Текст книги "Бесценная помощница для орка (СИ)"

Автор книги: Таша Тонева

Соавторы: Елена Сергеева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

30. Больница

Мир накренился. Звуки коридора – гул голосов, чье-то подавленное рыдание – ушли куда-то далеко, заглушенные оглушительным звоном в ушах. Я почувствовала, как пол уходит из-под ног, и судорожно ухватилась за косяк двери.

Протаранил… на полной скорости…

Перед глазами встал образ его мощного автомобиля, смятого, искореженного в кровавые ошметки металла. Образ его самого…

– Он… – мой собственный голос прозвучал чужим, хриплым шепотом. – Он жив?

Элис растерянно замотала головой, и по ее щекам покатились слезы.

– Не знаю… Говорят, его вытаскивали из машины… медики забирали… Говорят, отвезли в больницу Святой Кассии…

Больница. Вытаскивали.

Мое сердце, только что бешено колотившееся, словно замерло, превратившись в тяжелый, ледяной камень. Я отпустила косяк и, не видя ничего перед собой, шагнула назад, в приемную. Мои движения были механическими, будто кто-то дергал за ниточки.

«Не может быть. Не с ним. Это не несчастный случай».

Мысль ударила с пугающей, кристальной ясностью. Слишком много «несчастных случаев» и «саботажа» витало вокруг него в последнее время. И этот удар… на перекрестке…

Это точно была не случайность. Это была охота. На него!

Слова Элис так и висели в воздухе, но я уже не слышала ничего, кроме звенящей тишины внутри.

Мой разум, обычно такой острый и аналитический, на секунду отключился, оставив лишь животный ужас. Но он продержался недолго. Внутри что-то щелкнуло – тот самый переключатель, что когда-то заставлял меня ночами сидеть над чертежами, чтобы спасти дом.

Я резко развернулась, почти бегом бросилась к своему столу, схватила сумочку и выбежала из приемной.

Ни мысли, ни плана, только одно жгучее желание – быть рядом. Сейчас.

– Я в больницу Святой Кассии! – бросила я в пространство, не глядя на перепуганных сотрудников, и вылетела в коридор, несясь к лифту.

Дорога в больницу превратилась в размытое пятно мелькающих улиц в окне нанятого в спешке экипажа. Я не замечала ни людей, ни зданий, лишь сжимала в потных ладонях ремешок сумочки, мысленно повторяя одно: «Жив. Должен быть жив».

Фойе больницы встретило меня гулкой какофонией запахов. Антисептик, лекарства, страх. За стойкой регистратуры суетилась медсестра с озабоченным видом.

– Увор Тмаш Агак, – выдохнула я, едва переводя дух. – Его доставили сюда после аварии. Я, айна Дор, его помощница, мне нужно его видеть.

Медсестра подняла на меня усталый взгляд.

– К сожалению, к пациенту пока никого не пускают. Только членов семьи после стабилизации состояния.

Члены семьи. Эти слова обожгли, как раскаленное железо. По закону, я была Тмашу никем. Сотрудницей и только.

– Я должна его видеть, – голос мой дрогнул, но в нем зазвучали уверенные стальные нотки.

Я просто не могла уйти, не увидев любимого!

– Я отвечаю за его график, за связь с советом директоров. Мне нужно знать его состояние лично!

– Правила есть правила, айна, – медсестра покачала головой, уже отворачиваясь.

Отчаяние и ярость подступили к горлу. Я увидела, как по коридору быстрым шагом прошел мужчина в белом халате, с авторитетным видом, решила, что это главный врач или его заместитель. Не думая, отчаянно рванулась за ним.

– Доктор! Прошу вас!

Он обернулся, нахмурившись. Я, не давая ему опомниться, выпалила, стараясь говорить четко и убежденно, несмотря на трясущиеся руки.

– Доктор, меня зовут Ларрин Дор, я личный ассистент увора Агака. Его компания ведет императорский проект, от его решений зависят тысячи рабочих мест и государственные интересы. Мне необходимо лично удостовериться в его состоянии и получить от него инструкции, если он в сознании. Хотя бы на минуту!

Я смотрела на него, умоляя, требуя, вкладывая в взгляд всю свою волю.

Доктор оценивающе меня оглядел, его взгляд задержался на моем деловом, хоть и помятом, костюме, на моем лице, с которого, должно быть, не сходила маска решительного ужаса.

Он тяжело вздохнул.

– Хорошо. Пять минут. И только потому, что ситуация исключительная. Не волнуйтесь. Его состояние удовлетворительное, – добавил он, увидев, как я вся напряглась. – Сломана нога, пара ребер. Сотрясение. Отделался легко, можно сказать, чудом. Идите за мной.

Облегчение, острое и сладкое, чуть не сбило меня с ног.

Удовлетворительное. Чудом. Сердце, замершее до этого, начало биться снова, болезненно и громко.

Доктор повел меня по длинному, пропахшему лекарствами коридору. Он остановился у одной из дверей.

– Пять минут, айна Дор. И не волнуйте, пожалуйста, пациента. А то он уже собирался покинуть больницу несколько раз.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и вошла.

Палата была залита холодным больничным светом.

Мой орк лежал на койке. Его могучее тело под простыней казалось неестественно неподвижным. Нога была загипсована, грудная клетка туго перетянута. На лице – ссадины и синяки, один глаз заплыл.

Но он был жив. Жив!

Его грудь равномерно поднималась и опускалась. И когда он повернул голову и его единственный открытый глаз, мутный от боли и лекарств, встретился с моим, в нем мелькнуло знакомое, несгибаемое пламя.

– Ларрин… – его голос был хриплым, но в нем все еще слышалась привычная властность. – Что ты здесь делаешь? Одна?

Я подошла к кровати, и все мои собранность, вся решимость мгновенно испарились. Рука сама потянулась к его руке, лежавшей поверх одеяла. Мои пальцы дрожали, когда я обхватила его крупную ладонь.

– Молчи, – прошептала я, и голос мой сорвался на полуслове.

Слезы, которые я так храбро сдерживала, наконец хлынули по щекам, горячие и горькие.

– Просто молчи. Я здесь. И я никуда не уйду.

В его единственном открытом глазу заплясали искорки, смесь облегчения, усталости и той самой, знакомой только мне, нежности.

– Глупышка… Испугалась? – его хриплый шепот был похож на ласковое ворчание. Он сжал мои пальцы, слабо, но уверенно. – Ребра и нога… ерунда. На пару дней меня здесь продержат, не больше. Магия быстро срастит кости. Потом немного похромаю с тростью. Не бросишь покалеченного орка?

Я не могла вымолвить ни слова, лишь смотрела на него, на эти ссадины на его скулах, на заплывший глаз, и слезы текли сами собой, беззвучно и обильно. Каждая капля уносила из меня леденящий ужас последнего часа.

– Дурак… Какой же ты дурак… – голос сорвался в надорванный шепот. – Когда мне сказали… я подумала…

– Ничего не думай, – он прервал меня, и его большой палец медленно провел по моей щеке, стирая мокрую дорожку. – Видишь? Целый. Немного помятый, но целый. Всё, Ларрин, всё. Не плачь, любовь моя.

Он попытался улыбнуться, но гримаса боли исказила его черты. Я ахнула, инстинктивно потянувшись к нему, но он уже взял ситуацию под контроль. Его здоровая рука, сильная и теплая, легла мне на затылок и мягко, но настойчиво потянула меня вниз.

– Ларрин, – прошептал он, и его дыхание, с примесью лекарств и крови, коснулось моих губ.

И я сдалась. Позволила ему притянуть себя, прижалась осторожно, боясь потревожить его ребра. Но мне жизненно необходимы были сейчас эти объятия и его поцелуй…

Горячие сухие губы бережно коснулись моих в нежной утешающей ласке. Тмаш, казалось, беззвучно успокаивал меня. «Не бойся. Я здесь. Я жив. Мы справимся».

Я закрыла глаза, отвечая на его поцелуй, погружаясь в него, впитывая его спокойную силу.

В этот самый миг дверь в палату распахнулась с профессиональной бодростью.

– Увор Агак, время проверить да… – веселый голос медсестры оборвался на полуслове.

Мы резко отстранились друг от друга, как двое школьников, застигнутых за шалостью.

Я отпрянула, сгорая от стыда, быстро вытирая слезы тыльной стороной ладони. Тмаш, напротив, лишь медленно откинулся на подушки, и в его здоровом глазу заплясали знакомые насмешливые огоньки.

Медсестра, румяная женщина в безупречно белом халате, застыла на пороге. Ее взгляд метнулся от моего раскрасневшегося лица к Тмашу, который смотрел на нее с видом абсолютного спокойствия.

– Айна Дор принесла срочные документы на подпись, – невозмутимо солгал он, его хриплый голос звучал почти нормально. – Мы как раз закончили.

Медсестра на секунду опешила, затем ее лицо расплылось в понимающей улыбке.

– Конечно, конечно. Но все же, увор Агак, вам нужен покой. А вам, айна, – она мягко, но настойчиво посмотрела на меня, – я советую не тревожить более пациента.

Я кивнула и, бросив на Тмаша последний, тревожный взгляд, выскочила из палаты.

Стоя в холодном больничном коридоре, прислонившись лбом к прохладной стене, я чувствовала, как по моим щекам снова текут слезы, но теперь от смеси облегчения, стыда и безумной, всепоглощающей радости.

Он был жив!

31. Утешитель

Я вышла из больницы, и меня будто выплюнуло в другой мир.

Резкий солнечный свет резал глаза, привыкшие к больничным полутонам, а уличный гвалт оглушил после тихой палаты.

Я стояла на ступенях, беспомощно моргая, пытаясь привести в порядок дыхание и мысли. Слезы высохли, оставив на щеках лишь стянутость и легкий зуд, а внутри пустоту, заполненную адреналином и облегчением.

Сделав шаг, чтобы поймать экипаж, я почти столкнулась с высокой, подтянутой мужской фигурой.

– Айна Дор? Какая неожиданная встреча.

Я подняла взгляд и встретилась глазами с князем Лондисом Берчем.

Он был безупречен, как всегда, в элегантном дорожном костюме, и его проницательный взгляд сразу же скользнул по моему лицу, задерживаясь на следах слез, на моем взъерошенном виде, и затем на дверях больницы, из которой я только что вышла.

Предостережение Тмаша прозвучало в памяти громким набатом. Держитесь подальше от Берча.

– Ваша светлость, – произнесла я сухо, стараясь придать голосу твердость, которой не было внутри. – Прошу прощения, я не заметила.

Я попыталась обойти его, но он сделал стремительный изящный шаг в сторону, блокируя путь.

– Вы расстроены, – констатировал он, и в его голосе была лишь вежливая, настойчивая озабоченность. – И, если не ошибаюсь, только из больницы. Позвольте хотя бы подвезти вас. Не могу же я отпустить даму в таком состоянии одну.

– Благодарю, но нет, – я попыталась снова отстраниться, но он был настойчив, как тиски в бархатных перчатках. – Я прекрасно доберусь.

– Нет, айна Дор, я настаиваю, – его улыбка была почти обезоруживающей. – Считайте это искуплением моей вины за ту неловкую сцену в участке. Мой экипаж как раз здесь.

Он жестом указал на роскошный закрытый экипаж, ждавший у тротуара. В отличие от Агака, князь пользовался прежним атрибутом роскоши, а не автомобилем.

А у меня… у меня не было сил на дальнейшие препирательства. Эмоциональный откат накрыл оглушающей волной. Ноги подкашивались, а голова гудела. Сжав зубы, я молча кивнула, чувствуя, как совершаю ошибку, но не находя в себе ресурсов этому противостоять.

Роскошный салон экипажа, пахнущий кожей и дорогим табаком, показался до отвращения чужим и душным. Я прижалась к дверце, стараясь занять, как можно меньше места.

– На Инженерную набережную, – коротко бросила я кучеру, прежде чем Берч успел что-то сказать.

Экипаж тронулся. Князь сидел напротив, внимательно изучая меня.

– Надеюсь, с вашими близкими все в порядке? – мягко начал он, разбивая тягостное молчание.

– Все в порядке, – ответила я, глядя в окно. – Просто небольшой инцидент, с увором Агаком.

– О, это печально, но я рад, что с вашими близкими все хорошо, – он помолчал немного. – Знаете, айна Дор, встретив вас здесь, в таких обстоятельствах, я вновь не могу не восхититься вашими душевными качествами. Не каждый сотрудник, даже личный ассистент, так бы переживал за своего начальника.

Я ничего не ответила, чувствуя странно отторжение от каждой его фразы. Все казалось слишком приторным и ложным.

– Меня до сих пор не покидает мысль о нашей беседе на приеме, – продолжил князь, меняя тактику. – Ваши познания в теории магнитно-парового резонанса… это уровень не просто талантливого человека. Это уровень мыслителя.

Я снова проигнорировала его комплимент.

– Роль помощницы, пусть и у самого Тмаша Агака, – это слишком тесные рамки для такого ума, как у вас, – его голос стал тише, обволакивающе. – Если бы вы только рассмотрели другие предложения… возможности, которые открылись бы перед вами, будь вы не наемным работником, а полноправным партнером, чей талант признан и щедро вознагражден.

Я резко повернулась к нему, встретив его пристальный взгляд. В голове крутилась одна мучительная догадка.

– Что вы имеете в виду, ваша светлость? И откуда вы столько обо мне знаете? – в моем голосе прозвучала подозрительность, которую я уже не могла скрыть. – Мой брат… это Рик вас прислал?

Князь Берч мягко улыбнулся, но его глаза оставались непроницаемыми.

– Ваш брат? О, нет. Дело не в нем, – мягко рассмеялся он, делая легкий, размашистый жест рукой, словно отгоняя назойливую муху. – После нашего разговора на приеме я, признаюсь, заинтересовался вами. Вы произвели на меня, Ларрин… неизгладимое впечатление. И да, я поинтересовался у вашего брата о той самой талантливой сестре, о которой он так небрежно обмолвился. Он подтвердил, что вы обладаете незаурядным умом. Я даже попытался выразить свое восхищение скромным букетом, но, увы, видимо, мой знак внимания был сочтен неуместным.

Я вспомнила тот злополучный букет, его роскошные цветы и гнев Тмаша. Щеки предательски запылали. Эта история казалась теперь такой далекой, почти нереальной на фоне сегодняшних событий.

– Это… это было лишним, ваша светлость, – пробормотала я, отводя глаза в сторону. – И совершенно необязательным.

– Для меня – необходимо, – парировал он, и в его тоне снова зазвучала та самая, опасная лесть. – Когда я вижу алмаз, покрытый пылью, у меня возникает непреодолимое желание его отполировать. Представьте, айна Дор, что о вас узнают все. Не как о тени гениального брата или старательной помощнице, а как о гении инженерии. Я могу это устроить.

Экипаж подъехал к зданию на Инженерной набережной и остановился.

Князь Берч смотрел на меня, ожидая ответа. Его предложение так и висело между нами, заманчивое, головокружительное и оттого еще более опасное.

Оно било точно в цель, в мое самое заветное желание – быть признанной. Но теперь я была мудрее и опытнее и понимала, что за ним стоял не бескорыстный покровитель, а хищник, учуявший слабость и возможность нанести удар конкуренту, и мой собственный брат охотно предоставил ему информацию.

Я молча взялась за ручку двери.

– Благодарю вас за предложение, ваша светлость, – сказала я, и мой голос наконец обрел твердость. – Но моя карьера – это мое личное дело. И мое место там, где я сама его выбрала.

И, не дав ему сказать ничего в ответ, я быстро вышла из экипажа, чувствуя на спине его тяжелый, оценивающий взгляд.

32. Часы посещений

Следующие несколько дней слились в одну сплошную напряженную карусель.

Мой мир сузился до двух точек: безупречно организованного офиса и стерильной больничной палаты.

Я стала единственным связующим звеном между Тмашем и внешним миром. К нему не пускали ни инженеров, ни начальников цехов. Только мрачных следователей, допрашивавших его об аварии, и его личного адвоката, с серьезным строгим лицом.

Но ранение, приковывавшее его к койке, нисколько не усмирило его разум.

Напротив, казалось, он черпал энергию из этой вынужденной неподвижности, компенсируя ее яростной мыслительной деятельностью. Уже на следующее утро после происшествия больничная палата превратилась в штаб-квартиру.

Я стала его руками, ногами и голосом, озвучивающим распоряжения и правки.

Он надиктовывал мне резкие, точные распоряжения для начальников отделов, и я, стараясь не дышать, записывала их своим четким почерком, чтобы потом разослать с курьерами.

Я приносила ему свежие чертежи и отчеты об испытаниях «Цефея», и мы раскладывали их на больничной тумбочке и на его одеяле, загораживая собой скучную больничную обстановку.

– Здесь, – его палец, все такой же уверенный, тыкал в схему системы охлаждения. – Видишь этот узел? Инженеры перемудрили. Нужно упростить.

И я, сделав глубокий вдох, брала карандаш.

– Что если мы уберем этот контур и перенаправим поток через вспомогательный клапан… – я начинала робко, но, видя его сосредоточенный, одобрительный взгляд, обретала необходимую смелость. – Это снизит нагрузку почти на пятнадцать процентов.

Он внимательно следил за движением моего карандаша, и его темные глаза блестели.

– Да. Именно. Так и сделай. И скажи Морвану, чтобы не спорил.

В эти минуты делового азарта больничная палата отступала.

Мы были снова командой, двумя умами, слившимися в одном порыве. И иногда, когда моя правка оказывалась особенно изящной, его рука тянулась к моей, и его большой палец нежно проводил по моим костяшкам, прежде чем я возвращалась к чертежу.

Единственная мимолетная ласка, которую он позволял в минуты нашей работы.

Иногда, передавая ему документ, он ловил мою руку и подносил к своим губам, и его поцелуй, теплый и быстрый, падал на мою ладонь, заряжая меня силой на следующие несколько часов.

Однажды вечером, когда последний отчет был прочитан, а последнее распоряжение отправлено, силы окончательно покинули меня.

Я сидела на краю его кровати, и веки сами слипались. Голова клонилась, пока я не нашла опору в его плече – твердом, надежном, даже через больничную рубашку.

Я не почувствовала, как заснула. Погрузилась в глубокий, бездонный сон, в котором не было ни аварий, ни интриг, ни тревог.

Проснулась от того, что кто-то осторожно обнимал меня и передвигал выше. Я промурлыкала что-то невнятное, уткнувшись лицом в знакомую, безопасную твердость.

Это был он. Он, превозмогая боль в сломанных ребрах, бережно притянул к себе, уложил рядом на свою подушку и накрыл тяжелым больничным одеялом.

Я приоткрыла глаза, затуманенные сном. В полумраке палаты его силуэт казался огромным и защищающим. Он склонился надо мной, и его губы, нежные и прохладные, коснулись моего лба.

– Спи, любовь моя, – прошептал он, и его хриплый шепот был самым желанным и прекрасным, что я слышала в жизни.

И я снова погрузилась в сон, на этот раз зная, что он меня охраняет. Что пока он рядом, никакие бури не смогут нас сломать.

Тмаш же настоял, что меня теперь всегда сопровождала охрана. Двое рослых мужчин из службы безопасности корпорации.

– Так надо, Ларрин, – серьезно сказал он, и я не стала спорить.

Мне они не мешали, а ощущение защищенности повышали. Да и Тмашу так было спокойнее.

Моего беспокойного орка выписали через неделю.

Следователи, к нашему глубочайшему, но невысказанному удивлению, не нашли в аварии никакого умысла. Все списали на несчастное стечение обстоятельств: невнимательность другого водителя и скользкую после утреннего дождя мостовую.

Эта официальная версия смотрелась откровенной грубой фальшью с официальных сухих строчек финальных протоколов, но оспаривать ее не было ни времени, ни сил.

Работа над «Цефеем» вышла на финишную прямую, поглощая все наши мысли и энергию.

Тмаш, немного прихрамывая и опираясь на трость, но с прежней неукротимой яростью в глазах, снова возглавил свой штаб. Казалось, жизнь возвращалась в привычное русло.

Но меня беспокоил и другой, назойливый ритуал, начавшийся сразу после той поездки с князем.

Каждое утро на моем столе в приемной или у двери моей квартиры появлялся небольшой, изящно упакованный презент. То коробка дорогих конфет, то редкая книга по инженерии в кожаном переплете, то скромный, но изысканный букет.

Ни карточек, ни подписей, только безмолвное, настойчивое напоминание о себе.

Я не вскрывала ни одну из посылок. Не прикасалась к цветам. Отсылала все обратно с курьером или просто выбрасывала в мусорный бак.

После третьей такой попытки пришло первое письмо в плотном конверте из дорогой бумаги.

Я узнала герб на конверте и, не распечатывая, разорвала его и отправив вслед за подарками. Второе письмо постигла та же участь.

И вот, едва Тмаш, все еще опираясь на трость, но уже полновластно вернулся в свой кабинет, поток подарков внезапно иссяк. Воцарилась звенящая тишина, которая была почти тревожнее самой назойливой внимательности.

А через пару дней, утром, выйдя из «Гнездышка» и направляясь ожидавшему меня служебному автомобилю, который теперь всегда встречал и отвозил меня по распоряжению Тмаша, я увидела брата.

Рик стоял, прислонившись к стене, в тени подъезда, словно ждал. Его лицо было непривычно серьезным, без обычной насмешливой маски.

– Ларрин, – он шагнул вперед, преграждая мне путь. Его голос звучал почти просительно, что на него было совершенно не похоже. – Мне нужно поговорить с тобой. Пять минут. Это важно. Касается… семьи.