Текст книги "Рыжее проклятие Инквизиторов (СИ)"

Автор книги: Тина Солнечная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 12

Лес был слишком тихим.

Слишком напряжённым.

Словно затаившим дыхание перед бурей – или после убийства.

Я брела сквозь сырой воздух, хрустя ветками под ногами, и чувствовала, как он зовёт меня. Не словами. Не звуками.

Он звал мной. Моими костями. Кровью. Меткой. Сердцем.

Звал – и одновременно отталкивал, будто сам не знал, чего хочет. Я шла, спотыкалась, оборачивалась. Мечущаяся, словно зверь, что потерял детёныша, или душа, что потеряла тело.

Что-то было не так.

Всё было не так.

Лес вибрировал напряжением, и я чувствовала его, как чувствуют гул под землёй перед тем, как разойдётся трещина.

Паника нарастала, растекалась по внутренностям, давила.

Он болен. Лес. Стонет. Кричит.

– Что ты хочешь? – выдохнула я в пустоту. – Что тебе нужно?

Ответа не было. Только ветер. Только шорох. Только всё внутри – знало: мне туда.

В Круг.

Я побежала. Опрометью. Через кусты, ветви, иглы. Волосы цеплялись за сучья, кожа рвалась, лёгкие горели, но я бежала – потому что если не успею, что-то произойдёт. Непоправимое.

Я вбежала в святилище, в тот самый Круг, выложенный плоскими камнями, и остановилась как вкопанная.

Он… звал.

Меня. Только меня.

Сердце стучало в ушах, тело горело, но я сделала шаг. Потом второй.

Встала в центр круга.

Как раньше.

Магия коснулась кожи – почти нежно.

Знакомое покалывание, щекочущие токи под кожей, лёгкое головокружение.

И вдруг… он успокоился. Лес.

Я ощутила, как вокруг становится тише, как напряжение спадает, как листья замирают в ожидании.

Я была нужна. Я всё сделала правильно. Я…

И тогда началось.

Вспышка.

Не света. Нет.

Внутри.

Как будто что-то схватило мою душу и вырвало из тела, чтобы развернуть и жадно впиться в неё ртами, зубами, руками.

Магия, что проходила сквозь меня, вдруг стала густой. Липкой. Холодной.

И слишком жадной.

Словно лес… выпивал меня.

Я ахнула.

Потом вскрикнула.

Тело не слушалось. Я не могла сдвинуть ни руку, ни ногу.

Я кричала, но звук тонул в воздухе, как камень в болоте.

Лес больше не звал.

Он брал.

Он высасывал не только магию – он тянул жизнь. Мою. Меня.

Всё, что я есть.

Я рванулась.

Раз. Второй.

Боль ударила в грудь, в затылок, в спину. Я чувствовала, как сердце сдавливается, как дыхание становится рваными глотками, как каждая клеточка будто горит изнутри, распадаясь в пепел.

– Нет… – прохрипела я. – Нет, прошу…

И тогда я услышала их.

Смех.

Хоровой, зловещий, протяжный, как звон костей.

Сотни голосов. Сотни ведьм.

Они смеялись надо мной.

И я вдруг поняла: я умираю.

Не символически. Не магически.

На самом деле.

Меня больше не будет.

И всё, что я есть, растворится в этом древнем, жадном лесу, которому всё равно, кого забрать, если это укрепит его силу.

Я закричала.

Из последних сил.

Не из страха – из отчаяния.

Из невозможности что-то изменить.

Из бессилия.

Из понимания, что я – просто часть системы.

Инструмент.

Сосуд.

Я не хотела так. Не так.

И вдруг – всё оборвалось.

Тьма хлынула в глаза, будто мир моргнул.

И в следующий миг я резко села на постели, задыхаясь, прилипшая к покрывалу влажной спиной, волосы спутаны, лоб в испарине.

Комната была тёмной. Тихой.

Хижина.

Пламя в очаге почти догорело.

Я жива.

Я жива?

Я обхватила себя руками. Сердце билось в горле. Метка на груди пульсировала, как рана.

А внутри всё сжималось в один-единственный вопрос:

Это был сон?.. Или предупреждение?

Я больше не могла уснуть – каждый раз, когда веки тяжели, тьма приносила с собой крики ведьм и ощущение, будто я вдыхаю не воздух, а сырую землю. Я молча поднялась, накинула плащ и опустилась у угасающего очага, вцепившись в тепло последних углей, словно это могло защитить от пустоты внутри.

Сквозь щели в ставнях пробивался серый рассвет, а где-то там, в глубине леса, уже начинался ритуал – магия тянулась к кругу, ветви шептали, призывая меня стать той, кем я должна быть. Я знала, что должна выйти, встать на холодный камень, впустить магию и отдать её без остатка.

Но я не пойду.

Не после того, как лес больше не соединял, а пожирал. Он стал чужим, тёмным, жадным.

Я сидела, обхватив колени, чувствуя, как его зов перебирает струны души, заставляя дрожать. И всё же я понимала – мой отказ отзовётся эхом. Лес начнёт слабеть, защита даст трещину, и всё, от чего ведьмы скрывались веками, найдёт путь внутрь.

Я, ведьма Саэрского леса, сосуд и проводник, хранительница баланса – отказываюсь.

Имею ли я право?

Имею ли я право на страх?

На жизнь?

На то, чтобы сказать «нет», зная, что это может стоить чужой крови?

Я не знала ответа.

Я лишь сидела у очага, и смотрела, как гаснут последние языки пламени, будто вместе с ними угасает и моя принадлежность к этому миру.

Рассвет пришёл. Круг зовёт.

Но я остаюсь.

Остаюсь, потому что сейчас иначе не могу.

Остаюсь, потому что между жизнью, которую хотят выжечь из меня, и долгом, который жаждет меня убить, я выбираю себя.

Хотя бы на этот один, проклятый рассвет.

Глава 13

Двое суток не приходит никто.

Ни шагов под окнами, ни голосов, ни даже шороха, который можно было бы принять за приближение. Мир за стенами хижины словно замер – и я вместе с ним.

Я не выходила. Даже на порог. Даже пальцами не касалась земли.

Страх жил теперь во мне постоянно, как вторая кожа – липкий, тягучий, осторожный. Казалось, стоит мне ступить босыми ногами на почву, как лес услышит, как мгновенно протянет щупальца своих корней, нащупает пульс в моих венах, снова прижмётся ко мне, как жадный любовник, и начнёт пить, пить, пить…

Я не могла этого вынести снова.

Сутки пролетели в молчании, что гудело в ушах, словно звон. На вторые началось что-то иное – слабость, будто я забывала, как дышать. Тело ломило, внутри нарастал неясный зуд – как будто под кожей что-то тянулось к корням, к магии, к источнику, но встречало пустоту.

Связь. Она… рвётся.

Не сразу, не в один миг. А медленно, болезненно.

Тонкие, незримые нити, что соединяли меня с лесом, истончаются, хрустят, словно паутина на ветру. И вместе с этим «умираю» я сама – как будто меня становится всё меньше, и я растворяюсь.

Иногда я сижу у окна, пальцы сжаты в кулаки, взгляд впился в щель между досками.

Почему они не пришли?

Что решили ведьмы, когда я не вернулась?

Подумали ли, что меня схватили? Что я погибла? Или хуже – поняли, что я предала?

Это последнее страшило больше всего.

Предательница.

Та, что не вышла в круг.

Та, что не отдала силу, когда лес требовал.

Та, что поставила себя выше других.

А я всего лишь боялась умереть.

Всего лишь хотела остаться живой.

Но ведьмы не прощают таких «всего лишь».

И теперь я одна.

В хижине, где стены стали слишком тесными, воздух – горьким, а одиночество – почти физическим.

Лес тоже молчит.

И от этого – страшнее всего.

Я уже не ждала.

Не всматривалась в окно, не ловила звуки шагов, не затаивала дыхание при каждом скрипе досок. Всё это давно стало бессмысленным. Дни текли медленно, вязко, как мёд, оставленный на солнце. Я растворялась в тишине, в собственном страхе и усталости, и с каждым часом становилась не столько ведьмой, сколько тенью самой себя.

И потому, когда дверь скрипнула, я даже не сразу поверила.

Он вошёл, не громко, не торопливо, но с таким отчаянием в движениях, будто преодолел целый мир, чтобы оказаться здесь.

Арно.

Его взгляд нашёл меня мгновенно – угасающую, сжимающуюся в кресле возле камина, бледную, как пепел. И в тот же миг он оказался рядом, не говоря ни слова, просто… обнял.

Крепко. Резко. По-настоящему.

Так, будто сам боялся, что я исчезну.

Так, будто эта встреча – не просто возвращение, а воскрешение.

Я вдохнула его запах – дым, трава, холодная ночь. Всё сразу всколыхнулось внутри, как буря над озером.

Он наклонился и поцеловал меня – молча, горячо, почти с болью. Не ласково, не мягко, а так, как целуют тех, кого боялись потерять.

Я ответила, дрожа, словно что-то в груди вновь обрело тепло.

– Прости, – выдохнул он, когда нашёл в себе силы оторваться. – Прости, что не мог прийти раньше. Я…

Он резко опустился на колени передо мной и вытащил из-за спины свёрток.

– Я принёс еду. И воду. Там ещё кое-что тёплое… Я… я должен был быть рядом. Сразу.

Я молчала, прижавшись лбом к его щеке, чувствуя, как по щекам текут тёплые капли. То ли слёзы, то ли оттаивающее сердце.

Я не ждала.

Но он пришёл.

И мир – хоть на миг – перестал быть таким одиноким.

Он усадил меня ближе к огню, укрыл плащом, словно даже стены хижины не казались ему достаточной защитой. Сел рядом, плотно, чтобы я чувствовала его плечо, его дыхание, его живое, тёплое присутствие.

– Когда мы тогда… ушли в лес, – начал он медленно, словно подбирая слова, – и не вернулись почти утру, старейшины решили, что на нас напали. Что ведьмы вытащили нас прямо из лагеря, заманили, околдовали…

Он вздохнул, провёл рукой по лицу.

– Подняли всех. Подключили следопытов, воинов, даже некоторых из старших учеников. Начали прочёсывать территорию, словно ждали удара. Говорят, из чащи пошла странная энергия. Давящая, будто хищник притаился в ветвях. Все стали… напряжёнными. Подозрительными. Будто вот-вот начнётся война.

Я опустила взгляд в огонь, и тихо, почти шёпотом, покачала головой:

– Мы не хотим войны…

Он посмотрел на меня, глаза мягкие, тёплые, тень усмешки скользнула по губам.

– Я знаю, – сказал он, не отводя взгляда. – Ты уж точно не хочешь. Ты ласковая, как котёнок.

Я приподняла бровь, и уголок губ дрогнул в кривой, недоверчивой усмешке.

– Я ведьма.

Он засмеялся – хрипло, искренне – и, не давая мне возможности отстраниться, притянул к себе, прижав к груди.

– Да. Моя грозная ведьма.

И снова поцеловал.

Тепло, глубоко, с привкусом облегчения и чего-то более хрупкого – почти нежности.

Как будто, несмотря на войну, страхи, проклятия и метки, для него сейчас существовало только одно: я в его руках, живая, тёплая, рядом.

Его.

Он не сразу отпустил меня после поцелуя – как будто сам воздух между нами был слишком драгоценным, чтобы разрывать его словами. Его лоб остался прижатым к моему, дыхание тяжёлое, но ровное, и в нём было всё: тревога, нежность, желание и что-то ещё… более глубокое.

– Если все ведьмы такие, как ты, – хрипло произнёс он, скользя ладонями по моим плечам, медленно, лениво, с трепетом, будто касался тайны, – то я понятия не имею, зачем нам столько лет вдалбливали страх и ненависть.

Его пальцы легко обвели линию ключицы, опустились к груди, на мгновение задержались, ласково сжав, и от этого прикосновения внутри всё вздрогнуло, как натянутая струна.

– Нам следовало не охотиться за вами, – прошептал он, целуя мою шею, – а красть. Уводить из лесов, чтобы брать в жёны. Таких, как ты… нежных, горячих, диких.

Его губы скользнули по коже, и я тихо выдохнула, не в силах ни двигаться, ни говорить. Он ласкал меня с такой осторожной жадностью, словно боялся, что я растаю в его руках.

– Таких непорочных, – добавил он, прижимаясь ко мне крепче, и в голосе звучала искренняя мука.

Он поднял глаза, встретился со мной взглядом, и в его взгляде было столько обнажённой истины, что у меня перехватило дыхание.

– Я думаю только о тебе, – сказал он. – Только о тебе, моя Ария.

И моё имя, сказанное им, прозвучало не как слово, а как обещание.

Глава 14

Он произнёс моё имя – не шёпотом, не сдержанно, а будто выдыхая его прямо в мою душу, вкладывая в эти три слога нечто большее, чем просто обращение. Это было признание. Потребность. Одержимость.

Его ладони скользили по моему телу с неторопливой решимостью, словно он хотел выучить меня на ощупь, запомнить изгибы, тепло кожи, реакцию на каждое касание. Он не торопился – наоборот, смаковал каждый миг, как последний, и от этого каждая его ласка казалась глубже, важнее, острее.

Он снова поцеловал меня – но теперь этот поцелуй был другим. Медленным, насыщенным, таким, от которого мир за пределами хижины начал исчезать. Огонь в камине трепетал, отражая на стенах отблески, похожие на танец света и тени, и я чувствовала, как всё моё существо тянется к нему – не только телом, но чем-то большим, почти неосязаемым.

Я прижималась к нему, жадно вбирая в себя его тепло, его запах, его дыхание. Он мягко уложил меня на шкуры у огня, не отрываясь от поцелуев, обнимая, будто хотел раствориться во мне. Его губы скользили по моему горлу, спускались ниже, и там, где он касался, вспыхивала дрожь – не от холода, а от той жажды близости, которая за эти дни успела стать мучительной.

Его голос был шёпотом на моей коже:

– Ты сводишь меня с ума, Ария…

И я верила. Потому что он сводил с ума меня – каждым взглядом, каждой лаской, каждой секундой, проведённой рядом. Всё, что между нами было, становилось больше, чем просто притяжением – оно было живым. Жарким. Неправильным. Запретным. И всё равно – нашим.

Его руки были везде – тёплые, надёжные, будто выточенные для того, чтобы касаться именно меня. Не спеша, будто у него была вечность, он провёл пальцами по линии моих рёбер, затем чуть выше – и его ладони скользнули по моей груди, поглаживая, изучая, вбирая каждое движение с тем обожанием, которое невозможно подделать.

Я выгнулась к нему навстречу, дыхание сорвалось с губ – неровное, взволнованное, будто в теле разгоралась сама стихия, дикая и нежная одновременно. Он поймал мой стон поцелуем, глубоким, властным, но в то же время заботливым, как будто через губы хотел сказать мне: я здесь, я с тобой, я твой.

Его язык ласкал мой, их танец был медленным, томительным, и всё внутри плавилось от этого сладкого безумия. Одна рука сжала мою грудь крепче, большой палец обвёл чувствительный сосок, и я почувствовала, как волна жара прокатилась по животу, вниз, к тому месту, где уже давно пульсировала жажда.

Его вторая ладонь легла мне на бедро, затем поднялась выше, под ткань платья, и я невольно раздвинула ноги, впуская его, приглашая. Он посмотрел на меня – долго, молча, так, будто хотел увидеть не только тело, но и душу.

– Такая красивая… – выдохнул он, и голос его дрогнул, будто срывался с края, теряя контроль.

Когда его пальцы скользнули внутрь, я сжалась, как струна, от резкого, мучительно приятного всплеска ощущений. Он двигался осторожно, ласково, но уверенно – изучал, пробовал, доводил до грани, знал, как заставить меня стонать и выгибаться в его руках.

А потом – тёпкое, влажное прикосновение его языка между моих широко раскрытых бедер, и я, задохнувшись, выгнулась ему навстречу, вжимая пальцы в мягкую подстилку, теряясь в ощущениях, в себе, в нём.

– Моя сладкая…

Шептал он, всасывая мой клитор, массируя своим языком, вырывая стоны удовольствия из моего рта, касаясь меня так искусно, так жадно, будто пытался раствориться во вкусе, в звуках, в моём безумии. Его язык действовал на меня сильнее любой магии, доводил до грани, за которую я готова была шагнуть с закрытыми глазами – лишь бы он не останавливался.

Я стонала, теряя контроль, сжимая в пальцах его волосы, вжимаясь в него, будто искала спасения в том, кто сам был огнём. А он не останавливался, не отводил губ, не отпускал меня ни на миг, пока я не задрожала вся – лёгкая, невесомая, податливая.

Он поднялся, взгляд потемнел, дыхание сбилось, губы были влажными и приоткрытыми. В нём больше не было сдержанности – только жажда. Не просто желания – потребности.

Он наклонился ко мне, поцеловал – жадно, глубоко, срывая остатки разума этим поцелуем, и я, дрожа, обвила его ногами, впуская без слов.

И в тот момент, когда он вошёл в меня, всё вокруг исчезло.

Никаких правил. Никаких клятв. Ни леса, ни магии, ни чужих ожиданий.

Каждое его движение было неспешным и точным, будто он знал ритм, на который отзывается моё тело, будто слышал ту самую песню, что пела внутри меня – рвано, срываясь, сбиваясь на стон.

Он двигался во мне, сливаясь, проникая глубже, чем просто в плоть – в саму суть, в душу, в ту часть, что годами пряталась за масками, чарами, стенами из недоверия. А теперь – рушилась, сгорала, тонула под его ласками.

Каждый толчок был не просто страстью – он был доказательством, что я жива. Что я могу чувствовать. Что в этом холодном, жестоком мире ещё может быть что-то, что не рвёт, а собирает меня заново.

Он шептал моё имя – глухо, с хрипотцой, как заклинание. А я отвечала прикосновениями, поцелуями, кожей, цепляясь за него, будто он был единственным, кто удерживает меня от падения в бездну.

Когда его дыхание стало резким, прерывистым, а движения – неистовыми, словно он пытался слиться со мной до последней капли себя, я уже знала, что будет дальше. Чувствовала, как по телу пробегает дрожь, как жар скапливается внизу живота, и, когда он с силой вжал меня в себя, освобождаясь, я выгнулась, сдавленно вскрикнула – и растворилась вместе с ним в этом безумии, в этом последнем, сладком миге.

А потом – тишина.

Дыхание, стучащее в ушах. Сердце, бьющееся в унисон. Его руки, сжавшие мою талию, и мои пальцы, зарывшиеся в его волосы.

Я не сразу заметила…

Как кожа на его груди засияла.

Слабый свет – голубоватый, мерцающий, живой. Метка.

Она не просто вспыхнула – она расширилась, поползла тонкими линиями вверх, к ключице, вниз, по рёбрам, будто сама магия разрасталась, пуская корни в его плоть.

Я резко вдохнула, подняв взгляд на него, и в тот же миг ощутила – на своей груди – пульсацию, тепло, будто ответ.

Опустив глаза, я увидела свою метку – сияющую так же, распускающуюся по коже, как цветок под светом луны.

– Метка… – прошептала я, едва дыша.

Он посмотрел вниз, к себе на грудь, потом ко мне. И, кажется, впервые за ночь напрягся. Не оттого, что боялся меня. А оттого, что понял: всё становится куда серьёзнее.

– Мы… – начал он, но не договорил.

А я смотрела на то, как на его груди светятся те самые линии, и чувствовала, как магия снова заполняет меня. Сладко. Неотвратимо.

Связь крепнет.

– Чёрт, – выдохнул он, откидываясь на локти, тяжело дыша. – Совсем забыл…

Он провёл ладонью по лицу, словно пытаясь собрать мысли, а потом посмотрел на меня с тем напряжением, что не скроешь даже за усталой усмешкой.

– Нельзя… кончать в тебя. Совсем нельзя.

Голос у него был низким, с хрипотцой, как будто он сам только что осознал, насколько далеко зашёл.

Я молчала, всё ещё ощущая пульсирующее тепло внизу живота, и то, как метка под грудью по-прежнему едва светится – живая, будто дышит.

– Как думаешь… – продолжил он, глядя прямо в глаза, – сколько ещё раз до того, как эта чёртова метка… окончательно сформируется?

Я сглотнула. Плечи невольно дёрнулись.

– Я не знаю, – ответила честно. – Но… вряд ли много.

Он тихо выругался. Кивнул.

– В следующий раз буду осторожнее, – сказал он, не слишком уверенно, будто сам понимал, насколько слабо это обещание.

Потянулся ко мне снова, притянул, поцеловал – медленно, глубоко, так, что внутри всё сжалось от нового всплеска желания. Он вёл себя, как будто несмотря ни на что, не может насытиться.

– Но, Ария… – прошептал у моего уха, прижимая меня ближе, его пальцы скользнули по спине, – ты даже не представляешь, насколько чёртовски сложно удержаться, когда ты подо мной… такая тёплая, сладкая, моя.

Он всё ещё держал меня в объятиях, нашептывая что-то тихое, невнятное, почти ласковое, но в этом полушёпоте таилась такая нехватка, такая жажда, будто даже только что разделённой близости ему было мало. Будто меня было всегда мало.

Я чувствовала, как его ладонь скользит по моей спине, как дыхание становится тяжелее, как напряжение в теле возвращается – быстро, жадно, как огонь, к которому поднесли новую искру.

Я взглянула на него – его глаза снова были полны желания. Только теперь в нём не было растерянности или попытки контролировать происходящее. Только решимость.

Он хочет меня. Снова.

И я…

Я не собиралась отказывать.

– Осторожнее… – прошептала я, не удержавшись от улыбки, играющей на уголках губ.

Он усмехнулся в ответ, совсем не раскаянно, будто моё напоминание лишь раззадорило его сильнее.

– Да, конечно, – пробормотал он, прижимая меня ближе, ловя губами мою шею, проводя горячими ладонями по моим бёдрам. – Осторожнее… после. Может быть. Я постараюсь.

И в следующий миг он снова оказался внутри меня – уверенно, глубоко, как будто не выходил вовсе.

Я задохнулась от накатившего чувства – волна жара прошла по телу, и всё внутри сжалось в ожидании сладкого безумия. Он двигался медленнее, чем прежде, но в этой неторопливости была какая-то новая ярость, сдержанная, как раскалённое железо под кожей.

Он не торопился – он вкусил меня, как самое дорогое, что у него есть. Его ладони держали меня крепко, губы касались лица, шеи, лба – и каждый раз, когда я встречалась с его взглядом, в нём плескалось одно: ты – моя.

Эти несколько часов пролетели, будто их и не было вовсе.

Короткие, сладкие мгновения растворились в дыхании, в прикосновениях, в тёплой тишине, прерываемой лишь стонами, шёпотом и шорохом тел, слившихся в одну горячую истину.

Он и правда был осторожнее – внимательнее к каждому моему вздоху, к тому, как я откликалась, как выгибалась ему навстречу. Но его сдержанность не делала страсть тусклее – наоборот, она становилась только жарче, как огонь, не позволенный вырваться наружу, но копящийся с удвоенной силой.

Даже когда я была сверху, ведя, чувствуя власть, силу и свободу в каждом своём движении, он смотрел на меня так, будто я была его небом и грехом, благословением и наказанием сразу. Его руки держали мои бёдра, направляли, поддерживали, и в каждом толчке – даже самом бережном – было всё то, что он боялся сказать вслух.

Мы растворялись друг в друге снова и снова, будто только этим могли утолить ту жажду, что давно превратилась в голод.

А когда насытились – полностью, без остатка, до самого сердца – он уложил меня к себе на грудь, обняв так, будто больше не хотел отпускать никогда.

Я лежала, прижимаясь к нему, слушая, как ровно стучит его сердце, чувствуя, как по коже прокатывается ленивое, тёплое послевкусие близости, а между нами текла тишина – не пустая, не тревожная, а полная нас.