Где-то в столовой твердо и намеренно постучали по стакану, и шум под низким потолком стих, сохраняя несколько секунд постоянную громкость, пока едоки торопились вычерпать остатки супа, потом наступило молчание, за исключением пары рассеянных аккордов арфой возвращающихся на стол стаканов и приглушенного скрипичного шелеста шепчущихся в углу. Капитан прожекторами скользнул по своим людям:

– Дамы и господа, – начал он. – Я хотел бы сказать несколько слов о сегодняшних шлюпочных учениях. Они прошли неудовлетворительно. Некоторые пассажиры явились на место слишком поздно. Другие высказывали неудовольствие тем, что учения проводились неожиданно. Подобное недопустимо. Пассажирам надлежит являться на свои места настолько оперативно, насколько возможно. В какое время будут проводиться учения, определяется командованием. Англия находится в состоянии войны, дамы и господа, и дисциплина требуется в том числе от гражданских пассажиров. Подумайте о вышесказанном, однако наслаждайтесь едой. Лосось – из Канады, он находился в нашей морозильной камере с момента отплытия из Монреаля, но холодильное оборудование на борту первоклассное и я надеюсь, вы найдете блюдо недурным даже под таким соусом.

Капитан сел и обратил свой профиль к мадам Гогенлебен, занимавшей место по правую руку от него.

Шепот кругами расходился от капитанского стола.

– Что можно сказать на этот счет? – спросил Техас с помрачневшим взглядом.

– Как обычно, – ответил Банана Джо. – Что это не повредит.

– Я кое-чего не понимаю, – начал Техас. – Как мистер Эзра может сидеть и говорить, что я из незатронутой страны и ничего не понимаю. Сам он с Ямайки. Я там не бывал, но думаю, ваши плантации бананов не особо пострадали?

– Молодой человек, – отозвался Банана Джо, – теперь нам придется затронуть так называемый расовый вопрос.

– You treat your niggers like dirt[63]63
  Вы обращаетесь со своими неграми как с грязью (англ.).


[Закрыть], – сказал Техас. – Это всем известно. Тут вам нечего сказать.

– Я думаю скорее не о них, а о самом себе. Я принадлежу к прожившему в Европе долгое время древнему народу, который изрядно хлебнул – как обыкновенно говорится, когда имеют в виду, что народ захлебывается. Я ощущаю известную солидарность с этим народом, не столь сильную, как следовало бы, но не могу не думать о том, через что он сейчас проходит. Нужно ли еще что-то добавить на этот счет?

– It’s not necessary but I don’t mind if you do[64]64
  Необходимости нет, но я не буду против (англ.).


[Закрыть], – ответил Техас.

– Не нужно говорить на серьезные темы более чем за одной переменой блюд, – сказал Банана Джо. – Да, – сказал он Джеймсу, – пора подавать кофе. Незамедлительно. На борту царит излишняя трезвость, – продолжал он, повернувшись к девушке, МакЛоклин. – Поясню, как это устроено: пытаешься сохранить уверенную и беззаботную мину, но в физиологических жидкостях кружат маленькие подводные лодки. Лично я считаю, что было бы полезно это время от времени обсуждать, но это едва ли будет поощряться командованием судна. И подводные лодки, и бомбардировщики весьма угнетают, если находятся поблизости и принадлежат вооруженным силам противника. Я с этим пару раз сталкивался и заметил, как реагирует организм. Что до меня, то я без всякого удовольствия думаю о том, при каких обстоятельствах придется спускаться в спасательную шлюпку. Вас это, наверное, не беспокоит?

– Напротив, – ответил Кэтрин МакЛоклин.

– С учетом особенностей моего телосложения тут имеются определенные трудности. Тот факт, что будешь смешно смотреться, большой роли не играет, так как я понимаю, что большинство зрителей в подобной ситуации не склонны находить во всем смешное. Я думаю о том, насколько исключительно беспомощным можно оказаться, если упасть между шлюпкой и бортом судна. Был бы большой всплеск, которому никто не уделил бы ни малейшего внимания; что до прочего, я нахожу, что против правил думать в первую очередь о том, как устранить подобную незадачу. Есть люди, которым наверняка поручено заняться теми, кто уже в воде, но, по моим представлениям, они и так уже перегружены. Что вы думаете по этому поводу? – спросил он, повернувшись к поляку.

Техас перебил его:

– I think you are a damned sound fellow[65]65
  Я думаю, что вы чертовски отличный мужик (англ.).


[Закрыть], – сказал он, протянул руку и похлопал Банану по плечу.

Банана Джо засмеялся, а затем вновь повернулся к поляку:

– А вы, мистер Боровский, выглядите так, как будто вам не дает покоя какая-то мысль.

– Я сижу и размышляю о том, что вы имели в виду, говоря о трезвости на борту. Вы отклонились от темы.

– В самом деле? – сказал Банана. – Видите ли, если наливать в организм немного спирта, маленькие подводные лодки всплывают на поверхность. Их становится видно, они небольшие и не причиняют такого беспокойства.

– В теории звучит неплохо, но можно ли на нее положиться?

– В этом деле нужна практика, – ответил Банана. – Как повод теория безупречна.

– Спиртное и от морской болезни хорошо, – сказал Техас.

– If one can hold it[66]66
  Если удержится внутри (англ.).


[Закрыть], – сказала девица МакЛоклин. – Кто-нибудь хочет прогуляться со мной по палубе?

– Да, – ответил Техас быстро. – Я с удовольствием.

– Отлично. I shall be telling you some facts regarding the oil business in Texas[67]67
  Я вас познакомлю с кое-какими фактами относительно нефтедобычи в Техасе (англ.).


[Закрыть].

4

В тот день дул холодный ветер, море было неспокойно, и когда Боровский высунул голову из двери на прогулочную палубу, то заметил, что плащ не помешает, и вернулся за ним в каюту. Когда он вернулся, в каюте были сумрак и его собственное одиночество, и он снял плащ с вешалки, набросил его на руку и вышел на изменчивый склон коридора к медленному буханью машин, явственно доносившемуся через теплую шахту трубы. С нерешительностью, непонятной ему самому, он задвинул зеленую занавеску, сухо постучавшую деревянными кольцами, снова закрыв свой куб одиночества.

Швейцарский мальчик, гудя, шел ему навстречу, заполняя собой весь коридор, как большой жестяной шар, твердый и легкий. Мадам Гогенлебен высунула голову из соседней каюты, заметила поляка и сказала:

– Не обращайте на него внимания. He is such a nuisance[68]68
  Он так докучлив (англ.).


[Закрыть].

– Какой замечательный мальчик, – сказал Боровский и повернулся, отправившись вверх по лестнице к бару, мимо его закрытой двери наружу, на верхнюю палубу.

Тени спасательных шлюпок лежали над палубой, как жестяные облака.

Молодой француз, гражданский, стоял, прислонившись к шлюпке номер три, положив согнутую руку на релинг, а подбородок на ладонь. Ладонь слегка двигалась взад и вперед, так, что нежный подбородок прижимался к нижней губе.

Когда он заметил Боровского, то поднял голову, улыбнулся, и улыбка вышла приятной, угловатой и застенчивой.

Поляк пошел прямо к нему, и когда почувствовал что-то спиной и обернулся, это оказались обе девицы из Лондона, сидевшие на скамейке по дороге к бару и смотревшие на француза, казалось, рот у них до самого нёба набит хихиканьем.

– Конвой большой, – сказал молодой француз. – Во всю ширину не видно. Можно изредка различить каких-то людей на борту соседнего судна. Как будто оглушен болезнью, о которой только догадываешься: по-настоящему не знаешь, в чем причина, но на всем какая-то полуреальность, о которой знаешь, что это просто воображение, субъективное впечатление, но избавиться от него невозможно.

– Вы стояли и думали об этом, когда я вышел на палубу? – спросил Боровский.

– Об этом и о другом тоже. Вам это кажется смешным?

– Ни в коем случае.

– Это как сон меж двух континентов, – сказал француз.

Боровский кивнул, ожидая продолжения.

– Как вас зовут? – спросил молодой человек. – Я уже слышал, но позабыл. Moi, je m’appelle Jean Barel[69]69
  Меня зовут Жан Барель (фр.).


[Закрыть].

– Меня зовут Антоний Боровский.

– Вы из Польши?

– Да.

– Недавно приехали?

Боровский поднял левую руку с сигаретой и наполовину разжал ладонь – жест, который означал, что ответ в руке или же в воздухе, жест, которым он за последний годы пользовался множество раз и который он узнавал за собой, хотя вообще-то жест принадлежал не ему.

– Едете из Лондона – вы член правительства[70]70
  Правительство Польской Республики в изгнании покинуло Францию после капитуляции французского правительства в июне 1940 г. и размещалось в Лондоне.


[Закрыть]?

Боровский покачал головой:

– Нет, я еду из Польши, почти прямиком из Польши.

– Я знаю кое-кого, кому вы понравились бы; даже многих. Меня кое-что терзает, – сказал он. – Здесь на борту мне не с кем поговорить. За исключением нескольких вопросов, – сказал он, мелькнула улыбка.

– Я заметил, что вас обычно не видно по вечерам в салоне.

– Я не пью, – сказал Барель. – У меня каюта на двоих с парнем из Англии, но по вечерам его не бывает. Каюта в моем распоряжении. Лежу там один, слушаю, как люди проходят по коридору мимо. У всех одинаковые шаги.

– Едва ли, – сказал Боровский. – Это стук машин и море, звуки стираются.

– Они одинаковые, – сказал Барель. – Я слышу, как отличаются мои собственные.

– У вас на борту есть земляки.

Барель улыбнулся своей застенчивой улыбкой.

– Патриоты, – сказал он. – Это не то, что мне нужно. Да и не язык меня ограничивает. Вам не кажется, что я хорошо говорю по-английски?

– Очень хорошо. Много лучше, чем я.

– Спасибо, – сказал Барель и вежливо улыбнулся. – Что меня беспокоит в Америке, так это то, что английский придется учить заново. Нельзя сохранить британский акцент, а американский усвоить сложно.

– Остальных беспокоят в Америке совершенно другие вещи, – сказал поляк.

– Разумеется, – сказал Барель. – Климат, небоскребы, тараканы, суды Линча – вы слышали, что в Америке полно тараканов, больших – огромных! – это отвратительно. Америка чужая и много чем меня беспокоит.

– Ко всему привыкаешь, – серьезно сказал поляк.

– Понимаю. Это кажется вам в высшей степени смешным. Расскажите о том, что пережили: поэтому я и хотел поговорить с вами.

– Что именно? – спросил Боровский.

– Во время войны. Когда действуешь по-настоящему.

– Об этом особо нечего рассказывать.

– Шло ли время медленно? Времена года затягивались и внезапно увядали, сначала очень осязаемо, а потом становилось все равно – как ребенок любит игрушку, а потом она надоедает ему. Разве не так? Сумерки никогда не заканчиваются, и все-таки наступает утро?

– Не всегда было именно так, – ответил поляк.

– У нас было так. И эти искусственные источники откровений повсюду, где их удалось втиснуть. Ждать, ждать, с этим постоянным журчанием в ушах.

– Ожидания в любой армии хватает. Терпение, а не храбрость – главное украшение солдата.

Разговор начинал забавлять Боровского, но при этом он ощущал симпатию и сочувствие к юноше.

– У нас во Франции этого не было, – сказал Барель. – Если бы у нас хватило терпения и мы были бы наготове с самого начала, наша война не стала бы такой, какой стала.

– Возможно, – сказал Боровский. – Если бы у нас хватило терпения подождать, пока англичане поймут, кто такой Гитлер, возможно, для нас все закончилось бы по-другому. Но это потребовало бы огромных запасов терпения, и к концу осталось бы очень мало поляков, которые смогли бы таковое продемонстрировать.

– Я никогда об этом не думал, – сказал Барель. – Спросить я вас хочу о кое-чем другом. Политика все-таки – лишь мутное отражение, что чувствуешь, когда сам участвуешь в таком?

Поляк посмотрел на отдраенную до серого цвета палубу, на скамейку, где сидели две девицы и ждали, чтобы что-нибудь произошло, и откуда они потом ушли, на ньюфаундлендца, швейцарца, техасца и молодого англичанина, совместно образовавших послеобеденный квартет мужественности и совершавших моцион взад и вперед по верхней палубе. Море волновалось довольно ощутимо, и им было непросто сохранять строй ровным. Солнечный свет был прохладным и ветреным.

– Пойдемте, сядем, где нет ветра, – сказал Боровский. – То, о чем вы спрашиваете, – добавил он, – вопрос, на который нельзя ответить самому. Никто не помнит в точности, как он чувствовал себя пять лет назад, никто не может объяснить, как он изменился. Если бы вы знавали меня пять лет назад и встретили бы сейчас, вы, возможно, смогли бы сказать. Сам я знаю лишь то, что ощущаю, – часто ощущаю беспокойство, тревогу, незавершенность, что-то есть; не знаю; часто я просыпаюсь из-за того, что мне не по себе, и убеждаюсь, что ничего не забыто.

– Как острая пружина внутри, – сказал Барель. – Внезапно срывается и выпускает шипы, и бьет туда, где больнее всего.

– Возможно, и так, – ответил Боровский и, посмотрев на молодого француза, улыбнулся этой смеси реального пережитого и эксцентрической погони за переживанием. – Но я знаю и то, – добавил он, – что что-то похожее существовало внутри меня раньше, и может статься, если бы я не пережил всего того, что пережил, я все же был бы сейчас совершенно таким же, чувствовал бы то же самое. Я потерял что-то, но я не знаю, война ли отобрала это у меня или же это произошло как-то иначе, и годы сделали бы это при любых обстоятельствах.

– А что вы потеряли? – спросил Барель. – Знаете ли вы и допустимо ли задавать такой вопрос?

– Уверенность, – сказал поляк. – Уверенность в собственной малости среди великой взаимосвязи и потому – неуязвимости. Уверенность в принадлежности к большому и поэтому тоже неуязвимости. Веру, возможно уверенность: если повернешься внутрь и посмотришь – не найдешь отчаяния, потому что внутренне все скреплено. Могу сказать это очень упрощенно: пока знаешь, что сами трудности – дело между тобой и чем-то бóльшим, то осознанием собственных маленьких размеров защищен от чувства отчаяния. Вот такую уверенность я потерял: столько всего вмешалось. Я не знаю, вмешались ли все эти ослепшие вояки и отняли ее у меня, или же годы все равно сделали бы это. Я потерял что-то, в чем можно найти покой.

– Что вы собираетесь теперь делать? – спросил Барель.

– Ждать.

– Но чего?

– Того, что исчезнувшее вернется.

– Но что вы собираетесь делать?

– В долгосрочной перспективе не знаю, – ответил поляк. – В Америке меня ждет работа. Я постараюсь ее выполнить, но она меня в конечном счете не касается.

Они сидели молча, и тени четырех прогуливающихся джентельменов шествовали мимо них.

– Вы все же не получили ответа на свой вопрос, – сказал Боровский.

– В некотором смысле, – ответил Барель. – Что меня беспокоит, так это то, что я, возможно, потерял что-то потому, что не бывал там. Вы потеряли что-то, потому что побывали, – что-то, чего у меня никогда не было. С вами не случилось чего-то, чему бы я завидовал.

– Это простой ответ, – сказал поляк.

– Я еще молод, – сказал Барель. – Мне нечего делать с более широкими заявлениями.

– Если вам сейчас нечего делать с подобным, то никогда уже не будет, – сказал Боровский.

– I have to do it my own way[71]71
  Я должен сделать это по-своему (англ.).


[Закрыть], – медленно и скованно ответил Барель.

– Не цепляйтесь за меня. Я не пророк.

– Но согласитесь: каждый должен сам найти ответы на свои вопросы.

– Я знаю, – сказал Боровский. – Я часто это замечал. Это общепринятая истина.

– Никто не может помочь другому человеку по-настоящему.

Барель улыбнулся своей застенчивой мальчишеской улыбкой, и поляк увидел: это та, что появлялась, лишь когда ракушка была закрыта. Мимо них по палубе прошла тень прогуливающихся джентльменов.

– За нами давно не летит никаких птиц, – сказал Барель. – Над конвоем должны лететь хищные птицы.

– Они могут появиться.

– Вы очень добры ко мне, – сказал молодой француз и улыбнулся. Когда он сделал это, кожа растянулась, и в середине верхней губы появилась маленькая вертикальная белая отметина.

– Не могу сказать наверняка.

– И все же ветер уносит все слова, – сказал Барель. – Как тени птиц. Я, наверное, кажусь весьма забавным. On n’a jamais tous les courages[72]72
  Не всем быть смельчаками (фр.).


[Закрыть]. Вы проявили терпение. Но все же я понимаю больше, чем вам кажется.

– Что я могу ответить? – сказал поляк.

– Я собираюсь прогуляться по палубе внизу, – сказал Барель. На нем был толстый серый шарф из шерсти, и он перебросил его вокруг шеи так, что один длинный конец висел за плечом. – Составите мне компанию?

– Завтра, – сказал Боровский.

Мягко ступая, Барель ушел по палубе. Ветер задул как следует, палуба медленно наклонно поднималась, затем внезапно опускалась. Барель уверенно двигался мягкими шагами, шерстяной шарф с бахромой широко развевался за его плечом после выхода с подветренной стороны; затем он быстро исчез на лестнице, ведущей вниз.

5

У «Барамы» ушло восемь суток, чтобы вместе с 71 судном, направлявшимся из Ирландского моря в канадский порт, переместиться через Северный пролив от точки сбора конвоя на 5° 6’ западной долготы и 55° 29’ северной широты через северную Атлантику до точки у южной оконечности Гренландии, примерно в 42° западной долготы и 59° северной широты. Там конвой сменил курс, повернул многочисленные лемехи своего железного плуга и начал прокладывать параллельные линии на юго-запад. Оба маленьких корвета, днем и ночью описывавшие вокруг него эллипсы на скорости в семнадцать узлов, уже успели показаться, медленно протискиваясь вглубь формирования, чтобы найти в четвертой колонне справа по ходу танкер и подзаправить свои маленькие баки топливом. Потом они снова исчезали, крошечные, головокружительно болтающиеся во время качки, как лодочки на карусели. Казалось, они мало на что способны и годятся для войны не больше, чем старательный буксир, но те на борту «Барамы», кто носил форму и не раз служил на корветах или бывал под их защитой, питали глубокое уважение к их эффективности.

Самолеты пассажиры «Барамы» видели один раз, за пару дней пути восточнее от точки у Гренландии, где они сменили курс. Два союзнических самолета, медленные и старые гидропланы, поплавков много, пулеметов мало. Они переносят глубинные бомбы и могут углядеть подлодку на большой глубине, как чертов сокол, если волнение небольшое, говорили британские моряки, но и самолеты не вселяли в гражданских пассажиров «Барамы» настоящей уверенности.

И все же на пути к Гренландии им не понадобилась помощь ни корветов, ни самолетов. Погода на этом участке стояла преимущественно хорошая, однако немецкие подлодки этим не воспользовались. Гросс-адмирал Редер, чья песенка на посту шефа Кригсмарине была уже спета[73]73
  Редер потерял свой пост в январе 1943 г.


[Закрыть], призвал основные силы домой, чтобы подготовить их к осеннему наступлению, раз уж весна обошлась подводникам так неожиданно дорого. Если бы пассажирам «Барамы» довелось услышать речь Черчилля 30 июня[74]74
  Имеется в виду речь Черчилля в Гилдхолле 30 июня 1943 г. «We expect no reward and we will not accept compromise» («Мы не ждем награды и не пойдем на компромисс»), где наряду с признанием усилий гражданских лиц и военных Великобритании он много говорил о роли союзников в борьбе с Гитлером.


[Закрыть], они могли бы догадаться, что дела обстоят подобным образом, но в тот день они стояли у Кардиффа, жизнь на борту еще не вошла в обычное русло, радиоприемник не включался, и они не могли почерпнуть уверенность там. К тому же командование на борту считало, что не стоит зря создавать у пассажиров впечатление участия в развлекательной поездке.