Текст книги "В чужой мир без бонусов (СИ)"

Автор книги: Ти Шарэль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

– Все равно не понимаю зачем оно тебе, – проворчала Эмма. – Вон той же Хельге язык ни разу не понадобился.

– Может местные знают как попасть назад, – сказала я наобум и тут же отчаянно в это поверила. – Если они умеют открывать порталы, то может и в наш мир откроют?

Эмма скептически поджала губы. А я вернулась к работе. Тинто собрал еще несколько человек, что когда-то учили местный язык. И теперь я каждый день готовила список слов для нашей группы.

Книжки, которые когда-то достались Хельге, оказались разными. Но несколько – просто бесценными. Это были словарики с картинками. Я выписывала слова, а моя группа старожилов их озвучивала, если знали. Причем спрашивала я их по отдельности, чтобы избежать предвзятости. И только если несколько человек озвучивали слово одинаково, я писала транскрипцию.

Я невероятно продвинулась. И, пожалуй, уже могла читать. Пусть большинство слов по-прежнему были непонятны, но для меня язык перестал быть мертвым. И появилась новая цель – найти книги про порталы.

Вертада – окно

Глава 6. Помощь. 28 апреля.

За ночь растаял последний пласт старого снега за псарней, ну а трава давно и настойчиво пробивалась из холодной земли. Наша кухня разнообразилась свежими травами, некоторые умелицы даже умудрялись сооружать салаты. Вот уж точно – настоящая женщина должна уметь делать из ничего три вещи: салат, прическу и скандал. Ну я не претендую.

Щенки подросли. Самого крупного вчера забрали на псарню маэрда, а Чани и Блэк пока жили у нас. Да, я все-таки звала малышку именем своей собаки. Сначала поправляла себя, а потом плюнула. Никому этим хуже не сделаю.

– Может погуляем? – Павел проводил меня до самой псарни.

– Я не скоро освобожусь. Нужно выгулять щенков.

– Могу я составить тебе компанию?

– Бродить кругами по выгульнику? – я улыбнулась.

– Можем пойти в лес.

Я задумчиво посмотрела в сторону деревьев. Потом кивнула.

– Пойду спрошу Луиса-Хосе.

– Возьми только Чани, я выгуляю Блэка, – мой старший товарищ не стал противиться. – Она от тебя ни на шаг не отойдет, я знаю. Но далеко не заходи.

– Да куда мы денемся, – хмыкнула я. – Ни я, ни Павел в лесу не ориентируемся.

– Твой парень?

– Что? – искренне удивилась. – Нет!

– Значит, только хочет им стать.

– Да ну тебя! Просто человек соскучился по родному языку.

– Ну да, ну да, – прогудел испанец, не пряча насмешки. И я сбежала, прихватив с собой Чани.

– Как тебе здесь живется? – спросил Павел, когда мы дошли до опушки.

Я втянула воздух – жадно и глубоко. Запах влажной земли, мокрого дерева и свежей поросли. Запах весны.

– Не настолько хорошо, чтобы не хотеть вернуться, – честно призналась я и подозвала щенка. – Чани!

Самочка охотно подбежала и получила кусочек вяленого мяса. Я выпросила у Пьера его старые запасы, а наш охотник не стал жадничать, принес мне целый тканевый мешок.

– А мне здесь даже нравится, – Павел поддержал меня под руку, помогая переступить через поваленное дерево. Чани покрутилась рядом и умчалась, так и не дождавшись добавки. А я выждала немного. И снова подозвала собаку. Похвалила, угостила. Важно выработать безусловно положительный рефлекс на кличку и подзыв, и я была щедрой на похвалу и ласку. Ну и сушеное мясо исправно исчезало в черной пасти.

– Чем?

– Тут спокойно. Безопасно. Я жил в маленьком поселке. Не таком маленьком как этот, – Павел хмыкнул, – но тоже небольшом. Но там всякое бывало – мужики пили, устраивали драки. Иногда и жены с ними.

– А давно ты сюда попал?

– Шесть лет назад. Отец напился, бить полез. Я в чем был, в том и выскочил из дома. А там метель. Хорошо, что сразу перенесло, и здесь быстро нашли. У дороги вышел.

– Как отреагировал? – спросила и снова подозвала Чани.

– Испугался, – Павел улыбнулся, и мне понравилось эта улыбка – честная и широкая. – Мне тогда шестнадцать только исполнилось. Пацан еще.

– Что тебе сказали? – я вспомнила собственный побег от всадников. Теперь понимаю, почему не услышала звука копыт. Нет у лердов копыт.

– Да ничего, – парень рассмеялся. – Вкололи что-то и в общину притащили. Утром проснулся, все болит, словно били меня. Ерунда, конечно, зачем им. Томас сказал, это адоптация.

– У меня тоже болело. Особенно плечо, – я потерла место, которое перестало меня беспокоить лишь пару недель назад. – Как-то это негостеприимно. Чани!

– А как надо? Представь у нас начали бы дикари вываливаться из ниоткуда?

– Умница, хорошая девочка. Все, беги, – я отпустила собаку и повернулась к Павлу. – Не могу представить.

– А у тебя.., – парень замялся, – остался кто-то на Земле?

Я досадливо прикусила губу. Все-таки прав был Луис-Хосе.

– Нет, – сказала медленно, – но я и здесь не планирую начинать отношения. Я собираюсь вернуться. Нет, даже не так. Я обязательно вернусь.

– Думаешь, это возможно? – Павел отвернулся, но разочарование его было явным. Я подозвала собаку и склонилась над ней.

– Уверена. Я не собираюсь сдаваться. И… когда найду способ… каждый сможет уйти. Если хочет.

– И если есть куда, – тихо добавил Павел.

Назад мы шли, почти не разговаривая. Надеюсь, Паша не затаит обиды, будет жаль потерять собеседника, с которым можно говорить на родном языке и представлять, что все это – дурной сон.

Мне и раньше здесь оказывали знаки внимания. Да что там говорить – я столько внимания на Земле за десять лет не получила! И вовсе не во мне дело, мужчинам просто было скучно. Замкнутое общество, которое пополняется по три-четыре человека в год, из которых женщин – половина. А более-менее молодых и симпатичных…

В общем, ничего удивительного в повышенном внимании к моей персоне не было. Но Павлу пришлось солгать. Не из-за возвращения я не собиралась заводить отношения. Просто мне не нравился никто. Ни здесь, ни дома. Было время, когда ходила на свидания, пыталась разглядеть того самого, разжечь в себе хоть каплю интереса. Но очень быстро приходило отторжение. И я сосредоточилась на работе и своей собаке.

Я хмыкнула, подумав, что и в этом мире пошла тем же путем. Чтобы не тосковать о доме, родителях и Чани, нашла себе новую работу и новую собаку.

В барак я попала, когда уже стемнело. Соседки собирались на очередной вечерник, а я села за бумаги. С Тинто и его друзьями мы встречались вчера вечером, поэтому работы накопилось прилично. Словарики я изучила полностью, и уже понимала общее содержание остальных детских книг. А сейчас составляла собственный словарь. Мои помощники вспоминали слова, а после я искала их в газетах, списке, книжках или письме. И если находила – выписывала в словарь с переводом и транскрипцией.

Местный язык не показался мне слишком сложным. К отсутствию личных местоимений, о котором я когда-то рассказала Эмме, я привыкла быстро. Оно компенсировалось окончаниями и этим было схоже с тем же испанским. Да и в русском без них можно обойтись. «Что говоришь?», «идем в кино с другом», «хочу пить». Вполне понятно.

А вот то, что абсолютно все встреченные мной слова во множественном числе менялись подчас неузнаваемо, дело усложнило. Исключения есть во всех языках. У нас их немного: человек – люди, ребенок – дети... Но местные коверкали все! И оттого я могла не узнать слово в тексте просто потому, что оно стояло во множественном числе.

Но сегодня работа не шла. Что-то мешало, скребло по душе, обжигало глаза слезами. Мама, папа… Наверное, смирились за два с половиной месяца. Или нет… Верю, что они находят поддержку друг в друге и не сдаются. Мне тоже нельзя. Чани… моя дурашливая собака, которой скоро четырнадцать… и породный недуг – слабое сердце. Что если она отказалась от еды? Зачахла?

Про работу я вспоминала реже. Даже если группы распадутся, а преподаватели разбегутся – не страшно. И те, и другие найдут куда пристроиться, а я могу и с нуля начать. Не страшно. Ничего не страшно, кроме того, что можно не вернуться и всю жизнь провести в этом крошечном замкнутом мирке.

В дверь стукнули. Осторожно, несмело.

– Заходите, – крикнула я, гадая, кто это мог быть. Вероятно, мужчина. Женщины ходят друг к другу как к себе домой, и относительное уединение можно найти только в спальнях.

Но это была Хельга. Вошла, огляделась как-то несмело. Разулась и села на край скамьи. Раздеваться она не торопилась, хотя в бараках всегда было тепло.

– Ты за книжками? – спросила я и потянулась к стопке. – Я их скопировала, могу отдать.

– Нет, – Хельга мотнула головой. Сгорбилась, спрятала руки между колен.

Я растерялась. Мы виделись всего однажды, когда я со старостой заходила за книжками. И если Хельга пришла не за ними, то за чем?

– Я могу чем-то помочь? – спросила ее осторожно.

– Мы женаты шестнадцать лет, – тихо сказала Хельга и уставилась на меня. – С Бориславом.

– Я думала, что ты младше, – вырвалось у меня. – Ровесница…

– Мне тридцать шесть, – голос у Хэльги был глухим и неэмоциональным. А сама она какая-то бесцветная. Светлые волосы, светло-серые глаза. Светлая кожа и бескровные губы.

Мы помолчали. Хельга смотрела будто сквозь меня, но так, что выдержать ее взгляд я не могла.

– Томас сказал, что ты учишь язык, чтобы вернуться на Землю.

– Да, – это я произнесла очень твердо.

– Я могу помочь… Хочу… Когда маленькой была, понимала. Сейчас… нет, но что-то помню все равно…

– Очень рада, – сказала я. Придвинула к себе бумаги и нервно стиснула. Мне было неуютно. Как бывает неуютно рядом с тяжело больным или юродивым человеком.

– Мне Крадо песни пел… Их вот помню очень хорошо… И помню про что они…

И она запела. Тихо, печально. Так, что душу стиснуло еще сильнее, чем до ее прихода. Все-таки грустные песни одинаково печальны на всех языках.

Стош-де лор шаргил та биш лирус

Амаду варт лирус

Пар-вадо те дормиа-де

Стош-де шлеф шаргил та биш вис-шу

Амаду мерт вис-шу

Пар-вадо те дормиа-де

Стрш-де неск шаргил та биш чену

Туслу ештар чену

Пар-вадо те дормиа-де

Стош-де энта мэ пэс-танэш-де

Дормиа-де…

– Почему ты решила мне помочь? – я заговорила не сразу, а лишь когда стихло мысленное эхо.

– Мы женаты шестнадцать лет, – повторилась Хельга. – И единственное, о чем я мечтаю… это ребенок от любимого человека.

– Ты боишься рожать здесь? Без нормальной клиники?

– Я бы родила в поле, – вдруг очень осознанно и твердо проговорила Хельга, – но земляне в этом мире не рождаются.

***

Я пошел в цветочную лавку и купил цветы.

Прекрасные свежие цветы.

Для тебя, моя любимая.

Я пошел в лавку одежды и купил там платья.

Красивые модные платья.

Для тебя, моя любимая.

Я пошел в ювелирную лавку и купил там цепочку.

Тяжелую, прочную цепь.

Для тебя, моя любимая.

Я вернулся домой, но не нашел

Тебя, моя любимая.

Де – я, моя

Стош – идти в прошедшем времени

Шаргил – рынок

Лор – цветок, цветочный

Лирус – цветы

Амаду – красивый

Варт – свежий

Биш – покупать в прошедшем времени

Пар – для

Вадо ты, тебя

Шлёф – одежда

Вис – платье

Шу – два

Мерт – новый

Неск – драгоценности

Чену – цепочка, цепь

Туслу – тяжелый

Ештар – толстый, прочный

Пэс – не

Танэш– находить в прошедшем времени

Дормиа – любимая

* стихотврение – это омаж на Jacques Prevert – Pour toi mon amour

Глава 7. След. 17 мая.

В лес я сбежала. Прихватила Чани и ушла, потому что находиться в общем бараке стало невозможно. В спальне тоже не уединишься, на ключ не закроешься. И свои вещи не спрячешь. Чем Хелена и воспользовалась.

Впервые в жизни я чувствовала нечто сродни ненависти. Меня трясло от ярости, от желания придушить мерзавку, испортившую мою работу. Не просто работу. Дело. В которое я вложила и силы, и время. Да я в этот словарь душу вложила! А она сожгла. Сожгла! От этих мыслей кровь закипела, я от души пнула трухлявый пень, и тот разлетелся щепками.

Чани тут же оказалась рядом и беспокойно ткнулась в шею. За три месяца животинка вымахала до приличного пони, но не растеряла щенячьего очарования. И некоторой бестолковости.

– Гуляй, – велела я, после того как кусок мяса исчез в бездонной пасти.

Пошла медленнее. Ничего непоправимого не случилось. Наверное. Я же выучила все книжки едва ли наизусть, песни Хэльги тоже. Но как же жалко словарь! Вряд ли Тинто с компаний вспомнят все заново. Слезы все же пролились. От обиды, растерянности. Что сделала я такого проклятой немке, чтобы так со мной поступить?! А после состроить невинные глаза и сказать, что нашла бумаги на полу. И на кухне как раз розжиг требовался…

– Ты далеко забралась, – Пьер вышел из-за дерева так внезапно, словно научился пользоваться порталами. Чани тут же подскочила, обнюхала мужчину, хлестнула хвостом по бокам и исчезла в кустах.

– Чани выведет, – отмахнулась я, торопливо стирая с щек следы слез. Но Пьер заметил.

– Что случилось? – спросил он, убирая арбалет за спину. – Кто-то обидел?

– Хельга! – я всхлипнула. – Она сожгла мои бумаги с переводами! Все!

Пьер смотрел с беспомощным сочувствием, и оттого плакать хотелось еще больше. Злость прошла, оставив лишь горечь и недоумение. И опустошение. Начинать все заново не было сил. Я побрела куда-то вперед.

– Чем я могу помочь? – Пьер пристроился рядом.

– Придумать, где хранить! – буркнула я. – Чтобы никто не нашел и не испортил!

– Пожалуй, я могу помочь.

– Забирать к себе? Хелена быстро сообразит, кому я отдаю. И подговорит кого-нибудь.

– Не себе. В лесу есть охотничий домик. Я иногда остаюсь в нем на ночь, если лень возвращаться.

– Далеко? – я пока не понимала, как может пригодиться затерянный в лесу дом, но посмотреть было любопытно.

– Если отсюда идти, то пару часов. От общины чуть ближе. Но тоже не меньше часа.

– Я бы прогулялась, – сказала неуверенно. – Сколько до темноты?

– Лучше завтра от общины, – Пьер посмотрел на солнце, – заодно запомнишь дорогу.

– Хорошо. Сразу после занятий? Твоя группа последняя, зайдем за Чани и.., – я замолчала. Как-то слишком активно я навязываюсь.

– Я соберу перекус, – Пьер заминку, кажется, не заметил. – А сейчас… Проводить тебя до дома?

– Спасибо. Но нет. Хотела еще след потренировать.

– След? – Пьер, который уже было шагнул в сторону, остановился. – Как это?

– Ну, я занималась дома со своей собакой, решила и с Чани попробовать. Получается даже лучше, хотя она практически щенок. Кстати! Не хочешь помочь?

Пьер согласился. С явным энтузиазмом. И, пока шли к заранее присмотренному месту, с интересом слушал мои объяснения. А я так увлеклась, что даже про словарь забыла.

– Начинать нужно с простого. Оставляешь собаку в стороне, а сам натаптываешь трассу. Вот прямо натаптываешь. Ударяешь пяткой, – я показала. На влажной земле остался округлый отпечаток местной обуви, – и в этот след кладешь еду. В каждый след. И проходишь трассу сразу же, пока запах еще силен.

Чани весело скакала впереди. Но подбегала чаще обычного. И мне сразу вспомнилась моя собака. Она также появлялась рядом, чтобы показать, что с ней я в безопасности.

– Потом усложняешь. И каблук не вбиваешь, и не в каждый след лакомство кладешь, и время увеличиваешь. Мы дошли до получаса. След без нажима и еда только в конце. Зато побольше. Еще раз спасибо тебе за мясо. Очень пригождается.

– Я принесу еще.

– Не откажусь, – я погладила подбежавшую Чани. Лакомство за призыв теперь давала через раз. Но хвалила активнее. – Лерды невероятно умные. Я со своей собакой год шла к тому, что Чани умеет уже сейчас. Удивительно, что их используют только как ездовых…

– А что удивительного? – Пьер пожал плечами и придержал разлапистую ветвь местной ели, пропуская меня вперед. – В качестве питомца такого держать невозможно, размеры не те. Да и вообще не каждый может себе позволить – это не лошадь, траву не ест. Поэтому никто и не занимается.

– А еще Луис-Хосе говорил, что местные не особенно ладят с лердами. – вспомнила я. – В том смысле, что его они слушались охотнее, чем местного. Потому и взяли помогать. Пришли.

Мы вышли на просеку. Я еще раньше облюбовала ее для работы – длинная, просторная, с невысокой по весне травой.

– Вот. Это метки, – я протянула Пьеру шесть металлических колец, к которым были привязаны яркие нити. – Бросай их в сторону каждые двадцать шагов. Примерно в метре от следа. Так мы будем понимать, что собака идет именно по следу, а не мается дурью.

Чани слушала внимательно, словно понимала, о чем говорим. Иногда, глядя на ее прогресс, я в это почти верила.

– К моему запаху она привыкла, интересно, как воспримет твой. Старайся идти как обычно. Сто сорок шагов.

– Понял, – Пьер улыбнулся.

– В конце высыпаешь еду, – я вытащила из кармана мешочек с сушеным мясом, – и прыгаешь вперед. След должен прерваться. Мы отойдем в сторону, чтобы не видеть в какую сторону ты пойдешь. Пойдем, Чани, не будем подглядывать.

Пьер управился быстро. Но я выждала полчаса, прежде чем идти по следу. Время здесь отмерялось похожим на часы артефактом. Надевался он на шею, и был мне выдан Томасом едва ли не под роспись. Староста тогда сказал, что местные нас не балуют. Зато все наши личные вещи оседают в неизвестных хранилищах.

Я подвела собаку к месту, где оставила Пьера.

– Чани! – сказала строго, настраивая щенка на работу. Указала на место, откуда следовало начинать. – След!

Лерда работала охотно. Пожалуй, сам процесс и похвала увлекали ее даже больше, чем кучка мяса, которую эта кобылка едва успевала прочувствовать. Я шла рядом, попутно подбирая оставленные Пьером метки.

– Дома у меня следовой поводок, – рассказывала, наблюдая за собакой. Она вела себя иначе, чем моя Чани. Не опускала морду низко, держала примерно на уровне моих колен. Но шла уверено, ни разу не усомнившись. – И проводник идет сзади, контролируя и, если нужно, направляя. А здесь… вот как придется.

– Потрясающе, – прокомментировал Пьер.

– Чани – потрясающая, – согласилась я, поднимая последнее кольцо. Их мне сделал Карл по просьбе Жули. Та, премило краснея, назвала кузнеца своим женихом. – Только я сомневаюсь, что поступаю правильно.

Я помрачнела:

– Как однажды сказал твой соотечественник…

– Мы в ответе за тех, кого приручили.

– Да, – я вздохнула. Чани добралась до еды и одним движением языка слизнула мясо с травы. Потом склонила морду и уверенно пошла дальше. – Эй! Куда ты собралась?

– Дальше по моим следам, – хмыкнул Пьер. – Но я прыгал далеко, честно!

– Верю. Говорю же, она чудо…

– Буду рад помочь еще, – сказал Пьер, когда мы подошли к псарне.

– Завтра можно попробовать в лесу, – тут же обрадовалась я. – Если ты не передумал показывать домик.

– Ни в коем случае. С меня еда и культурная программа. Я помню.

– Спасибо, – моя благодарность была искренней, как и улыбка. – До завтра.

Когда я обернулась, Пьер уже растворился в лесу. Эмма как-то сказала, что француз непростой, служил в иностранном легионе в Африке. И навыки свои получил как бы не охотясь за людьми. Но я не чувствовала опасности. Его компания казалось приятной и необременительной. В отличии от присутствия Павла. Его я встретила, когда возвращалась в барак.

– П-привет! – чуть растерялась, когда парень отделился от стены сарая.

– Привет, – Павел хмурился. – Зачем здесь ошивается этот лягушатник? Чего ему в лесу не сидится?

– Он тебе что-то сделал? – спросила резковато.

– Нет, – Павел немного смутился. – Ты домой?

– Да, – я пошла по брусчатке, не дожидаясь следующего вопроса. Темные камни нагрелись за день и охотно отдавали тепло.

– Просто.., – парень меня догнал, – мне он не нравится. Мутный какой-то.

– Нормальный, – пожала плечами. – Помогает.

– Я тоже могу помочь, – прозвучало ревностное.

– Спасибо, – спорить не хотелось, – я попрошу, если понадобится.

– Но не понадобится, да? – проворчал он.

– Я думала, мы поговорили, – сказала с упреком.

– Да понял я.

По тону было понятно, что со мной Павел не согласен.

– Просто рассказать хотел. Новенького нашли.

– Правда? – я отчего-то ускорила шаг. – А кого?

– Да пацана совсем. То ли индус, то ли филиппинец. Что-то вроде того. Спит еще.

– Где его поселят?

– Говорю же. Пацан. Лет восемь. Так что в детском доме.

Такой в общине действительно был. В одной комнате жила Агнесса с шестилетней Гайаной, в другой десятилетний Крейг и Честер годом старше, а в третьей – три девчушки от восьми до двенадцати лет. Жули приходила помогать и учила ребят рисованию, я – английскому, но в общих группах, а остальные предметы взяла на себя Агнесса.

Мальчика в тот день я не увидела. Его действительно поселили в дом к Агнессе, а та была непреклонна – ребенку нужен покой. Да и я не то, чтобы настаивала. Остальные, так и вовсе почти не заинтересовались. Подумаешь, очередной землянин.

– Наверное, лучше бы его нашел я, – сказал Пьер на следующий день, когда вел меня к домику. – Может не так напугал бы. Мне сказали, он говорит на французском.

– Все равно бы напугал, – покачала головой. – Это ужасно. Как могут теряться дети?!

– Хорошо, что они живы.

– Хорошо, – эхом откликнулась я. Родители, наверное, тоже были бы рады знать, что я жива. Пусть и далеко.

Домик казался заброшенным.

– Я здесь редко бываю, – сказал Пьер извиняющийся тоном. И смотрел на дом так, словно забыл как неопрятно он выглядит. – А местные так и вовсе про него не вспоминают.

– Почему? – я обошла строение по кругу. Тот же барак, только маленький.

– Эти леса отдали общине, – Пьер сдвинул дверь, пропуская меня вовнутрь. – Местным запрещено заходить за границу.

– Границу? – я удивилась. Развернулась к Пьеру.

– Ее нельзя пересекать, – сказал француз серьезно.

– Мы что, крепостные?! – последнее слово я произнесла на русском и пояснила на английском. – Рабы?

Пьер не ответил. Отодвинул дощечки входа в единственную жилую комнату.

– Здесь можно спать. Есть вода и горячие камни. Мясо, корни, крупы, – он показывал мешки на полках.

– Откуда ты знаешь, что нельзя пересекать границу? – не отставала я. – Как она выглядит?

– Томас знает больше, – спокойно ответил Пьер. – И Нарцисс.

– Этот-то откуда? – поморщилась я, услышав имя местного священника.

– А он здесь старожил. Появился раньше Тинто. Поспрашивай его, если интересно.

– Спрошу, – проворчала я, – хотя лучше бы рассказал ты.

Пьер сделал вид, что последней фразы не услышал, и начал выставлять еду на стол. Я тоже выложила приготовленное Марикой печенье. И пакетик травяного сбора.

В узких окнах была видна Чани. Лерда лежала на траве, глядя на дом. А казалось, что прямо в глаза. Жаль, что ее не заберешь в эту небольшую комнатушку.

На обратном пути мы потренировали след. Без выдержки, но Пьер основательно поплутал между деревьями, стремясь сбить Чани с толку. Победила Чани.

– Жули пропала! – Эмма встретила нас на краю общины. Одетая как для похода в лес. – С утра! К Агнессе не пришла и нигде ее нет!

Пьер задумчиво посмотрел на меня, я – растерянно на него.

– Может.., – начал он и обернулся на псарню, где мы оставили Чани.

– Она слишком маленькая! – я помотала головой, прикусила губу. – И след наверняка затоптали…

Но, еще не договорив, я развернулась. Если есть хоть малейший шанс помочь, то грех не попробовать. Я на многое готова ради одной маленькой улыбчивой китаянки.

Мы начали от нашего барака. И с четверть часа ничего не получалось. Я отправила Марику за рубашкой, но та принесла чистую, даже я чувствовала запах местного мыла. Пришлось рыться в вещах Жули самой. Ночную сорочку я достала из-под подушки.

– Чани, след!

Лерда не понимала. В черных глазах застыла та же растерянность, что и в глазах Эммы и Марики. Пьер ушел в лес. Он знает тропы лучше всех, может найдет Жули раньше нас...

– Нюхай, ищи! – я снова сунула сорочку под нос Чани, и та с сомнением втянула воздух. – Умница! А теперь след!

Чани шла неуверенно. Останавливалась, оглядывалась на меня. Чувствовала мою нервозность, и та мешала ей работать.

– Зачем бы она пошла в мастерские? – засомневалась Эмма, когда мы вышли к окраине. Здесь – в отдалении – стояли два барака мастерских. В одном работали мужчины. Большую часть отдали под столярные работы, а закуток с отдельным входом под подобие кузни. Не самое популярные место, большая часть мужчин предпочитала работать на стройке. Во втором бараке занимались женщины. Шили одежду, вязали носки, мастерили коврики.

– Может к Карлу пошла? – предположила я.

– Нет, – Эмма покачала головой, – он среди тех, кто первым ушел на поиски.

– Видимо, старый след, жаль. Чани, пойдем!

Я рассчитывала попробовать еще раз. В лесу от меня толку мало, а здесь хоть какой-то шанс. Но лерда дошла до крыльца кузни, поскреблась и снова опустила голову к земле. Уверенно потрусила к лесу. Я поспешила за ней.

Жули нашла именно Чани. Девушка забилась под местную ель, и если бы не лерда, я прошла бы мимо и не заметила.

– Жули, девочка, что с тобой? – Эмма опустилась на колени. Я взяла девушку за руку. Безвольная, холодная.

– Жули, – позвала и я.

Она сидела, прислонившись спиной к стволу. Заплаканная, бледная, хрупкая. Смотрела в одну точку и на нас не реагировала.

– Что с ней? – прошептала я. Чани заскулила совсем по-собачьи.

– Я не хотела, – шевельнулись обескровленные губы, и мы с Эммой выдохнули одновременно. Мысли, что Жули умерла, явно приходили в головы нам обеим. Уж слишком безжизненной она выглядела.

– Что не хотела, милая? – я и раньше замечала, что Эмма относится к Жули с особой мягкостью, и сейчас американка едва не плакала. – Что с тобой?

– Я не хотела, – повторила Жули. – Но не смогла. Он сильный. Заставил.

Слезы потекли по бледным щекам, глаза сжались в щели, губы задрожали.

Мы с Эммой переглянулись. Одежда на Жули была целой, крови видно не было.

– Жули, милая.., – Эмма обеими ладонями стерла слезы с лица девушки, – тебя… изнасиловали?

Из горла Жули вырвался всхлип. Такой горестный, что я прикусила губу.

– Как же так? – прошептала я. – За такое…

– Жули, – голос Эммы был сама нежность, – кто это сделал, милая?

Но юная китаянка зашлась в плаче. Вцепилась в Эмму, спрятала лицо на ее груди. Эмма успокаивающе хлопала ладонью по узкой спине и смотрела на меня со смесью растерянности, жалости и злости.

– Кто бы это ни был, – прошептала американка, – я его найду.