Текст книги "Черноглазая Марьяна (СИ)"

Автор книги: Татьяна Медведева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Татьяна Медведева

Черноглазая Марьяна

Аннотация

Все, кто хорошо знал черноглазую красавицу Марьяну, считал её слишком доброй и скромной, которую можно запросто при случае использовать. Сама же она не догадывалась об этом, пока не узнала о предательстве мужа. Неожиданно мир предстал перед нею совсем другим. И девушка поняла, что во многом заблуждалась, что теперь должна всецело измениться и жизнь свою строить не в угоду кому-то, тем более не по чьей-то указке, а так, как ей хочется самой.

Глава I

Лучше бы Марьяна умерла от сердечного приступа сразу в тот момент, когда услышала о крушении самолёта, на котором летел её муж, чем теперь испытывать нестерпимый стыд и двойную боль. Двойную – это от утраты близкого человека и от его неожиданно открывшейся измены, ставшей к тому же известной всей округе.

Впрочем, надо признать, боль от утраты после того, как узнала о неверности, уже не давила своей неотвратимостью, даже несколько притупилась под напором зарождающихся обиды и гнева. Появилось желание задушить мужа, наорать на него грубо, обозвать всяко-разно, даже с непечатной бранью, чего она никогда не делала в своей жизни.

И вообще она всегда с Ильёй была тише воды, ниже травы. Вела себя робко, как мышка в когтистых лапах породистого кота, который милостиво позволял ей существовать рядом с собой.

Так уж получилось, вышла замуж Марьяна не по большой любви: бабушка, по сути, вынудила её это сделать своей несокрушимой убеждённостью, что за умным преуспевающим юристом внучке и ей самой – что стало самым главным аргументом -будет надёжно и уютно, как за каменной стеной. Марьяне приходилось считаться с воспитавшей её пожилой бабушкой, которой постоянно мерещились враги и недоброжелатели.

Вдобавок ко всему как раз тогда девушка разуверилась в своей первой любви. Тем не менее за два года брака с Оленевым она искренне привязалась к мужу и даже поверила, что между ними появилась любовь.

Только всё оказалось с точностью до наоборот. Не возникло никакой симпатии и влечения, да и страсти тоже, по крайней мере, со стороны мужа. Мало того, он, оказывается, презирал её и мечтал от неё избавиться. Всё это Марьяна узнала из его личного дневника.

Странно, но Илья, взрослый тридцатилетний самодостаточный человек, всегда рациональный, уравновешенный, уверенный в себе, вёл дневник. Увы, к сожалению, рассказывал в нём не о том, как прошёл день или чего ему удалось добиться в своей адвокатской работе, также не об интересных случаях, даже не о событиях в мире, а о том, как глубоко разочарован в красавице жене, «наивной полудурочке», и ещё как безгранично очарован умницей любовницей. В общем, словно романтично настроенный студент или школьник, описывал свои чувства и переживания.

Всё очень похоже на излияния «юного Вертера» из романа Гёте, над которым в ранней юности проливала слёзы Марьяна. Только «страдания» преуспевающего мужа, заложенные в ноутбук, звучали куда жёстче и резче, чем безобидные охи и вздохи несчастного Вертера в письмах к другу по поводу неразделённой любви к женщине. Без какого-либо оправдательного подтекста, прямо и безжалостно Илья «запитывал» компьютер неприятными для жены откровениями и язвительными замечаниями.

Ноутбук и ещё несколько других вещей Марьяне принес из адвокатской конторы друг мужа Никита Садовников буквально на следующий день после авиационной катастрофы. Хотя экспертиза обломков самолёта, останков пассажиров и экипажа ещё не была проведена, но сообщение, что никто не остался в живых, уже появилось в средствах массовой информации. И список находившихся на борту людей выложили в социальных сетях.

Там была и фамилия Ильи – Оленев. Почти все, кто знал его, были в курсе, что он погиб. Никита посчитал, что не следует тянуть с передачей вдове оставшихся от Ильи в офисе вещей.

– Почему он не взял ноутбук с собой? – Несмотря на давящую боль и растерянность от горя, Марьяне неожиданно пришёл в голову такой сугубо бытовой вопрос. Действительно, несколько необычно: Илья улетал за границу по поручению клиента, по делам, не на отдых, а свой любимый японский мини-компьютер вдруг оставил в офисе.

Он купил его в Токио год назад и не доверял никому. Такой навороченной, мобильной и компактной оргтехники, по словам мужа, у него ещё не было. Во все командировки брал ноутбук с собой.

– Перед самой дорогой он стал глючить, – пояснил Никита, – поэтому взял в дорогу офисный планшет.

Вечером, оставшись, наконец, одна после ухода всех пришедших посочувствовать и пособолезновать, Марьяна, сама не зная почему, включила этот ноутбук. Постепенно разобралась с его «глюками». Хотя и не была асом в электронной технике, но, похоже, всевышний всё-таки не обделил её способностями к ней.

К тому же компьютер у них с бабушкой в квартире появился раньше, чем у большинства других людей в их городе: его подарил Марьяне на шестой день рождения будущий отчим, "олигарх-воротила и доморощенная акула капитализма", как называла его бабушка, а на самом деле предприниматель, выросший из кооператора. Он тогда, в конце девяностых годов, только начал ухаживать за её красавицей матерью.

Так что она с шести лет компьютером пользовалась свободно.

Чего-то изобличающего искать в ноутбуке мужа – ей и в голову не приходило. Просто захотелось, заглянув в его деловую жизнь, о которой Марьяна практически ничего не знала, приблизиться к нему и как бы встретиться вновь. А вдруг вынырнет что-то сокровенное – и откроются ей его мысли и душа.

Копаться глубоко не пришлось, вся информация без паролей была выложена в «Документах». И личный дневник, оказавшийся в папке под немудрёным названием «Мои тараканы», был, можно сказать, нараспашку, доступней доступного. Видно, муж не опасался, что его записи могут попасть в чужие руки.

С трепетом принялась Марьяна вчитываться в каждую фразу, выискивая подтверждения их близости с мужем и своей значимости для него, чего при жизни Ильи она, к сожалению, не ощущала. Почему-то нужно ей было убедиться, что их совместная жизнь прошла не зря, что родство душ между ними было. «Я буду вечно его любить и помнить, он всегда останется в моём сердце», – не переставала лихорадочно шептать мысленно, продолжая читать мужнины «тараканы», которые поначалу в основном касались коллег и друзей.

А потом неожиданно появилась ОНА. Нет, не Марьяна, а совсем другая женщина -Радуга или Солнечный Дождик. Так возвышенно называл её Илья. Причём эта Радуга-Дождик голубоглазая, светловолосая и кудрявая, с короткой стрижкой, с нежными розовыми щёчками. Всегда в ярких нарядах и, как подмечал муж в дневнике, «от неё веет летом, теплом и солнцем».

Словом, Марьяне прямая противоположность, поскольку у той чёрные, почти до пояса волосы, густые, словно заросли, и глаза темнее ночи. Щёки обычные, смуглые, розовеют лишь от стыда или в жару, ну ещё если румянами накрасишь. И в одежде она предпочитает приглушённые, более спокойные тона, хотя яркие оттенки при её смуглости подошли бы ей больше. Но такой уж воспитала девушку бабушка – держаться скромно и знать во всём меру, иными словами, видом своим как можно меньше выделяться среди людей.

– Ты и без ярких нарядов слишком заметная, – говорила не раз ей бабушка, – таращатся все на твои глазищи. Особенно мужики. Они думают ты доступная. Будешь вести себя сдержанно – и тебя никто беспутной и развращённой не назовёт.

Радуга-Дождик, видно, наоборот, не отличалась сдержанностью – ни во внешности, ни в проявлении чувств. К тому же, похоже, была готова заняться любовью в самых невероятных местах. Илья этим восхищался и наслаждался. Кроме того, его приводила в восторг её самостоятельность суждений, чего он не видел в жене. Как поняла Марьяна, Радуга-Дождик была журналисткой и довольно успешной, работала на телевидении. Воистину, красавица и умница в одном лице.

Сама же Марьяна описывалась мужем в невыгодном свете. В одном месте он назвал её даже «наивной полудурочкой, не имеющей ни грамма собственного мнения и живущей по устаревшим принципам свихнувшейся бабушки-деспота и проныры, к счастью, полгода назад покинувшей этот бренный мир».

Оказалось, её заботливую бабулю он считал монстром. И ей пришлось в некоторой степени согласиться с ним, когда узнала из дневника, что та шантажом вынудила Илью жениться на Марьяне. Каким-то невероятным образом бабушке стало известно о его похождениях с молодой женой одного из руководителей местной власти и приобрести доказательства. Она грозилась послать их обманутому мужу и, что ещё хуже для преуспевающего адвоката, опубликовать в краевой печати.

«Старуха всё просчитала со скрупулёзностью детектива-аса, – писал Илья, – я был загнан в угол, даже выкрасть те злосчастные фотографии не смог – надёжно спрятала старая карга! И ничего мне не оставалось, как жениться на её «милой внучке, студентке третьего курса, будущей врачихе», как бабка расхваливала.

Вначале был приятно удивлён: девчонка оказалась просто глаз не отвести! Поразительно красивые антрацитовые глаза, волосы чёрные, блестящие, как атлас, и сама вся тонкая и гибкая, словно тростинка. Одним словом, дитя Востока.

На первых порах я почти влюбился, вернее, думал какое-то время, что мне, наконец, встретилась та, которую искал всю жизнь. Увы, просчитался. Моя жена оказалась дерьмовой спящей красавицей. В противовес утверждениям, что темноглазые – люди любви и страсти, в ней нет ни страстности, ни чувственности. Как ни обидно, но надо признаться, не вызывает во мне она срывающей крышу и доходящей до умопомрачения любви. Разбудить я её не в силах».

Марьяну больно резануло пресловутое «дитя Востока», это выражение всегда было ей неприятно, особенно когда направлено на неё. Вовсе она не восточная женщина, а обычная гражданка России, русская по национальности, хотя от отца, которого ни разу не видела, досталась еврейская фамилия – Паверман, мать у неё русская и бабушка тоже.

Да, выпала на её долю тёмная внешность, кстати, от мамы, в которой была греческая кровь от деда Марьяны, но всё равно она не какая-то «арабка», а истинная россиянка. Также отец её не был чистокровным евреем, а так – пятая вода на еврейском киселе, как говаривала бабушка.

Если честно, ей вообще никогда не нравилось всё, связанное с Востоком. Нет, не с Дальним Востоком России, где она родилась и живёт, а с тем Востоком, где эмиры, шейхи, гаремы и одалиски… И даже его опьяняющая музыка нисколечко не волнует.

И ещё сокрушался Илья в последних сентябрьских записях в дневнике: «Моя жёнушка глупа и туповата. Само собой, с умственными способностями у неё всё о кей: школу окончила на золотую медаль и университет свой медицинский наверняка завершит с красным дипломом. Но вот все её действия и поступки меня крайне раздражают. Какая-то в них детская наивность и безмозглая доверчивость. На каждую просьбу, кто ни обратится, спешит сломя голову и с распростёртыми руками. Одним словом, простодыра. По своему беспокойному стремлению помочь всему свету она то и дело попадает впросак. А ведь уже пятикурсница, осенью стукнет двадцать два года, пора повзрослеть!».

«Ничего подобного! Не такая уж я недотёпа! Именно из-за тебя была ни рыба, ни мясо!» – хотелось ей крикнуть. Или приписать в дневнике: «Я не перечила тебе никогда потому, что боялась ссор и твоего недовольства!»

Но теперь кричи хоть закричись, пиши хоть запишись, Илья не услышит и не прочитает её возмущение.

Закрыв папку с дневниковыми «тараканами» мужа, Марьяна, немного успокоившись, перенесла её на флэшку, а ту, что была у Ильи в ноутбуке, решительно уничтожила. Возможно, придётся его показывать следователям или родителям мужа. Ей вовсе не хотелось, чтобы кто-то ещё прочёл не лестные для неё откровения Ильи. На всякий случай она перенесла на флэшку и все имеющиеся на ноутбуке файлы – вдруг позже захочется изучить и их.

Пусть дневник останется своеобразной «красной тряпкой» в её душе, напоминающей об измене мужа. Она будет его перечитывать в моменты, когда тоска по Илье вдруг сожмёт сердце и станет невыносимой. Тогда дневник наполнит её гневом, который вытеснит из души боль. А пока его следует затолкнуть в дальний уголок памяти и никому о нём не рассказывать.

Однако не получилось скрыть перед людьми измену мужа. Всё написанное им неожиданно всплыло на всеобщее обозрение, словно мусор в венецианских каналах при отливах воды.

Поминки на девять дней после гибели Ильи его родители организовали в ресторане. Когда генеральный директор фирмы стал расписывать, каким был Оленев талантливым юристом, надёжным партнёром по бизнесу и хорошим семьянином, вдруг раздался надрывный, истошный вопль, повергнувший присутствующих буквально в шок:

– Это я, я… была его семьёй!

Крик раздался от стола, предназначенного для прессы – директор пригласил журналистов, чтобы воспользоваться поминками для рекламы фирмы. Красивая высокая светловолосая девушка, прижав ладони к груди, вскочила с места. Марьяна сразу догадалась, что это та самая Радуга-Дождик.

Сегодня любовница Ильи была одета, похоже, не в милых его сердцу радужных тонах, а как все – в чёрное платье, которое, надо признать, выглядело нарядным и стильным, к тому же насыщенно-красная шифоновая косынка, будто пионерский галстук, выделялся на шее, напоминая об её яркой натуре.

– Он любил меня, только меня! – кричала она дерзко, с вызовом, гордо вскинув кудрявую с аккуратными, всем на зависть, завитками головку. Её мелкие и тонкие черты хорошенького лица напряглись и исказились. – Он хотел развестись! Мы собирались пожениться, у меня будет от него ребёнок! – выпалила в завершение, обращаясь в сторону близких родственников Ильи.

Глава II

– Несусветная чушь! – справившись через какое-то время с оцепенением, возмущённо возразила Марьянина свекровь. – Эта девушка врёт! Мой сын был честным человеком! Никогда бы так не поступил!

Все замерли в ожидании скандала, поскольку Радуга-Дождик рассерженно сжала кулачки перед собой и стиснула зубы, глаза её засверкали гневом, несомненно, она рвалась в бой.

– Это правда! – вдруг вырвалось у Марьяны. – Он любил её. Я об этом знаю, – добавила как можно спокойнее.

А потом посмотрела прямо в изумлённые глаза рассерженной свекрови, сидевшей напротив, неторопливо поднялась и, извинившись перед всеми за то, что вынуждена уйти, потому что чувствует себя нехорошо, под тихий гул недоумённых шепотков размеренным шагом направилась к выходу из ресторана, задержавшись лишь на минуту, чтобы получить куртку и шапку в раздевалке.

Ну, вот и всё, подумалось ей, шила в мешке действительно не утаишь. Правда рано или поздно всплыла бы. Лучше раньше, чем позже.

Конечно, плохо, что ушла с поминок; свёкор и свекровь будут ужасно злиться и выговорят ей потом, какая она невоспитанная и бесчувственная: бросила гостей и оставила их одних принимать позор после того, как признала измену Ильи перед всеми.

Теперь наверняка её возненавидят, кстати, и при жизни-то сына они не так уж сильно любили невестку, относились надменно и свысока. Ещё бы – их сын из четвёртого поколения юристов! А кто Марьяна? Жалкая студентка, которую вырастила придурковатая бабушка-санитарка, выгнавшая родную дочь из дома!

Может, Радуга-Дождик растопит холодные сердца родителей мужа, всё-таки родит им внука или внучку. А от Марьяны Илья не хотел детей, вынуждал предохраняться, пить таблетки, говорил, что не стоит торопиться, нужно окончить вуз и пожить для себя, без орущих и требовательных созданий.

На полпути к автобусной остановке её догнал Никита.

– Тебе следует вернуться! – решительно потребовал он и схватил её за локоть. – Ты не можешь вот так уйти, это твой муж! И твой долг – достойно проводить его в последний путь! Эти поминки почти как похороны, а с них вдовы не убегают, кто бы ни пришёл проститься с их мужьями.

Марьяна резко дёрнулась, освобождаясь от руки друга мужа.

– Не смей меня останавливать! – произнесла гневно. – Сама знаю, как мне поступить!

От подобной резкости Никита даже рот открыл от изумления. Ну конечно, ему не приходилось видеть её такой грубой, всегда была смиренной и сговорчивой, благоговейно в рот Илье и его друзьям заглядывала – так, кажется, писал муж в дневнике. А тут бунт на корабле! Как на неё не похоже! Но Марьяну уже понесло.

– Ты говоришь, это муж – мой и долг – мой! – набросилась на Никиту. – Сам слышал ведь, Илья не был моим! Не сомневаюсь, ты, как близкий друг, давно знаешь, что у него была другая, он считал её божеством и любил всем сердцем! Пусть она и хоронит! Я для него была всего лишь надоедливой полудурочкой, тупой и безмозглой простодырой! Пускай теперь более достойная по нём слёзы льёт и печалится, а меня уж – уволь! – закончила почти в истерике и, не дожидаясь от парня возражений, стремительно, почти бегом, заспешила от незадавшихся мужниных поминок.

О, как бы ей хотелось, чтобы она оказалась в прежней размеренной жизни, когда ещё не была замужем, когда мир иллюзий давал надежду и радость, когда жила себе преспокойно и почти ни о чём не тужила при своей хотя и строптивой, но заботливой бабушке.

Как ни удивительно, но после признания Радуги-Дождика на поминках Марьяна почувствовала некоторое облегчение, если не сказать освобождение, словно прошёл ураган с ливнем и градом, а потом засияло солнышко, согрев землю теплом. И правда на небе появилось солнышко. Или оно было с утра, просто Марьяна не замечала. Надо продолжать жить и радоваться тому, что видишь мир, утешаться каждым мгновением.

Она знала, что не поедет в их с Ильёй шикарно отделанную квартиру и вообще там не собирается жить, лучше будет, если отдаст её родителям мужа, пусть продают или подарят будущему внуку или внучке. А Марьяна вернётся в свою родную постаревшую «трёшку» хрущёвской постройки, перешедшую недавно от бабушки по наследству.

Именно туда она и направится. Илья собирался в ней сделать евроремонт, чтобы продать повыгоднее, ведь квартира находится в центре города. Однако, судя по всему, влюбившись в Радугу, позабыл о своих планах нанять рабочих.

Вот и хорошо, Марьяна ремонтом займётся сама, возможно, не своими руками, наймёт кого-нибудь из штукатуров-маляров. Не нужна ей евроотделка. Пусть будет всё по-простому, как говорят, дёшево, да мило – без навесных потолков, с бумажными скромными обоями.

А деньги у неё есть. Как ни странно, бабушка, кроме квартиры, оставила ей некоторую сумму в долларах, в которые переводила почти всю свою небольшую пенсию в последние пять лет. В то время как средства на жизнь ей давали дочь с зятем, называемым ею акулой капитализма.

Получалось, вопреки своим классовым убеждениям и несмотря на ультимативное игнорирование дочери за то, что без её согласия выскочила во второй раз замуж за неподходящего, по её мнению, мужа, перечисляемые ежемесячно ей «акулой» на сберкнижку деньги она исправно брала, считая их алиментами на внучку, которая, кстати, была не его, а первого супруга дочери, и к тому же совершеннолетней и последние два года даже замужней.

Ярая сторонница «сталинизма», Мария Филипповна никогда не была ни в какой партии. Работала усердно себе всю жизнь санитаркой в больнице, не числясь в активистах. Тем не менее, обладая острым язычком и язвительностью, могла на собрании коллектива ещё при советской власти выступить с обличительной речью или с места подать в адрес руководства больницы едкую реплику.

Не боялась также в разговоре со знакомыми или в семье называть коммунистов «куманистами», говорила открыто, что все они друг другу кумовья, связаны единой кормушкой – спецснабжением, лишь Ленин и Сталин боролись за справедливость.

В девяностые годы стала вдруг участвовать во многих митингах коммунистов, но в партию так и не вступила, поскольку перессорилась со всеми местными лидерами, требуя от них, говоря её словами, кристальной честности и самоотверженности на благо общего дела.

Вскоре старушку стали замечать в немногочисленной группе реставраторов «сталинизма». На митингах протеста и в честь Октябрьской революции Мария Филипповна цепко держала черно-белый портрет Сталина и осуждающе смотрела на прохожих, не желающих присоединиться и продолжить дело «вождя всех времён и народов».

«Жизнь – борьба, нужно постоянно бороться за справедливость и гуманизм!» – не раз Марьяна слышала от неё. И вообще за всё надо бороться. А ещё твердила бабушка нередко, что даже злейший враг Советского Союза Уинстон Черчилль признал величие Сталина, который «принял Россию с сохой, а оставил – с атомной бомбой». О миллионах расстрелянных и замученных в тюрьмах и лагерях людях в сталинские времена девушка перед ней и не заикалась.

Бабушка всё равно бы не согласилась с ней, принялась бы спорить, раскричалась бы, а потом стала пить таблетки, укоряя внучку в бесчувственности. Хотя такого с Марьяной ещё не случалось, а вот с её матерью – Натальей – частенько. Любая их встреча заканчивалась громким скандалом и требованием бабушки, чтобы дочь больше не ступала в их квартиру ни ногой.

Марьяна же никогда не решалась перечить бабушке, мысленно она могла поспорить, но наяву слушала, кивала безропотно головой и беспрекословно подчинялась, делала почти всё, о чём та просила.

Тем более ничего особенного от неё та и не требовала. На митинги и собрания с собой не таскала, боялась – как бы не задавили дитя в толпе – листовки на компьютере набирала сама, раздавала их тоже сама. В общем, в движение своё не вовлекала, даже домой никого из «соратников» не приводила.

Внучке нужно было лишь хорошо учиться, «как завещал великий Ленин», и вести скромный образ жизни по-сталински, что означало, по словам Марии Филипповны, без мещанской роскоши и моральной распущенности.

Впрочем, всё это ей давалось легко. Училась на пятёрки, в одежде не выделялась, да и как она могла выделиться, если всё покупала бабушка, лишь немногие вещи дарила мать, которая жила с мужем и младшими детьми-близнецами в загородном доме и приезжала навестить их только по праздникам да дням рождения.

С раннего возраста Марьяна привыкла, как говорится, держать себя в узде, скрывать переживания и не делиться ни с кем собственными печалями. Даже с самой близкой со школы подругой Ниной Черновой говорила о сокровенном для себя крайне редко. Чаще та делилась с ней тайнами души своей, а Марьяна с волнением внимала, успокаивала, переживала и бросалась помогать, когда требовалось и не требовалось. Таким же образом поступала со всеми другими людьми, кто пытался с ней откровенничать. Подруге не сильно-то это нравилось.

– Ты кидаешься на выручку кому попало, – возмутилась Нина как-то раз, – ты же не ангел и не «скорая помощь»! Все в классе пользуются твоей добротой и используют тебя, дурочку, когда им хочется.

Она даже ничуть не обиделась тогда на подружку. Чувствовала, что сказано было не со зла. И к тому же не видела ничего обидного в её словах, даже в «дурочке». Наоборот, считала, что Нина отмечает её готовность помогать другим как достоинство. А сердится лишь потому, что тревожится за неё, ведь Марьяне приходится тратить время и силы на выручку некоторых одноклассников, например, на контрольной, или писать за кого-то реферат.

После прочтения заметок мужа ей по-иному теперь открылся смысл того подружкиного высказывания. Значит, не только Илья считал её услужливой простодырой. Слёзы отчаяния навернулись на глаза и стали застилать перед ней всю видимость. Поднимаясь по лестнице на свой четвёртый этаж, она неловко споткнулась о ступеньки несколько раз. А когда открыла дверь квартиры, уже не сдерживаясь, заревела в три ручья.

– Бабуля, мой самый любимый и любящий человек!– заголосила, как только закрылась на ключ. – Только ты любила меня беззаветно! Лишь тебе я нужна была! Только тебе была небезразлична!

Подумалось, а ведь действительно так. Мама даже не приехала на девятины Ильи, чтобы поддержать и утешить её. Когда Марьяна сообщила ей о них, та принялась сетовать, что ужасно не любит похорон и поминок, они действуют на неё угнетающе, и, как некстати, ещё и близнецы заболели, но если дочь очень хочет, чтобы она приехала, то приедет.

– Я думаю, необязательно это делать, – успокоила её Марьяна, – народу будет полный ресторан. – И отчётливо услышала в сотовом телефоне облегчённый вздох матери.

Нина тоже не приехала, но по другой причине – была в свадебном путешествии, в Таиланде. Так получилось, что её свадьба пришлась как раз на день гибели Ильи. Марьяна была свидетельницей со стороны невесты, об авиакатастрофе она узнала уже на следующий день.

Не пришли и её однокурсники, которых она, надо признать, и не звала. Но как бы там ни было, некоторые, кого она считала друзьями, могли бы и сами догадаться прийти, ведь всем известно, когда погиб её муж, хотя бы позвонили. Целую неделю Марьяна не появлялась на занятиях. И никому в голову не пришло поинтересоваться, будут ли поминки, или предложить какую-либо помощь.

А бабушке до всего, что касалось внучки, было дело. Возможно, несколько излишне её контролировала, зато любила всем сердцем. Марьяна чувствовала себя с ней защищённой.

И вовсе она не была придурковатой и свихнувшейся на устаревших принципах старухой, как считал Илья. Да, бесспорно, в Марии Филипповне было заложено много противоречий и странностей, но вместе с ними в ней было немало и хорошего.

Она обладала природным умом и была по жизни умной и изворотливой. Ей довелось окончить лишь пять классов, так как пришлось работать с двенадцати лет, чтобы помогать матери – многодетной вдове. Бабушка до удивления много знала и умела делать всё, за что бралась. Для неё не было проблемой починить подтекающий кран, заменить розетку в квартире, отремонтировать телевизор.

Бабушка сама научилась печатать на машинке, а когда появился в доме компьютер, заставила восьмилетнюю внучку, обучающуюся этой чудо-технике в гимназии, объяснить ей азы управления заморским агрегатом, как она называла его до самой смерти.

Смыв накопившуюся тяжесть слезами, а потом и под душем, Марьяна почувствовала, что отлегло немного от сердца. Исчезли тревожные думы, стало дышать свободнее, как после дождика в знойный день. Постепенно начала воспринимать окружающие предметы. Всё осталось как при бабушке, почти ничего отсюда она не брала в квартиру Ильи, даже одежду – муж настаивал, чтобы всё у неё было новым.

Из прикроватного шкафчика в бабушкиной спальне достала старый большой фотоальбом в синей бархатной обложке. С пожелтевших снимков шестидесятых годов на неё смотрела очаровательная девушка, которая выделялась даже на групповых многолюдных фотографиях. Толстые светло-русые косы то уложены венком-короной на голове, а то просто лежат на высокой груди. Красивые светлые глаза широко распахнуты, носик прямой, нежные губки бантиком.

Бабушка очень хороша была в молодости, это к старости она высохла, превратилась в тощую сморщенную старушку, с впадинами на щеках, острым подбородком.

В счастливые их общие времена она и внучка частенько, склонившись над альбомом голова к голове, подолгу рассматривали старые снимки. Затаив дыхание, Марьяна слушала воспоминания бабули о трудном послевоенном детстве (она родилась в 1943 году), о первой её и единственной любви – к мужу Степану, покорившем все девичьи сердца в их деревне на Урале, где они жили до того, как завербовались в шестидесятые годы на Дальний Восток.

Сначала работали оба на стройке, но после рождения сына, который погиб в десять лет от взрывов боеприпасов на воинском складе – он и ещё два мальчика каким-то образом сумели забраться туда и устроить пожар – бабушка стала работать санитаркой в больнице. Дочку Наташу она родила через несколько лет после смерти сына.

– Я была очень хороша собой, – говорила она одновременно с гордостью и сожалением, – по мне многие сохли. Но я всегда знала, красота – это и награда, и наказание. К красивым и тянутся, и плюют им вслед. Все пытаются завладеть красотой, а хранить по-доброму, любить беззаветно, холить и уважать, как дорогого друга, не желают. Ревнуют без повода и руки распускают…

Из вздохов Марии Филипповны Марьяна невольно делала выводы, что муж ревновал её и бил. Так ли это было на самом деле – она не могла быть уверена, поскольку не знала своего деда, родилась уже после его смерти. А мама никогда о нём ничего не рассказывала. Бабушка же вспоминала только первые годы зарождения их любви с мужем.

– У нас в семье из поколения в поколение рождались в основном красивые девочки, независимо от породы – чернявая или светлая, – словно наяву представился Марьяне чуть хрипловатый наставительный твёрдый голос бабушки, – ты тоже красавица, правда, не такая, как я или твоя мать. В тебе слишком много чернявости. Но всё равно запомни, ты не должна надеяться на свою красоту и выпячивать её, иначе она станет твоим проклятием и принесёт много горя. Все почему-то считают красивых девок доступными. Наташка не слушала меня, вот в семнадцать лет и притащила в подоле ребёнка. Если б я силой не заставила того еврейчика, студента-стоматолога, жениться, ты бы считалась теперь незаконной, нагулянной на стороне. Только попробуй и ты принести мне в подоле кого-нибудь, выставлю за дверь, не пожалею – так и знай!

Всё это бабушка не уставала ей повторять с детства. Поэтому девочка страшно боялась забеременеть. Будучи маленькой, ещё в детсаду, да и начальной школе, думала, дети рождаются от поцелуев в губы. Когда какой-то мальчишка во дворе поцеловал её так однажды, зажав в объятья, Марьяна в ужасе стала ждать ребёнка. Перестала даже носить платья, чтобы не обнаружить в подоле дитя, по ночам тихонько ревела в подушку.

Успокоилась лишь, услышав из разговора соседок по лестничной площадке, что детей у девочек до тринадцати лет не бывает, прежде должны прийти какие-то кровяные месячные, а они приходят только в шестом или седьмом классе, не раньше.

Глава III

Несмотря на постоянные намёки бабушки на её привлекательную внешность, Марьяна сомневалась, что может считаться красавицей в истинном смысле этого слова. Разумеется, иногда она ощущала на себе заинтересованные взгляды мужчин, особенно после того, как по настоянию мужа через месяц после свадьбы, сделала лазерную коррекцию зрения в клинике МНТК «Микрохирургия глаза» и перестала носить очки. Эти взоры девушку лишь смущали, но отнюдь не придавали уверенности в себе. Просто слишком часто в детстве её дразнили цыганкой.

Впрочем, сверстники черноглазой Марьяны Паверман, те, кто знал её, не сомневались, что она могла бы быть красавицей, причём писаной, если бы держалась соответственно. А так как девушка по всем своим поступкам была простушкой без каких-либо амбиций, то наивное её простодушие затмевало все прелести и достоинства красивой внешности.