Текст книги "Рокки, последний берег"
Автор книги: Томас Гунциг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)
Фред
Фред никогда не сомневался в силе технологий. Технологии позволили мелким млекопитающим, слабеньким и уязвимым, стать самыми грозными хищниками животного царства. Технологии позволили людям, с их столь тонкой кожей, с их столь хрупким костяком, с их столь чувствительным метаболизмом, уберечь себя – если у них есть деньги – от жары и холода, от превратностей природы, от засухи, от голода, от торнадо, извержений вулканов, землетрясений. Деньги дают доступ к ресурсам и к тому лучшему, что сделано в плане изоляции, безопасности, противосейсмической, противоура-ганной, противотайфунной, противоядерной и противопожарной защиты.
Сегодня Фред понимал, что ошибался. Полное уничтожение всех данных, хранившихся на жестких дисках, было неопровержимым доказательством его наивности. Черные экраны пустых компьютеров и планшетов казались насмешливыми лицами силы природы, против которой человек бессилен.
Каким бы колоссальным ни было его богатство, окружение, среда, Вселенная всегда найдут способ свести к нулю все, что он построил.
Деньги были иллюзией, он верил в них, как верят в божество, способное изменить действительность, в магическую силу, делающую тех, у кого их достаточно, высшими существами, святыми и неуязвимыми.
Как он мог быть до такой степени идиотом? Как могли ему так застить глаза размеры его банковских счетов и все его дома, машины, яхты, виллы и ВИП-салоны? Нет никакого достаточно надежного убежища, достаточно тайного укрытия, достаточно безопасного места. Нет такого уединенного острова, где та или иная природная сила не настигнет вас, чтобы уничтожить все, что вы хотели защитить.
Назавтра после «великого стирания» он чувствовал гнев, ярость, терзавшую ему нутро, жгучее бешенство, направленное против злосчастья, поразившего его сеть, эту якобы несокрушимую технологию. Но сильнее гнева, сильнее ярости и бешенства его ел стыд. Это было самое большое унижение, самый позорный провал за всю его жизнь. Ему было так неловко, он чувствовал себя таким полным нулем, что весь следующий день избегал встреч с Элен и детьми. Взяв с собой бутылку вина, он отправился на вершину холма, сел на сухую теплую травку и пил, устремив глаза на горизонт, часами пережевывая свою обиду и спрашивая себя, как они теперь будут жить.
Ответа он не находил.
На следующий день он сделал то же самое: покинул дом, ни с кем не виделся, провел день на холме.
И на третий день тоже, но в кухне, прежде чем отправиться на холм, он столкнулся с Элен, голой и под глубоким кайфом. Это видение привело его в ужас и преследовало потом весь день.
Вечером он вернулся в дом. Там царила мрачная атмосфера заката империи. По беспорядку в кухне он понял, что заходили дети и поели, прежде чем исчезнуть бог весть где. Элен еще спала. Она становилась похожа на рептилий в виварии, замерших, окаменевших, неподвижных двадцать три часа в сутки.
Он поднялся в маленькую гостевую спальню, которая была его комнатой уже почти три года, лег в постель и задумался, как скоротать время перед сном. До северного сияния он привык смотреть семейные фотографии или кино, или читал несколько страниц, прежде чем закрыть глаза. Это был необходимый переход от одного уровня внимания к другому, от дневного бодрствования к ночному бессознательному состоянию. Он все же посмотрел кусок «Рокки». Этот фильм он уже видел. Это было не совсем его кино. Фред предпочитал истории о супергероях со спецэффектами. Он досмотрел до того момента, когда Сильвестр Сталлоне входит в зоомагазин, где работает Адриана. Успел подумать, что хотелось бы ему еще раз в жизни влюбиться, но он знал, что этого не будет.
Наконец он уснул.
И проснулся как от толчка.
Была середина ночи. Стояла полная темнота, внутри и снаружи. Сначала он не понял, почему проснулся, а потом услышал шум.
Что-то вроде шороха.
Он узнал его сразу.
В точности тот же шум разбудил его три года назад. Он встал и оделся, прислушиваясь.
Снова шорох.
Он вышел на лестницу, ведущую в кухню. Увидел свет и замер.
На сей раз это была не иллюзия, не плод его воображения. На сей раз все было реально.
Звук исходил из кладовой: дверь была приоткрыта, и полоска яркого света лежала на полу кухни.
Из-за двери вышла Жанна, неся рюкзак, явно слишком тяжелый для нее.
Что она затевала?
Жанна, сгибаясь под тяжестью рюкзака, выскользнула из дома. Фред последовал за ней, держась на расстоянии. Она пересекла патио и вышла на тропу, огибавшую остров. С неба смотрела полная круглая луна, освещая остров голубоватым светом подводного сновидения.
Фред надел свои кроссовки Nike Wildhorse, приклеенные подошвы которых снова отклеивались. Шорох его шагов заглушался несмолкаемым плеском бьющихся о скалы волн.
«Океан никогда не спит», – подумал он и увидел, что Жанна спускается на маленький пляж, где был пришвартован «Зодиак».
В нескольких метрах от воды она подошла к расщелине и вытащила оттуда большую черную водонепроницаемую сумку, одну из тех, что хранились у Фреда в кладовой. Жанна что-то достала из рюкзака и загрузила в сумку. Потом надела красную парку Helly Hansen и выволокла из расщелины еще две сумки, тоже водонепроницаемые, тяжелые на вид. Она с трудом дотащила их до берега и, ухватившись за цепь «Зодиака», подтянула его к пляжу.
Маленькой надувной лодкой никто не пользовался уже три года. Она почти сдулась и держалась на воде только чудом. Жанна взяла ручной насос («Она действительно все предусмотрела», – подумалось Фреду), долго не могла присоединить его к клапану лодки, но все же разобралась и стала энергично качать. Коща лодка была готова, она загрузила в нее сумки.
В этот момент Фред решил вмешаться. В два прыжка он оказался на пляже. При виде отца лицо Жанны закаменело.
– Не делай этого! – взмолился Фред.
– Я делаю, что хочу! И нечего мне приказывать! – Она попыталась столкнуть лодку в воду.
Фред удержал ее.
– Отпусти!
– Нет!
Прошла минута, другая, Жанна и Фред стояли лицом к лицу, освещенные луной, по колено в воде, и держались за цепь «Зодиака».
– Это безумие! Ты даже не умеешь управлять яхтой! На ней никто не ходил уже сколько лет… Она в нерабочем состоянии! И куда ты поплывешь?
– Мне без разницы! Все лучше, чем оставаться здесь с вами!
– Ты не понимаешь, что говоришь! Я должен защитить тебя от… от тебя самой. – Фред крепко держал «Зодиак» за цепь, полный решимости не дать дочери уплыть.
– Отпусти! – снова крикнула Жанна.
– Нет!
Жанна схватила одно из деревянных весел, лежавших в лодке, и ударила отца. Удар пришелся в лицо, не очень сильный, но достаточный, чтобы Фред потерял равновесие. Он упал навзничь, волна понесла его к берегу и на миг ослепила. Когда он встал на ноги, Жанна была уже на борту «Зодиака» и удалялась от острова в направлении яхты, изо всех сил работая веслами.
– Черт! – громко выругался Фред.
Разувшись, он бросился в воду и поплыл следом.
Он никогда не был хорошим пловцом. Плавание ему никогда не нравилось, а последние три года он вообще не занимался спортом. После трех гребков у него сбилось дыхание и заболели руки. Но он не обращал внимания на боль и одышку. Он плыл что было силы, а силу давали ему стыд и гнев. С полным ртом соленой воды он кричал:
– Стой! Остановись!
Жанна впереди уже поравнялась с яхтой. Она привязала «Зодиак» к перилам трапа и принялась затаскивать на борт водонепроницаемые сумки. Было трудно: море бурное, сумки тяжелые, высота трапа усложняла ситуацию. Жанне удалось взгромоздить сумку на первую ступеньку. Она подпихивала ее плечами в позе штангиста, выполняющего жим-тол чок, и сумела закатить на палубу. Затем попыталась проделать то же самое со второй сумкой, но из-за спешки та соскользнула и упала в воду. Пока Жанна доставала ее, помогая себе веслом, запыхавшийся Фред подплыл и уцепился за «Зодиак».
– Стой! – еще раз крикнул он, едва увернувшись от нового удара веслом. И тогда, обессиленный, почти захлебываясь, понял, что делать.
Пока Жанна вытаскивала упавшую в воду сумку, Фред ухватился за перила трапа, подтянулся, тяжелый, мокрый, и вскарабкался на несколько ступенек, отделявших его от палубы. Он взял сумку, которую Жанна затолкала туда, и бросил ее в море.
– Сволочь, гад! – взвыла Жанна с «Зодиака».
Фред зашел в каюту. Там стоял сильный запах плесени. Немного лунного света проникало через иллюминаторы, как раз достаточно, чтобы убедиться, что внутреннее оборудование полностью сгнило: и панели, и обивка сидений. Корпус, должно быть, давно разъеден солью и ракушками. Фред добрался до машинного отделения, тесной клетушки, где находились двигатель, аптечка, сигнальные ракеты и несколько литров топлива в алюминиевых канистрах.
Выйдя и поднявшись на палубу, Фред увидел, что Жанна ухитрилась втащить две сумки на яхту и уже почти затолкала третью. Сила и упорство дочери восхитили его. С таким характером в другом измерении, где катастрофа не погубила человечество, она могла стать наследницей его бизнеса. Под ее главенством дело процветало бы, она создала бы империю обработки данных, была бы главным исполнительным директором без сучка без задоринки, все бы ее обожали и боялись, она вошла бы в клуб ста богатейших людей мира, зналась бы с королями Силиконовой долины и эмирами Дубая, блистала в салонах Давоса.
«Какая жалость, что это должно закончиться вот так, что же мы натворили», – подумал Фред. Он отвинтил крышку канистры и вылил мазут на палубу. Потом взял сигнальную ракету, открыл ее и потянул за шнурок. Магний вступил в реакцию с двуокисью азота, температура на конце ракеты достигла трех тысяч градусов по Цельсию за несколько секунд. От соприкосновения возбужденные жаром атомы кислорода засияли ослепительным красным светом в пятнадцать тысяч свечей. Фред бросил сигнальную ракету в лужу мазута.
Сначала ничего не происходило, но уже секунд через десять жидкость вспыхнула и палуба превратилась в адское пекло.
– ТВОЮ МАТЬ!!! – вырвалось у Жанны, только что взобравшейся на яхту.
Фред крепко схватил дочь за руку и бросился в воду, увлекая ее за собой.
Они уцепились за «Зодиак». Жанна, наглотавшись морской воды, вопила и плакала одновременно:
– СВОЛОЧЬ УБЛЮДОК СВОЛОЧЬ ПОШЕЛ НА ХРЕН ТВОЮ МАТЬ!!!
И пока она била и царапала лицо отца, яхта в нескольких метрах от них полыхала. Ослепительное пламя качалось на темных волнах океана, напоминая стародавний обряд викингов. Просмоленный корпус горел, испуская густой черный дым, высоко поднимавшийся в ночное небо. Что-то взорвалось в машинном отделении, оранжевые языки пламени добрались до нейлоновых парусов, обмотанных вокруг мачты, – те сначала плавились, корчась, словно раненые животные, потом под действием высокой температуры тоже загорелись.
Фред и Жанна с грехом пополам выбрались на пляж. Жанна ползла по камням, изрыгая соленую воду, из носа у нее текли сопли, из глаз – слезы. Она встала на ноги, пошатнулась. С мокрыми волосами, в отяжелевшей от воды одежде у нее был жалкий вид демона, побежденного заклинателем.
– Я сделал это ради тебя, – сказал Фред.
Жанна даже не взглянула на него, казалось, она его вообще не видела и не слышала.
Дрожа от холода, она убежала в ночь.
Жанна
Жанна плакала, плакала, плакала.
Плакала и не могла остановиться.
Потоки горя, водопады боли, реки слез лились по щекам, затекали в рот, наполняя его солью, как волны океана.
Она плакала над руинами своей жизни, над своими разбитыми надеждами, над своей сломанной судьбой.
Внутри осталась лишь холодная пустота, без света, без отзвука.
Грудь Жанны была вместилищем небытия, обителью смерти.
Жанна шла босиком. Трава и острые камни раздирали ноги до мяса.
Жанне было больно.
И от этой боли старая как мир мысль родилась в ней: она не хотела, чтобы ей одной было больно. Ей причинили боль – она ответит тем же!
Нельзя допустить, чтобы никто не заплатил за ее разрушенную жизнь.
Если для нее все кончено, пусть будет кончено для всех.
Это станет ее единственным утешением. Подходя к дому, она уже приняла решение.
В своей комнате Жанна взяла тетрадь, вырвала из нее чистую страницу и написала несколько строк.
Сложив записку вдвое, она подсунула ее под дверь комнаты брата.
Александр
Он писал без передышки весь день, прерываясь, только чтобы принести чего-нибудь поесть из кухни. В этом последнем романе он хотел все высказать и все в него вместить. Он знал, что впечатление это, вероятно, произведет уму непостижимый хаос, но был готов. В последнем романе Александр плевать хотел на классические формы, на академизм, в него будут вложены все возможные мечты, все мыслимые кошмары, опыт всех действительностей, свет всех глаз, звук всех голосов, содержание всех познаний, повествование обо всех болях, обо всех Любовях, обо всех жизнях, от рождения до смерти, долгих или коротких, славных или безвестных.
Амбиции были непомерные.
Он это знал.
Но такой же непомерной была его ответственность.
Роман должен был стать последним свидетельством человечества, а он – последним летописцем истории, начавшейся несколько миллионов лет назад и закончившейся на этом острове, в этом доме, за этим столом, на страницах этой тетради.
Он уснул сидя, обхватив голову руками, и, проснувшись с первыми лучами зари, продолжал писать до следующей ночи.
По мере того как Александр писал, он мирился со своей участью. Он не противился больше судьбе, и его печаль улетучивалась, как утренняя роса.
Назавтра на рассвете у него болела рука, болела шея, болела спина. С годами его тело потеряло привычку сидеть несколько часов кряду. Он встал со стула, потянулся и неуклюже выполнил несколько гимнастических упражнений.
И вдруг замер.
В окно своей комнаты он увидел поднимавшийся над морем столб черного дыма.
Дым шел оттуда, где находилась яхта. Александр вспомнил свой спор с сестрой, когда стало ясно, что она решила уплыть.
Что же произошло?
Он поспешно обулся с бешено колотящимся сердцем, понимая, что прямо сейчас разыгрывается драма.
Уже выходя из комнаты, он увидел подсунутую под дверь записку. Это был неуклюжий почерк Жанны: «НЕ ИЩИТЕ МЕНЯ. Я ХОЧУ УМЕРЕТЬ СПОКОЙНО. Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ ТАК ЖИТЬ. ПРОЩАЙТЕ».
Он побежал в комнату сестры.
Пусто.
Куда она могла пойти? Он должен что-то делать, помешать ей совершить глупость! Он хотел с ней поговорить, сказать, что всегда есть причина попытаться жить, пусть даже крошечная, но причина, какой-нибудь пустяк, за который можно ухватиться. Он, например, решил написать последний в истории человечества роман, и она тоже наверняка найдет какой-нибудь новый смысл в жизни, хоть и кажется, что смысла в ней больше нет.
Он рванул в гостиную, нашел там отца, мокрого, растерянного, половина лица распухла, как будто его ударили.
– Жанна! – крикнул Александр и показал записку.
Отец прочел ее и пришел в ужас:
– Это… Я сделал это ради нее. Она бы погибла в этом плавании!
– Надо ее найти! Надо искать всем вместе!
Он бросился в родительскую спальню. Там стоял кисловатый запах непроветренной больничной палаты. Мать лежала на кровати в коматозном сне. Александр потряс ее за плечо:
– Мама! Мама! Проснись! Жанна хочет сделать глупость! Ты должна помочь нам ее искать! Сейчас.
Элен застонала, открыла мутный глаз:
– Что?
– Если мы не найдем Жанну СЕЙЧАС ЖЕ, она ПОКОНЧИТ С СОБОЙ! – завопил Александр.
Мать с трудом села. Каждое движение давалось ей сверхчеловеческим усилием. Она была голая. Александр отвел глаза и показал ей записку.
– Боже мой! – воскликнула Элен.
Она набросила халат, валявшийся в изножье кровати, пошатнулась, чуть не упала, сын успел ее поддержать.
– Мы должны искать все вместе! Таку нас будет больше шансов ее найти.
Они обошли дом, но впустую, после чего решили разделиться и прочесать остров. Договорились, что Александр пойдет на север, туда, где скалы выдавались на несколько десятков метров в море. Отец на юг, к галечному пляжу, а мать на восток, где был пришвартован «Зодиак».
Александр бежал на север, мысленно умоляя сестру: «Не делай этого! Не делай этого, пожалуйста!»
Элен
Слишком много химии было в ее теле.
Она пыталась отвлечься, но едва держалась на ногах, а мысли терялись в густом тумане.
Элен казалось, что на голову ей положили матрас, а тело набито ватой. Во рту пересохло, поле зрения сводилось к яркой булавочной головке в конце темного коридора.
Она вышла на пляж, где лежал мертвым тюленем наполовину сдутый «Зодиак». От яхты остался только кусок горелого пластика, бесформенный, дымящийся, трагический, депрессивный.
Элен позвала:
– Жанна!
Ответа не было.
Фред
Фред кричал, надрывая голосовые связки:
– ЖАННА! ЖАННА! ЖАННА!!!!!
Он проклинал себя, сознавая, что это его вина.
Он не понял отчаяния дочери. Он никогда ее не понимал.
Он никогда не хотел ее понять.
Он вообще никогда ничего не понимал.
Жанна
Она спряталась под своей кроватью.
Укрытие было таким очевидным, таким наивным, что никому и в голову не пришло искать ее там.
Она слышала все их разговоры, всю суету, пока они организовывали поиски.
Подсунуть записку под дверь комнаты брата было хорошей идеей.
Они все, конечно, ударились в панику.
Когда все ушли, Жанна взяла пляжную сумку, валявшуюся в шкафу, и спустилась в подвал.
Она порылась среди моющих средств, нашла бутылки технического спирта, уайт-спирита и большой запас геля для розжига мангалов и барбекю. Жанна взяла все бутылки, на этикетках которых стоял предупреждающий знак – оранжевый язычок пламени.
Набив сумку битком, Жанна отправилась в кладовые. Вылила два десятка бутылок химических средств под холодильники, занимавшие четыреста квадратных метров подвала.
Вскоре подвал наполнился мощным запахом растворителя.
Она поднялась в гостиную.
Вылила гель для розжига на все диваны, тахты и кресла. Разлила его вдоль стен, по полу из беленого дерева, намочила льняные занавески и шерстяные ковры. Разлила и в кухне – на плиточный пол, на кухонный стол, на все шкафчики. Потом на лестницах, потом во всех комнатах, щедро поливая кровати, ванные, гардеробы.
Она не забыла ни одного уголка. Ни одного помещения. Ни одного чулана. Это было легко, дом она знала как свои пять пальцев.
Вела ее не столько память, сколько ненависть к этому проклятому месту.
Наконец Жанна пересекла патио и вошла в западное крыло. Все здесь было как в ее воспоминаниях, квартирка Иды и Марко совсем не изменилась. В кухне скопилась пыль. Кровать в спальне так и не была застелена. Пятно крови на полу, ставшее черным, никто не смыл.
Она так и не узнала, что произошло, но о чем-то догадывалась. Как могли ее родители жить рядом с этими воспоминаниями? Они сошли с ума. И свели с ума ее. Они во всем виноваты.
Жанна вылила остатки горючей жидкости.
Вернулась к дому и достала из кармана спички.
Давно она не чувствовала себя так хорошо.
Она чувствовала себя как в своих мечтах, когда ее снимали в серии «Городского колледжа Сакраменто» с Кайлом, Шоном и Джейсоном.
Ей послышался голос, сказавший: «Мотор!» Она стала героиней своей собственной жизни, и за ее необычайной историей завороженно следили зрители всего мира.
Голос сказал: «Съемка!»
Она бросила спичку на пропитанный горючей жидкостью пол.
Огонь занялся сразу.
Часть четвертая
Все
Дом горел двое суток.
Ослепительное пекло вспарывало ночь и пожирало день.
Пошел дождь, но он ничего не изменил. Огонь так бушевал, а жар был так силен, что вода испарялась, не достигнув его.
Языки пламени вздымались так высоко в небо, что улетели все птицы. Они держались на расстоянии, сидели на воде, покачиваясь, словно маленькие белые лодочки, и терпеливо ждали, когда смогут вернуться в свои гнезда.
В первый день от густого черного дыма на острове стало почти невозможно дышать, потом, к счастью, ветер переменился, и токсичные испарения сдуло в открытое море.
Увидев пламя, прибежал Фред. Из-за жара он не смог подойти близко. Он долго кричал. Крик ярости Решался со слезами ребенка, забытого на скамейке.
А потом он успокоился. Сначала просто устал, затем смирился. Ошеломленный, пришибленный происходящим, он сидел на траве, уставившись на к°Шмарное зрелище пожара.
К нему подошла Элен. Сначала она была не в состоянии понять, что происходит. Подумала, что от неумеренного приема лекарств начались галлюцинации. Потом, по мере того как ее организм выводил попавшие в него действующие вещества, она тоже стала кричать и плакать, придя на смену Фреду, который уже замолчал.
А к концу второго дня, когда не было больше ни пламени, ни искр и остался только ядовитый запах сгоревшего пластика, лака, смол и синтетики, никто больше не плакал и не кричал.
Александр и Жанна смотрели на пожар рядом с родителями. Жанна, умиротворенная своим жестом, была спокойна. Она чувствовала, что отомстила за то, что с ней сделали, и эта месть словно смыла с нее все эмоции. Жанна больше не испытывала ни гнева, ни отчаяния. Не испытывала ничего, кроме огромной усталости и желания спать много дней кряду.
Александр жалел, что сгорели первые страницы последнего романа, но он утешился мыслью, что сможет все начать заново. Времени у него предостаточно.
Никто не ругал Жанну. Какой в этом смысл? Острову и так сполна выпало обид и ненависти. Их ни для кого больше не осталось.
Теперь вся энергия нужна была для того, чтобы выжить.
А выживание требовало организации.
Когда остыла зола, они смогли подойти к руинам. Несущая конструкция выгорела, стены растрескались от жара и рухнули, кое-где сохранились фраг менты фундамента, они были шаткие и торчали, как бесполезные тотемы, менгиры сгинувшей религии. Вместо всего остального возвышалась лишь огромная куча тошнотворного пепла, рыться в котором оказалось опасно. Вакуумная банка с краской взорвалась в нескольких метрах от Фреда, Элен порезалась о металлический брус стеклянной двери. Обследовать пепелище начали с удвоенной осторожностью.
Все или почти все было уничтожено. Уцелело около тысячи банок консервов, остальные или деформировались, или полопались от жара. Разумеется, все замороженные продукты погибли безвозвратно. Осталось два десятка бутылок вина, если только под воздействием высоких температур оно не утратило свой вкус и аромат. Не слишком пострадала одежда, не вся, конечно, но часть, она была в плохом состоянии, но носить можно.
Они действовали методично. Все, что можно было использовать, собрали и поместили под импровизированные навесы из остатков душевых занавесок, обрывков пластиковых мешков, кусков непромокаемых курток, которые Александр скрепил металлической проволокой – в развалинах кухни нашелся целый моток. В кучах пепла обнаружили несколько пар обуви (в том числе лодочки на шпильках от Hermes тридцать восьмого размера), две спортивные куртки Фреда, разрозненные тренировочные костюмы, немного мужского и женского белья. Уцелели кое-какие инструменты (лопата, молоток) и двое часов: Rolex Submariner и Oméga Speedmaster (Фред восхитился мастерством швейцарских часовщиков).
Ветряк пострадал от огня, и его генератор был в нерабочем состоянии. Но все равно от электропроводки ничего не осталось. Гидроустановка продолжала работать вхолостую, она будет упорно и отныне бессмысленно крутиться на силе подводных течений, пока накапливающиеся микроповреждения и отсутствие ремонта не погубят ее окончательно.
Первая ночь после пожара была ужасна. Вся семья спала под открытым небом. После заката солнца температура не превышала десяти градусов. Они укрылись как могли и жались друг к другу: родители по краям, дети в середине, чтобы сохранить хоть немного тепла.
Они поняли, что у них две первоочередные задачи: построить убежище и раздобыть пищу.
Понадобилось несколько дней поисков в развалинах, чтобы найти, из чего худо-бедно соорудить жилище: железная арматура, брезент, доски, дверцы от душевых кабин, сиденья от унитазов… Все пошло в ход. Они решили, что лучше всего строиться в низине, у подножия холма. Место было сухое и защищенное от ветра – это стратегические преимущества, когда приходится начинать с нуля. Работа заняла еще несколько дней, и в результате получилось то, что они назвали хижиной.
Она была ни на что не похожа. Нагромождение всякой всячины с бору по сосенке, об изяществе говорить не приходилось, но постройка вышла крепкая. Не очень большая (меньше десяти квадратных метров), не очень высокая (в ней едва можно было стоять не нагибаясь), но большего и не надо, чтобы ночевать, чувствуя себя в безопасности.
Первая неделя вымотала всех. Рыться в обугленных обломках, ворочать куски стен, сортировать мусор – все это требовало много энергии, но они не хотели ничего пропустить, все могло пригодиться: любой болт, любая вилка, любой шнурок были сокровищем, которое однажды непременно послужит. Случались и чудеса: Жанна нашла коробку рыболовных крючков, Элен – маленький фруктовый ножик, Александр – ножницы, Фред – стальную кастрюлю.
Александру удалось развести костер: он выложил круг из камней, в середину навалил сухих водорослей, наломанных с кустов веток и деревяшек, которые море часто выбрасывало на пляж. Осталось немного спичек в коробке, которым воспользовалась Жанна, чтобы поджечь дом. Спички пригодились, но все знали, что в будущем придется научиться добывать огонь иначе, по старинке, скорее всего трением.
Вечером, после работы, они открывали банки консервов отверткой и разогревали их содержимое на костре. Они так уставали, что ели молча и тотчас засыпали.
Когда они обыскали все развалины, перевернули все куски стен, рассортировали все остатки, пришлось задуматься об организации дальнейшей жизни. Каждый инструмент, каждую одежку, каждый предмет следовало беречь и использовать аккуратно. С водой проблем не было: огонь не затронул цистерну, и дожди продолжали ее наполнять. А вот консервов не могло хватить на все грядущие годы.
Надо было учиться рыбачить. Крючки сослужили свою службу, но в дальнейшем все подумывали о вершах, чтобы ловить побольше рыбы в скалах. Никто из них никогда этого не делал, но опыт – дело наживное, и они надеялись овладеть техникой.
У них просто не было выбора.
Элен, привыкшей жить под анксиолитиками, первые недели дались трудно. Все содержимое аптечки сгорело. Александр помог, дав пожевать сорванные с кустов черные ягоды: это смягчило синдром отмены, не совсем, конечно, она очень мучилась, панические атаки грозили поглотить ее целиком, но мало-помалу они стали реже и уже не такой силы.
Александр не отчаивался: ничто не могло помешать ему работать над последним романом. Он добыл немного бумаги из лотка принтера, который уцелел в огне. Правда, не нашел ни карандаша, ни ручки, ничего, чем можно было бы писать. Он приспособился работать палочками, обжигая кончики. Писал каждый день часами. Но бумага быстро кончилась. Тогда он стал искать плоские светлые камни, каких было много на острове, и писал на них. Он укрывал камни от дождя в ямках, образовавшихся под развалинами дома. Вскоре их набралась целая коллекция.
Это была последняя в мире библиотека.
Однажды вечером они обнаружили, что айпад Александра еще заряжен. Совсем крошечный уровень заряда. В нем не осталось ничего, кроме фильма «Рокки». Они посмотрели его все вместе, и их тронула история этого мужчины, который из любви хочет прыгнуть выше головы и ему это удается. На финальных титрах батарея села окончательно, и последний во всей истории человечества экран погас навсегда.
Однажды Фред и Элен пошли за дровами и машинально направились к западной оконечности острова. Они остановились перед нагромождением черных камней. Оба молчали, подпустив к себе воспоминания, картины, которые гнали из памяти годами и которые теперь приближались к ним опасливо, точно побитые псы, два шага вперед, шаг назад.
Они вспомнили, как тащили сюда тела Иды и Марко. Вспомнили, какими те были тяжелыми и как много часов понадобилось, чтобы добраться до этой точки острова, самой удаленной от дома. Вспомнили, как вдвоем, не обменявшись ни словом, весь день копали могилы как можно глубже, чтобы похоронить в них и трупы, и стыд за то, что дошли до такого.
Постояв так перед камнями и своими воспоминаниями, Элен нарвала букет желтых цветов и положила его на темный валун. Фред последовал ее примеру.
– Как все это могло случиться? – спросил Фред.
– У нас было слишком много всего. Это держало нас в страхе. Это свело нас с ума.
И они отправились за дровами.
И были ночи, и были дни.
Недели.
А потом и месяцы.
Мало-помалу уходящее время приобрело иную форму, постепенно меняя свою природу: его больше не надо было чем-то занимать, оно текло незаметно, потихоньку, оно не было больше врагом, просто связывало между собой незамысловатые главы жизни – поспать, найти что поесть.
Иногда вечерами они рассказывали друг другу истории. То забавные, то ностальгические. Самой способной в этом деле оказалась Жанна: она выдумывала бесконечные эпопеи, которые они слушали, затаив дыхание, часами, цветистые саги, в которых магия переплеталась с любовью, увлекала их в одиссеи, повествуя о том, как потерянные души борются против тьмы, против смерти и отчаяния и в конце концов, после самых тяжелых испытаний, побеждают мрак.
В прежние годы остров был лишь опорой, цоколем, подставкой для дома и всего его содержимого. В их глазах он представлял собой не что иное, как кусок базальта, на который никто не обращал внимания.
Теперь он, в свою очередь, стал домом, придя на смену тому, что сгорел в огне.
И они научились видеть остров и узнавать. Открыли для себя его рельеф, его берега, природу его холмов и долин, особенности разных его частей.
Они жили на нем, он служил им защитой, они были теперь его частью, как летавшие над ним птицы, как тюлени, выбиравшиеся отдохнуть на его скалы.
Они стали его камнями, его растениями, его землей.
Они были живы.
