Текст книги "Рокки, последний берег"
Автор книги: Томас Гунциг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)
Фред
Фред был еще совсем малюткой, когда у его матери случился инсульт.
Он не сохранил почти никаких воспоминаний о своей жизни до той беды. Тогдашнюю маму он знал только по рассказам (отца, дядей и тетей, друзей семьи) – какой она была живой, энергичной, деятельной. Как ей удалось совместить блестящую карьеру в медицине (главврач клиники детской онкологии) и семейную жизнь, которую все называли гармоничной. Ему рассказывали, какой она была спортивной и выносливой (занималась триалом; в гостиной на буфете красовалась фотография: мать с поднятыми руками на финише восьмидесятикилометрового пробега вокруг Шамони). Рассказывали, как она любила путешествовать, какой способной была к языкам и к общению, до такой степени, что, не успев войти в рыбацкое бистро в какой-нибудь дыре в турецкой глубинке, сразу же становилась подругой и наперсницей даже самых молчаливых выпивох.
Инсульт, случившийся однажды утром в ванной (она потеряла сознание, выходя из душа; ее, с челюстью, сломанной от удара об угол раковины, нашел отец Фреда), лишил мать большей части двигательных функций правой половины тела: пол-лица обмякло (придав ему унылое, брезгливое и даже омерзительное выражение), правая рука и правая нога стали бесполезными отростками, которые только мешали, тощими придатками (к тому же их надо было постоянно массировать, чтобы стимулировать циркуляцию крови и лимфатической системы). Сказался инсульт и на умственных способностях матери. Затронуты были память, внимание. Ее ум, прежде такой живой, стал похож на газ, тот газ, который легче воздуха, один из газов, называемых инертными, так как они не участвуют ни в каких химических реакциях. В ее присутствии можно было порой поверить, будто что-то есть, будто она вас увидела, узнала и факт узнавания породил у нее какие-то мысли, но в следующее мгновение это что-то исчезало, улетало, улетучивалось, без звука, без знака, и оставался только инертный газ, невидимый, никакой. Наконец, последствием инсульта была афазия. Мать не разговаривала, писать она тоже не могла. Она была жива, внутренние органы функционировали, клетки делились, работали процессы мейоза и митоза, тело испускало тепло, но и только. От матери осталось лишь почти неподвижное туловище и застывшее лицо.
В восприятии Фреда сохранились лишь испуганные глаза: это были глаза морской свинки, которая заблудилась в лабиринте и знает, что ей не выйти из него живой. Отец мог бы поместить жену в специализированный медицинский центр, но оставил ее дома, это был его выбор. Он оборудовал комнату в их большом доме и нанял круглосуточную сиделку. Это стоило бешеных денег, но такова была логика его чувства ответственности: первейший долг человека – принадлежать душой и телом своей семье и своей работе.
Семье.
Работе.
В таком порядке.
Отец Фреда не был строгим. Фред не помнил, чтобы он когда-нибудь выходил из себя; он никогда не терял самообладания, разумеется, ни разу в жизни не поднял на него руку (какое странное выражение), никогда не пытался умалить его заслуг, не унижал его, как это делают со своими детьми иные токсичные родители.
Но он был требовательным.
Фред не мог просто хорошо учиться в школе и преуспевать во всех своих занятиях (теннис, хоккей), нет, он должен был быть лучшим. Его отец, инженер по профессии, и по жизни любил научные метафоры. «Когда запускают ракету на Луну, – говорил он, – погрешность в несколько градусов на старте может обернуться через миллионы километров гигантским отклонением от курса и гибелью экипажа. Так же и твоя жизнь – длинная траектория, и если ты сегодня середнячок, завтра станешь посредственностью. А если сегодня ты отличник, то завтра будешь умнее всех!»
Взбунтоваться Фреду никогда и в голову не приходило. Он восхищался отцом, тот был образцом порядочности и самоотверженности, и когда мальчик действительно оказывался лучшим, для него не было большего счастья, чем озарявшая лицо отца гордость.
Поэтому Фред был лучшим.
А отец гордился им, что, вероятно, облегчало бремя его жертв (по крайней мере, Фред на это надеялся, потому что никогда не говорил с отцом по душам, они были не склонны к откровениям, и это отсутствие задушевной близости вполне устраивало обоих).
Фред блестяще сдал выпускные экзамены и поступил в университет на математику и информатику. Там он познакомился с Мохаммедом и Лорой, которые впоследствии стали его компаньонами.
Мохаммед, молчаливый трудяга, был представителем провинциальной мелкой буржуазии. Лора выросла в Швейцарии и порвала со своей семьей, которую терпеть не могла.
Все трое – Фред, Мохаммед и Лора – были исключительно способными и амбициозными студентами и быстро поняли, что математика не поможет им достичь главной цели: разбогатеть. После первого курса они подали документы в Высшую коммерческую школу на деловое администрирование. С их показателями они были приняты без проблем и, еще не закончив учебу, решили основать свое дело. Идея родилась, когда они сели выпить по стаканчику на террасе кафе после лекции по истории валюты, предмету, который все трое ненавидели (а обожали они курсы по статистическому моделированию и финансовым рынкам). Было начало лета, город раскалился от адской жары. Они смотрели на нескончаемый поток машин. Закончился рабочий день, люди тысячами возвращались домой, из приоткрытых окон автомобилей лилась музыка, машины тормозили, срывались с места, нервно лавировали в плотном движении. Лора сказала: «Худшие водители – в маленьких „сеатах"!» Мохаммед ответил: «Ате, у кого „тойоты", водят как жертвы… Всех пропускают». И они стали наблюдать за машинами, пытаясь вывести общие закономерности, связывающие поведение водителей с марками и моделями машин.
И тут что-то забрезжило в голове Фреда, маленький пузырек всплыл из таинственных глубин мозга, из-под слоев и слоев органической материи, оттуда, где не ведали ни языка, ни цивилизации, из первозданной зоны его психики, о существовании которой Фред и не подозревал. Пузырек поднялся к верхним уровням сознания, где, войдя в контакт с воспоминаниями Фреда (строгое воспитание отца, жуткое лицо матери, первое желание, первый поцелуй…), принял более привычную форму, которую обычно называют идеей. Фред навсегда запомнил тот момент, это было как звездный дождь, вдруг пролившийся из одного полушария мозга в другое. В какую-то долю секунды он понял, что его идея хороша и, главное, она может сделать их богатыми. Он изложил идею Лоре и Мохаммеду:
«Сегодня большинство машин оборудованы всевозможными электронными системами и бортовыми компьютерами: для торможения, ускорения, потребления топлива, для средней скорости и для часа пик… Навигатор регистрирует все данные пробега. Радары знают, есть ли вероятность поцеловаться. Всю эту массу информации остается только обработать».
То была эпоха большого наезда на персональные данные. Большинство соцсетей сделали на этом состояния: они могли выдать очень точный профиль своих пользователей, которые не сознавали, что «если ты не покупаешь, а получаешь бесплатно, значит, продают тебя». Но никто еще не подумал о том, чтобы использовать данные водителей, обработать их и сделать доступными предприятиям, которые имеют возможность извлечь из этого выгоду. Страховые компании, например, могли бы таким образом распределять премии во сто крат точнее, а производители – предлагать водителям дополнительные опции и, стало быть, значительно повысить прибыли. Фред получил от своего отца пятьдесят тысяч евро в счет наследства. Мохаммеду родители дали двадцать пять тысяч. У Лоры не было ничего, но из них троих она лучше всех программировала алгоритмы, в совершенстве владела языком R и статистическими программами и получила в этом качестве и в знак дружбы пятнадцать процентов акций компании, которую они назвали «Мнемозина», по имени греческой богини памяти и воспоминаний. Фред, который предложил идею и внес большую часть уставного капитала, получил шестьдесят пять процентов, остальные двадцать достались Мохаммеду.
Львиная доля уставного капитала пошла на запуск стартапа: надо было вложиться в план коммуникаций, чтобы дать о себе знать потенциальным партнерам, приобрести соответствующие программы, которые могли сохранять данные и обладать достаточной скоростью, чтобы эффективно их обрабатывать.
Программное обеспечение было ключевым пунктом: сырье в виде данных следовало превратить в данные конвертируемые. Надо было, например, суметь вычленить все данные о дорожных авариях по регионам и по датам, чтобы соотнести их с издержками на эти аварии, классифицируя по возрасту, половой принадлежности и категориям транспортных средств. И сотни подобных анализов могли заинтересовать как производителей, так и пиар-агентства и, разумеется, страховые компании.
В своем бизнес-плане они рассчитали, что потребуется минимум пять лет, прежде чем дело окупится. Оно окупилось за три года. Всем были нужны данные, собранные и конвертированные «Мнемо-зиной». Проект рос, они нанимали персонал и постепенно стали настоящей компанией с солидными базами и ноу-хау.
Через два года – им еще не исполнилось и тридцати – все трое уже нажили по несколько миллионов. Когда Фреду стукнуло сорок, «Мнемозина» была компанией номер один в области обработки автомобильных данных. Они приняли предложение крупного владельца нескольких соцсетей. Сумма называлась колоссальная. Они решились не сразу. Лора и Мохаммед согласны были на продажу в обмен на должности в головном офисе. Фред предпочел выйти из дела с чеком на сумму около ста миллионов евро. Эти сто миллионов не делали Фреда супербогачом, его имя не фигурировало в списке настоящих мультимиллионеров, но, разумно распорядившись ими, сыграв на стратегических вложениях (а в этом Фреду не было равных), он уберег себя от опасностей, грозивших львиной доле человечества.
К тому времени он был женат на Элен уже пятнадцать лет. Александру исполнилось двенадцать, Жанне – десять. Мир подавал тревожные знаки: пандемии, экономические кризисы, войны, погодные аномалии… Казалось, будто едешь в поезде, машинист которого спрыгнул на ходу. Бедные тревожились, но те, кто побогаче, еще чувствовали себя неуязвимыми: цены на нефть или пшеницу могли сколько угодно подскакивать, для них это мало что меняло. Митинги и демонстрации становились все яростнее, но происходили они в городских кварталах, далеко от них. Если лето выдавалось слишком жарким, достаточно было снять виллу в другом полушарии, где стояла зима. Войны бушевали тогда еще только в странах с нестабильной историей, и погибали на них только те, у кого не было средств, чтобы уехать.
При всех своих деньгах Фред отличался от других богачей. Он знал, что надо все предусмотреть, болезнь матери научила его простой истине: жизнь порой преподносит сюрпризы, и зачастую неприятные.
И в нем, как в его отце, жило убеждение, что надо во что бы то ни стало уберечь свою семью.
Вот почему он обратился в агентство «Safety for Life», чьей специальностью были убежища на случай апокалипсиса. «Игнорируя действительность, вы от нее не защититесь», – гласила реклама на веб-сайте (текст по-английски поддавал жару: «In a WSHTF situation you will need reliable transportation to get to your retreat because you don’t have time before a world WROL»[2]2
«Когда ситуация станет критической, вам понадобится надежный способ добраться до убежища, поскольку времени до полного краха правопорядка в мире у вас не останется» (англ.).
[Закрыть]). Над аббревиатурами WSHTF и WROL стояли звездочки.
– WSHTF: When the shit hits the fan[3]3
Букв.: когда дерьмо попадет в вентилятор (англ.).
[Закрыть] (что значило начало глобальной катастрофы);
– WROL: Without rule of law (имелось в виду общество, в котором больше не действует закон).
Фред сидел на террасе, тупо уставившись в бокал, на дне которого багровели остатки вина, и, воспарив на парах алкоголя над земными пустяками к высям, благоприятствующим сложным рассуждениям, размышлял об истоках глобальной катастрофы, уничтожившей мир людей. Он думал, что все началось задолго до него, до его отца, за несколько миллионов лет до инсульта матери, где-то в высоких травах Восточной Африки, когда жизнь в своей эволюционной динамике, под влиянием изменения климата, породила первых гоминидов и вместе с ними то, что принято называть человеческой натурой. Эта человеческая натура не была чем-то особенно сложным, это было проявление извечной неотложной потребности спасать свою шкуру и для этого между долгосрочным выбором и краткосрочным выбором всегда отдавать предпочтение второму. Человеческая натура – мать всех зверств и страданий, которым вид за долю секунды в масштабах вечности может подвергнуть себя самого, равно как и все живое. Первые гоминиды, движимые этой человеческой натурой, эволюционировали, галопируя от краткосрочного выбора к краткосрочному выбору, по уши в насилии, проливая реки крови, истребляя под корень альтернативные ветви (бедные неандертальцы) и даже собственных братьев и сестер по виду, если возникала конфликтная ситуация. Мозг дал им замечательные знания и умения в плане технологий, но нравственное начало оставалось чистой теорией. А потом родились развитые цивилизации, и эти развитые цивилизации придумали религию, чтобы оправдать то, чего оправдать нельзя. С трудом начинавшее как жалкая гонимая секта, христианство в конце концов одержало победу. Успех был блестящий. Христианство царило на протяжении веков, захватив львиную долю мира. Эта религия тоже эволюционировала, сталкивались точки зрения, толкования текстов, и с ними вспыхивали новые войны, снова действовала человеческая натура, страх, алчность, краткосрочный выбор. Где-то в XVI веке возникло то, что назвали Реформацией, и ее неожиданным последствием стало появление экономической системы, получившей имя «либерализм». Либерализм не был ни чем-то новым, ни особо сложным. Самое простое и самое ясное выражение человеческой натуры, все той же, не менявшейся испокон веков: «Обогащайся без границ. Все остальные человеческие особи делятся на две категории: тех, кто полезен для твоего обогащения, и твоих врагов». Где-то в XVIII веке либерализм породил технологическую авантюру, которую назвали Промышленной революцией. Было автоматизировано ткачество, изобрели паровую машину, железные дороги, двигатель внутреннего сгорания, появилось разделение труда, электричество, приручили атом, бурно развивались информатика и биотехнологии, колоссальная техническая мощь была в руках трусишек-гоминидов, чья глубинная натура не изменилась ни на пядь с эпохи высоких трав. Массовое использование ископаемого топлива повлекло за собой скопление газа с парниковым эффектом в атмосфере, что привело к глобальному потеплению. Тогда трусишки-гоминиды еще имели возможность спасти свою шкуру. Они могли бы объединиться, договориться, задуматься, дать слово нравственному началу. Но… снова, как всегда, краткосрочный выбор оказывался сильнее.
А потом наконец появилась Лужа.
Лужа, в сознании Фреда, с большой буквы «Л», потому что эта Лужа и была воплощением ключевого действующего лица глобальном катастрофы.
Тот факт, что первый толчок катастрофе дала грязная лужа, был не лишен иронии с точки зрения библейской символики, думалось Фреду: «Все идет в одно место: все произошло из праха и все возвратится в прах», – сказано в Книге Екклезиаста.
Лужа с большой буквы была грязной лужей, похожей на все грязные лужи на свете: бурой, липкой, маслянистой. Находилась эта лужа за полярным кругом, в пустынном краю России, в трех тысячах километров к северо-востоку от Москвы, где жила только горстка оленеводов с матовой кожей и раскосыми глазами. Лужа появилась в результате таяния вечной мерзлоты вследствие глобального потепления, которое, в свою очередь, было следствием всего остального, в частности человеческой натуры. Был июль, и в течение нескольких недель температура держалась выше средней климатической нормы. Эта грязная лужа состояла из растаявшего льда, который был льдом еще с ледникового периода, плейстоцена, задолго до первых христиан, задолго до Промышленной революции, когда еще ходили по земле тяжелые мохнатые мамонты, не зная, что вскоре они вымрут. В этой талой воде содержался вирус. Древний вирус, вирус из былых времен, вирус, долго ожидавший своего шанса вновь увидеть дневной свет. Позднее ученым удалось выявить этот вирус, он был довольно близок к другому вирусу, современному, известному под названием ВМП – «вирус мозаики пшеницы». Только он был агрессивнее. Вообще то, гораздо аг рессивнее. Гораздо. Тысячелетиями он изнывал от безделья. Нет, ни для людей, ни для животных он не представлял никакой угрозы. Этот вирус был опасен только для злаков.
В частности, для пшеницы.
Проходил олень, попил воды из этой лужи. Пробегала крыса, съела олений помет, и вирус распространился в популяции крыс полуострова Ямал, в Ямало-Ненецком автономном округе России. Дальше вирусу оставалось только ждать, а ждать он умел, терпения ему было не занимать, он уже ждал сто пятьдесят с лишним тысяч лет; не в пример людям, он ставил перед собой долгосрочные цели, и плюс-минус несколько лет ничего не меняли. Этот вирус, которому позднее дали имя Glacie musaicum («мозаика льдов»), или ВМП-2, передавался от одной популяции крыс к другой и достиг Восточной и Западной Европы где-то через два года после своего воскресения в Луже. Он начал уничтожать посевы, сгноив на корню десятки миллионов гектаров, добрался в скором времени до Северной и Южной Америки, где тоже опустошал поля, заражая без различия как классическую, так и генетически модифицированную пшеницу в Аргентине и Бразилии.
Теперь, по прошествии времени, Фред спрашивал себя, почему народы мира вдруг не прозрели, почему не объединились в общем порыве, чтобы как можно скорее найти замену пшенице. Можно ведь делать муку из кукурузного крахмала, сорго, риса… Но, как это бывало испокон веков, алчность взяла верх, ослепив всех, кроме горстки демонстрантов, которых никто не слушал, да горстки ученых, которых назвали паникерами. Пенсионные фонды были собственниками изрядной доли пшеницы и спекулировали на повышении цен. Эти пенсионные фонды выжидали месяцами, прежде чем выбросить на рынок то малое количество пшеницы, что оставалось и хранилось в море, на борту гигантских контейнеровозов. Голод поразил сначала самые зависимые регионы Северной Африки и Среднего Востока, а затем пришел в Китай. Несмотря на правительственный контроль, митинги и демонстрации охватили большие города страны: Шанхай, Пекин, Кантон, Шэньчжэнь, Дунгуань. Как это было в пору манифестаций на площади Тяньаньмэнь, правительство поспешило обратиться к вооруженным силам, чтобы успокоить толпы, но, небывалое дело, некоторые дивизии отказались подчиниться приказам главного штаба. И 542-я танковая бригада спокойно смотрела, как демонстранты разоряют офисы партии, а западные информационные агентства распространили кадры: молодые китайцы жгут портреты Си Цзиньпина. Это было последней каплей: чтобы успокоить население, Китай решил захватить суперконтейнеровозы, перевозившие остатки запасов пшеницы, и подверг их все досмотру в ходе военной операции, названной «Тихая ночь» в честь знаменитого стихотворения, написанного поэтом Ли Бо при династии Тан.
Первой среагировала Россия, предъявив Китаю ультиматум. Китай молчал, ответив лишь подтягиванием носителей ядерных ракет класса «земля – земля» к китайско-российской границе.
Россия ответила на следующий же день, выпустив сверхзвуковую ракету «Циркон» по городу Наньчан; около миллиона жителей погибли на месте, и был стерт с лица земли мемориал на площади Байи в Наньчане в память о Наньчанском восстании, положившем начало созданию Народно-освободительной армии Китая в 1927 году.
Меньше чем через час Китай отозвался запуском своих ядерных ракет: они полетели в разные стороны, озарив красивым огненным плюмажем дальневосточное небо, и упали на Россию: одна на городок, другая в лесу, третья в озеро.
Вот тут-то и начались настоящие неприятности.
Все до этого было лишь безобидным прологом.
Озеро, куда упала китайская ракета, было озером Айченок и находилось в нескольких километрах от Горно-Алтайска, в Республике Алтай, в том самом месте, где с шестидесятых годов одна лаборатория занималась разработкой бактериологического оружия. Место было засекреченное и тщательно охраняемое. Но ядерный взрыв выпустил на свободу маленькое чудо биотехнологии: оно значилось в холодильнике под этикеткой LM33P1, но русские ученые в лаборатории называли его «сукин сын».
«Сукин сын» был химерным вирусом, то есть гибридным, образованным соединением фрагментов нуклеиновой кислоты из нескольких микроорганизмов. В данном случае «сукин сын» состоял из частицы ДНК венесуэльского конского энцефалита, частицы оспы и частицы эболы.
Ученые – когда было уже слишком поздно – пришли к выводу, что «сукин сын» попал в пары, поднимающиеся от озера Айченок вследствие ядерного взрыва (температура в озере превысила триста тысяч градусов), и достиг высоты около двенадцати тысяч метров, где смешался с полярными струйными течениями. Так «сукина сына» унесло на несколько тысяч километров, после чего с легким дождиком он упал в Канаде, в городе Ванкувер.
Удалось вычислить нулевого пациента: это был Дэвидсон Берн, сорокатрехлетний иммигрант с Гаити, работник Church’s Texas Chicken, фастфуда, где подавали жареную курицу, на Кингсвей-авеню.
«Сукин сын» был хитрецом: его инкубационный период продолжался долго и без всяких симптомов. Поэтому, когда обнаружили первые случаи, было уже слишком поздно: вирус колесил по дорогам, самолетами, пароходами во всех концах света. К тому времени он начал убивать массово. Были попытки вводить карантинный режим, спешные поиски вакцины, но все впустую, было попросту слишком поздно.
И вот тогда Фред получил сообщение из агентства «Safety for Life».
Он едва успел добраться со своей семьей до острова, когда мир окончательно и бесповоротно погрузился в хаос.
Все славные тропические острова, послужившие убежищем другим богачам, брали штурмом суда охваченных паникой выживших.
Но его остров, слишком далекий, слишком маленький, слишком неприметный, чтобы привлечь чье-либо внимание, был в безопасности.
Везение – это лишь череда невероятностей.
Повсюду на земле те, кто не умирал от вируса, умирали от анархии, вызванной страхом.
А те, кто не умирал от анархии, умирали от вируса.
После трех миллионов лет несгибаемая человеческая натура стала ангелом своего собственного апокалипсиса.
