Текст книги "Фрейлина. Предотвратить (СИ)"

Автор книги: Тамара Шатохина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

Ольга представила нас друг другу:

– Фрау цу Гогенлоэ-Ингельфинген… господин Герман Христиан фон Фелинг - преподаватель химии Штутгартского университета. Господин фон Феллинг весьма успешно совмещает преподавательскую и исследовательскую деятельности.

– О-о… – протянула я, приглядываясь внимательнее: – Так вот кто разделит со мной славу открытия.

– Простите… но меня всего лишь попросили выделить из смеси органических компонентов единственный, – удивился мужчина.

– Полностью не обрисовав перспектив такового действия… Благодарю вас, Ваше королевское высочество, – благодарно присела я перед Ольгой.

Да, я стану соавтором открытия, а то – мало ли? Захапают, прихватизируют мой пенициллин.

На свет незамедлительно вылез драгоценный горшок. Увлажнением плесени сейчас прилежно занималась Анна Алексеевна.

Я разливалась соловьем, рисуя перспективы. Привирала и не слегка – об источниках… советовалась, допускала трудности, сочувствовала, надеялась, верила в него! Ах, нужна специальная лаборатория и работники? Потребуется содержать… какое слово смачное – «содержать» новый проект?

– В этом положитесь на меня, – отозвалась молчавшая до этого Ольга, – а испытания готового лекарства станем проводить в детской клинике, которую я вскоре открою. Уже к весне, полагаю.

И я заплакала… благодарность, страх, опасения – не знаю! И бессилие тоже – я не верила, что что-то будет сделано, реально не верила. Потому, что чертов реалист. Ну видно же, что не верит он мне и прав на все сто – не бывает так, не так случаются великие открытия. У него же на лице всё – полнейшая невозмутимость, железная выдержка. Держи морду, мужик, держись... потому что бред впаривают! И слово против сказать не моги – царственная особа заинтересована.

Ничего не могла поделать с собой, не просто прослезилась – рыдала. Пыталась успокоиться и не получалось. Меня увела Окулова, усадив и дав выпить воды. Я поперхнулась, даже облилась, но уже приходя в себя. И такой себе поражаясь.

– Твою мать… что ж развезло-то так? – икнув, прошептала потерянно. И испуганно дернулась, глядя на уставившуюся на меня с любопытством статс-даму.

– Простите, ваше высокопревосходительство... простите мой плохой французский!

– Ах-ха-ха! – хохотала Окулова, – как же некстати здесь отсутствуют мадам Нессельроде и Виельгофт – они так же умеют ввернуть. Да полно вам, Таис, – впервые обратилась она ко мне на «вы», – все мы можем быть грешны подобным образом – рано или поздно. Но впредь действительно воздержитесь. Нервы не причина позволять себе лишнего. От них, кстати, замечательно помогает чтение... – пристально взглянув на меня, она отошла и вернулась с книгой – той самой, подарком Кости.

Я молча приняла ее, прижав к груди. Молчала. А то опять что-то не то выдам – не в адеквате сегодня.

– И еще… – посерьезнела Окулова, – вы уверены, что патент на это изобретение не уведут? Ведь вы еще не заключили договор с господином Фелингом, а уже выложили ему все, к чему пришли в своих догадках и предположениях.

– Потому что дура? – криво улыбаясь, пожала я плечами. Ну... можно и договор. Хотя вряд ли там...

– Сейчас мы это исправим, – позвонила она в колокольчик.

Лакею, явившемуся на зов, велела: – Найдите королевского стряпчего, он нужен Ее королевскому высочеству и желательно незамедлительно…

Договор о партнерстве и равном праве на «лекарственное средство от многих болезней, химическим способом выделенное из плесени зеленого цвета» был подписан и заверен чиновником, прибывшим не так и скоро. Все это время дамы развлекали химика разговорами и чаями с выпечкой. А он даже не успел толком осознать, насколько все серьезно на самом деле. Традиционно не ожидая этого серьезного и не веря в него – бабы же! Или дамы... не суть.

Горшок я отдавала дрожащими руками, буквально отрывая от души. Ожидаемо понеслись сомнения, с запозданием проснулись опасения и сожаления – может все-таки стоило делать это в России? Стоило, конечно. Но вряд ли бы состоялось... как и здесь впрочем. Сегодня я была абсолютным пессимистом.

О пенициллине же знала непростительно мало и претендовать на половину патента, если до него дойдет, вряд ли имела право – у меня только мысли, всего лишь идея и та голословна. Посмотрел бы этот мужик, как на больную, да и послал бы… если бы не Ольга. Вон лицо какое – жесткое, на пределе.

Методы очистки пенициллина мне не были известны. Знала только, что вначале плесень необходимо поместить в питательный раствор, и это может быть что угодно – от раствора глюкозы до картофельного отвара. Оба варианта доступны – картошки и винограда здесь полно. Но как потом выделить из раствора чистый продукт?

Экспериментируя, конечно – кислая среда, щелочная… туда-обратно. Разные растворители. Помнилось еще о сублимационной сушке, превращающей готовый препарат в порошок, но об этом говорить еще рано. А придется. Скорее всего препарат придется оформить, как пилюли. Уколы внутримышечно в этих реалиях представлялись чем-то смерти подобным.

Из дворца я сразу отправилась в Пряничный домик – этой ночью мы с Дашей ночевали уже там. Заперли на засовы двери и ставни, зажгли свечу и поужинали «чем Бог послал». А послал он яичницу, травяной чай и яблоки. Следующим утром должна была подойти приходящая кухарка и мужчина – кучер, истопник и помощник по дому. Мастер на все руки. После милости, так явно выказанной мне королем, Фредерик рискнул поделиться слугами.

Ополоснувшись и надев ночную сорочку, я устроилась на кровати, всем телом погрузившись в новую перину. Уютно укрылась. От постельного белья горько и свежо пахло полынью. Полная темнота… та, которая «хоть глаз выколи» с непривычки могла бы пугать, но за едва прикрытой дверью мирно похрапывала Даша. А в перине хоть и тепло и приятно, но слишком мягко – пропадет спина… надо бы соорудить постель пожестче…

Мысли покружились вокруг насущного и обратились к тому, что произошло за день. А потом, как ни старалась я грузить мозг вещами посторонними, опять ожидаемо понеслись далеко-далеко – к полуострову Крым. К мужчине, который уже познал секс, кстати…. О неприятных для меня последствиях этого думать не хотелось и я не стала. Но все-таки... готова я видеться от случая к случаю? Заниматься этим делом раз в год, а может и реже?

Без слез и нервов, тоски и надрыва, вполне сознательно… я прислушивалась к себе, соображала и просчитывала варианты. И разумно решила, что таки да – пока он не женат, сама я ничего менять не стану. Было бы глупо, а еще ужасно тяжело и даже больно. И кому я этим сделаю лучше? Не себе точно.

Глава 36

Следующий день начался дождем. Мелкий и негустой, он тихонько шелестел по крыше и листве, сразу сделавшейся блестящей и мокрой, очень чистой по ощущениям.

Я долго спала этим утром – сколько хотелось, столько и спала. Как я уже поняла, Ольга Николаевна не собиралась постоянно держать меня при себе. Вспомнилась фрейлинская при ее маменьке – там круглосуточно находилась одна из штатных девушек. Мало ли… книгу царице почитать, если случится бессонница, по поручению сбегать, записать дельную мысль, пришедшую в голову или просто ее выслушать…

Ольга довольствовалась услугами горничной, а для общения у нее всегда была Анна Алексеевна.

Я же…

Сейчас, после эмоционального взрыва, сорвавшего крышку парового котла, долгое время кипевшего внутри, сознание будто просветлело. Я немного успокоилась и могла уже мыслить грамотно и разумно. Скорее всего, правильно понимая причины крайне толерантного отношения ко мне со стороны сильных мира сего.

Ольге и многим другим я должно быть казалась слегка странной. Забавной возможно, и еще есть очень подходящее определение – прикольной. Стараясь соответствовать этому времени речью, все-таки я говорила необычно, в своей упрощенной манере. И суждения мои выбивались из общего строя, а частенько и поведение. Я глупо никого здесь не боялась, воспринимая вначале вообще… чуточку отстраненно, как книжных персонажей. Вот только Вильгельм. Он своим непредсказуемым поведением опасение таки внушал – его я побаивалась, но и здесь, увлекшись, регулярно забывалась.

Забавная такая диковинка, странная своей отчаянной непосредственностью. Ну… терпят и ладно.

За окошком шумел дождь, где-то в доме раздавались негромкие голоса – уже вышла и работала кухарка? Вот правду говорят – хорошо все уметь, но не дай Бог делать все самой. Кажется, я нашла свою нишу.

Мысли свернули ко вчерашней встрече с химиком. Герман Христиан фон Фелинг – имя следовало запомнить. Но не зря я вчера нервничала, застигнутая врасплох и не готовая толком к разговору. Не так нужно было – не сказки петь в уши.

– Даша! – позвала я, выползая из-под одеяла.

Получится убедить ее – поеду говорить частным порядком с фон Фелингом. Не сама понятно – попрошу Фредерика сопровождать. Это нужно, необходимо. Химик не заинтересован, не видит и не понимает смысла действия. Медика бы еще подключить. А не захотят работать над этим – Пирогову напишу. Чего, собственно, мелочиться? С королями вон трапезничаю.

– Даша, – уже умывшись, одевшись и позавтракав, усадила я женщину рядом с собой: – Ты ведь замечала и не раз, наверное, что если кто-то заболел в семье… избе, то следом и прочие… заперхают.

– А то ж. Так оно и есть, – согласилась умница моя.

– Это значит, что болезнь как-то передается от одного человека другому. А каким образом, как ты считаешь?

– Так господний промысел на все, барышня.

Ну да, с точки зрения религии все просто – этого я не учла. Ладно! Мне нужен Фредерик, пойдем другим путем…

Через пару дней, все под тем же мелким дождем, мы с мужем подъезжали к Тюбингенскому университету. 18 миль от Штутгарта до города Тюбинген – два часа неспешной езды в карете. Они прошли в разговорах. Следовало сделать это раньше – поговорить с ним. Убедить, попытаться разъяснить все нюансы грамотному образованному человеку. И не в двух словах, а с азов… пускай и облекая их в предположения и догадки.

– Надо мной не довлеет медицинское учение, Таис, я готов верить, что существуют эти самые миазмы и... организмы, вызывающие болезни. Возможно также, что они различимы под микроскопом, но все последующее… вряд ли вам поверят на слово.

– Уже не просто мне, теперь это распоряжение Ее королевского высочества: найти и выделить средство, подавляющее болезненные микроорганизмы – источники инфекций, – уперлась я.

Ждать открытий путем закономерного развития медицинской микробиологии придется еще лет сто. А эпидемия того же тифа случается каждый год то там, то тут. Это десятки и даже сотни тысяч жертв. А всего-то – убедить одного твердолобого… нет – уже двух. Фон Фелинга и медика-исследователя. А таковые водятся только в Тюбингенском университете. Вернее, в ближайшей доступности только он.

– Вы правы в том, Фредерик... начинать следовало с того, чтобы выявить эти вредоносные организмы. А потом уже все остальное, – признавать свои ошибки я умела. Научиться бы еще не делать их.

Тюбинген позже назовут самым красивым городом Германии, но и сейчас он был хорош. Фахверковый пятиэтажный центр, величественная ратуша с островерхими шпилями крыши, а перед ней торговая площадь, как и положено. Мощеные брусчаткой улицы, большой фонтан со скульптурной группой, холмы и все та же Неккар с мостами, в которую здесь впадают два притока. Речные острова в черте города, огромные плакучие ивы над водой… Много зелени – может в этом его красота?

А Швабский Альб здесь буквально нависал над городом – городские холмы переходили в горы всего в нескольких километрах от него. Но главная прелесть небольшого Тюбингена состояла в огромном количестве молодежи на улицах. Старинный город казался молодым, шумным, веселым. Как и в наше время, едва ли не большую часть жителей составляли студенты – мужчины, конечно. Наверное, только закончились занятия. Дождь тоже.

Титул Ольги Николаевны открывал любые двери с ноги.

Нас проводили к директору университетской клиники ординарному профессору Карлу Вундерлиху. Опираясь на руку мужа и поднимаясь по ступеням на второй этаж здания, я понимала, что только сейчас и грядет настоящий бой за пенициллин. Сейчас все было более чем серьезно, но теперь и я была готова – убедить Фредерика оказалось очень непросто. Почти готова.

Высокий бородатый мужчина лет тридцати пяти… в строгом сюртуке, темноволосый, с глубокими залысинами, делающими лоб очень высоким и только усиливающими впечатление от умного внимательного взгляда… после знакомства профессор пригласил нас присесть. И доложить, собственно, о причине визита.

– Господин профессор… прошу вас внимательно выслушать мою жену. Мы здесь по высочайшему повелению, но это не всё… – помолчав, ровно заговорил Фредерик: – Мне, как человеку сугубо военному, трудно было понять соображения, изложенные фрау Гогенлоэ-Ингельфинген. Но источники, на которые она ссылается и логика ее рассуждений заслуживают внимания. Вам судить, насколько возможности клиники соответствуют заявленной теме, но химическая кафедра Штутгардского университета уже заключила договор на исследовательские работы, заданные моей женой и поддержанные Ее королевским высочеством. Стало быть, что-то разумное в рассуждениях профессора Пирогова и выводах, сделанных на их основании, действительно есть. Фрау Гогенлоэ-Ингельфинген отличается необычным, чрезвычайно развитым складом ума и склонностью к деланию неординарных выводов на основании известных всем фактов. К ней прислушался император в России и прислушивается Его королевское величество Вильгельм. По причине этой своей способности и общей разумности она допущена в ближайшее окружение Его величества.

– Благодарю вас, Фредерик, – прошептала я.

– Вы заслужили, Таис. Мои суждения о вас не голословны – все ваши успехи я наблюдал лично и отвечаю за каждое свое слово.

– Мне весьма приятно такое знакомство. Склонные к наукам женщины – редкость, – привстал мужчина, кратко поклонившись еще раз: – Я внимательно слушаю вас, фрау Гогенлоэ-Ингельфинген.

– Не столько к наукам… Но логические выкладки мне действительно даются. А началом к ним послужили рассуждения профессора Петербургского университета Пирогова… – начала я с доказательств существования микромира и вредоносных его обитателей. Ссылаясь на того же Пирогова, делала надеюсь, что грамотные предположения, не чураясь непривлекательных подробностей:

– Если исследовать под микроскопом мокроту, взятую от человека, длительно болеющего чахоткой и человека здорового, то в исследуемом материале, я полагаю, мы обязательно увидим разницу. И это будут дополнительные микроорганизмы, которые и являются возбудителями болезни. Поскольку эти организмы живые, то обязаны существовать и способы их уничтожения. Пока еще бездоказательно с научной точки зрения, но уже действенно в этом плане работает вещество… – подробно расписала я действие зеленой плесени.

– Единственно… употребление ее настоя не исключает пагубного влияния остальных компонентов, которые он впитал. Для этого и привлечен к работе господин Герман фон Фелинг, преподаватель химии Штутгартского университета – чтобы выделить чистый компонент полезного вещества.

– Мне известен этот человек, – задумчиво кивнул Вундерлих, – но не сказать, чтобы вы убедили меня.

– Вам знакомы ужасающие последствия тифозных эпидемий… родильная горячка, инфекционное заражение хирургических и боевых ран, простудные заболевания у детей, которыми они легко обмениваются – вредоносные микроорганизмы имеются и во влажном дыхании, в каплях мокроты, которые вылетают изо рта во время кашля… – поймала я себя на том, что почти сдернула перчатки, ломая в волнении пальцы…

Да понимаю я все! Что вводить антибиотик в условиях полной антисанитарии – стрелять из пушки по воробьям. Что не поможет он, если операции проводят засиженным мухами инструментарием, а в рожениц лезут грязными лапами студенты сразу после исследования трупов в анатомичке. А тиф болезнь бедных – он от грязи... Знаю, что нужно как-то иначе все делать – чтобы закономерно и последовательно. Знаю! А как это сделать? Грузить сейчас мужика еще и антисептикой? Пускай уж этим займется Земмельвейс, а то совсем уже… перебор получается.

– Если есть хотя бы единый шанс в том, что моя жена… нет – еще и профессор Пирогов, правы… – негромко начал Фредерик, – успокойтесь, дорогая.

– Да как, Фредерик?! Тут речь о миллионах жизней. Если дело в обеспечении, господин профессор….

– Деньги понадобятся – безусловно, но для этого существуют гранты, – задумался мужчина, – а чтобы просить о них, следует сделать хоть какие-то наработки, – остро взглянул он мне в глаза, – а почему, собственно, ничего не предпринято в этом направлении со стороны российского медицинского сообщества?

– Зависть, лень, недальновидность, нежелание что-то менять? Я не знаю… Будь я медиком, хваталась бы за любую возможность помочь людям. И прославиться тоже, почему нет? У нас заключен договор с господином фон Фелингом, я претендовала на половину патента, как его идеолог… но готова отказаться в вашу пользу, господин профессор. Мне не нужна слава спасителя мира.

– И каковы же ваши условия в этом случае? – улыбался Вундерлих.

Красивый мужик, только облысел рано. Ну… не только с деревьев опадают листья. Оказался бы еще и разумным…

– Условие единственное – вам слава, изобретение – миру. Лекарство не должно продаваться другим государствам, не должно стать средством шантажа и корысти.

– Я врач, – тихо и емко проронил мужчина.

– И это замечательно. Вы правы – работайте в своей сфере, с политиками мы уж как-нибудь... вместе потом, – так же тихо ответила я, – если вы согласны, то у нас тут с собой… – обернулась я к Фредерику.

Он расстегнул кофр и достал еще один закрытый горшочек – с хлебом, разломанным на части и слегка увлажненным для получения плесени. Я рассказала все об уходе за ней.

– Через несколько недель здесь образуется зеленая плесень, но если вы заинтересованы, то образец ее, уже готовый к исследованиям, находится у господина фон Фелинга. В любом случае, вам придется взаимодействовать с ним.

– Вначале следует вычленить то, на что будем воздействовать вашей плесенью, чтобы испытать ее действие. Признаться, я слегка растерян, фрау Гогенлоэ-Ингельфинген. Ваше предложение слишком неожиданно и…

– … весьма странно – да. Великие открытия случаются не так. Их не вкладывают вот так в руки, как готовую еду малышу в рот. Но ведь открытия еще нет, есть только мысли, идеи… великих трудов у вас будет предостаточно, господин профессор, как и личных озарений. Хватило бы только терпения, времени и сил. Придется воевать еще и с завистниками, их тоже будет.

– То вы прельщаете меня успехом, то грозите невзгодами, – усмехнулся мужчина, – я извещу вас о своем решении.

Возвращались в Штутгарт в молчании. Я задремала, склонившись на мужское плечо. Не то, чтобы успокоилась, поверив в успех – скорее устала. Думать о лекарстве больше не хотелось, требовалась передышка. Наверное, я слишком загонялась всем этим, чувствуя чрезмерную ответственность. Будто только от меня зависит – выживут ли те самые миллионы. Хотя получается так и есть...

– Нужно наведаться к фон Фелингу и с этой стороны тоже навести мосты между химиками и медиками! – встрепенулась я.

– Спите… спите, Таис, – прошептал муж, укладывая меня обратно – к себе на плечо. А я погладила его руку. Можно бы – расцеловала. Какая я умная все-таки… что выбрала его…

И то ли нервное напряжение последних дней, то ли где-то продуло, простыла… но всю следующую неделю я провалялась в постели с общей слабостью и соплями. Измучилась с заложенным носом, почти не спала, а если спала, то полусидя. Еще неделю потом не выходила из дома, сидя у камина и читая или глядя в заплаканное дождями окно. Мы много говорили с Дашей, она подробно рассказывала о Новгородке – маменькином поместье недалеко от Чудского озера. О тех местах, людях, жизни… Звучало прекрасно и сразу же донельзя печально. А мне хотелось положительных эмоций – продолжить занятия с гитарой, к примеру, пробовать подбирать музыку на слух. Это разнообразило бы… но болела голова, а еще пропал аппетит. Куриный бульон и печеные яблоки – все, что в меня лезло.

Я с беспокойством прислушивалась к себе, но малыш вел себя прилично, шевелился время от времени. А в начале ноября и ощутимо толкнулся. Требовательно так.

– Ну да – князь мы, али не князь? – усмехнулась я, поглаживая небольшой животик и не представляя, что буду делать, когда человек появится на свет.

– Даш, а почему он до сих пор такой маленький?

– Каков положен, таков и есть, – ворчала она, – рази ж тягость – болезнь? И думать об ей постоянно не надобно… жить себе, как жила.

Я и жила.

Ноябрь в Германии романтично называют месяцем туманов. Они как раз и пришлись на время, когда я стала выходить на прогулки.

Перед этим пару дней было очень жарко, после дождей парило… потом прогремели поздние осенние грозы – так часто бывает на стыке тепла и холода. Дни еще оставались теплыми, а вот ночи уже становились холодными, даже студеными – тогда и пали на долину Неккар туманы.

Очень разные туманы и все без исключения удивительно прекрасные.

Утренний всегда светлый, подсвеченный первыми, робкими лучами солнца. Вечерний похож на сугробы снега или клочья ваты, запутавшиеся между яблонями. Сад притих вместе с ветрами – в природе воцарилось осеннее затишье. Пахло влагой и осенней листовой прелью, все звуки с приходом тумана становились приглушенными и будто далекими, а видимость порой сужалась до нескольких метров. Наверное, оказавшись в такой ситуации, люди должны чувствовать себя потерянными и беспомощными, а я наслаждалась. Меня несло в сад, на улицу. Да и для кожи говорят полезно…

Выслушав мои восторги, Фредерик пригласил полюбоваться туманами с вершины холма, от «Летнего» дома. Он так и жил там, категорически отказавшись переезжать ко мне, хотя в гости наезжал почти каждый день. А Даша опять ворчала себе под нос:

– Носок из мужика вяжет… приструнил бы негодную…

– Даша, прекрати.

Так вот… с высоты пригорода ноябрьский Штутгарт смотрелся гладкой белой чашей, из которой кое-где выступали вершины холмов. Верхние слои тумана, опоясывающие такой холм, напоминали тонкое белое кружево. Удивительное природное явление!

– Далее он станет тяжелым, свинцовым… предвестником зимы, – рассказывал муж, озабоченно поглядывая на меня.

– Я люблю зиму, – послушно кивала я, – люблю за новогодние и рождественские праздники. Люблю наряжать елку… надо бы настричь снежинок из тонкой бумаги и сделать из них гирлянды. Еще маленькие яблоки и конфеты будут нужны… печенье, пряники.

– Не печальтесь, Таис… от вас больше ничего не зависит – вы сделали все, что могли.

– А? Да нет, я не печалюсь, Фредерик…

Я просто опустила руки. Зная о том, что фрейлина приболела, во дворец меня не вызывали ни Ольга, ни Величество. От фон Фелинга ни слуху, ни духу, что в общем ожидаемо. И Земмельвейс все не ехал, хотя Вильгельм будто бы обещал, да и традиции тут у них... связанные с нерушимостью королевского слова. Но вот на профессора Вундерлиха у меня были надежды… были.

И молчал Костя. Молчал совсем. Все-таки больше месяца прошло и хотя бы о том, что добрался до места можно сообщить?

Но, наверное, я слишком требовательна к нему, да и к нынешнему времени. Привыкла к другим скоростям – жизни, получения информации, той же связи.

Скорее, это просто осень, так влияла на меня осень. Ну и все остальное до кучи – чего уж? И жизнь пошла такая… поели – можно поспать, поспали – можно поесть. Я не боялась растолстеть, тут не высохнуть бы опять до неприличия.

Единственным светлым пятном впереди виделась новогодняя елка. Правда здесь ее наряжали в самый Сочельник. И, кстати, первую елку в России повелела поставить и нарядить как раз Александра Федоровна, мама Кости. И к этому времени елки уже ставила вся Москва и Петербург, даже появились первые елочные базары.

Я ждала зиму и елку, а вот снег вряд ли – в теплой горной долине он если и выпадал, то лежал всего неделю-две за всю зиму.

Незаметно приближалась и она – зима, и начаться должна была вовсе не 1 декабря. В Германии времена года обозначают иначе. Но это даже более логично, когда они привязаны к весеннему или осеннему равноденствию… то есть, 22 декабря длина ночи сокращается, а дня – увеличивается и только в этот день для немцев наступает зима. А там и до Рождества рукой подать – 24-го уже Сочельник…

Глава 37

Почти весь путь по морю от Ялты до самого входа в Ахтиарскую бухту Константин провел на ногах – рассматривал гористую береговую линию, суда и корабли, виднеющиеся в море на разном расстоянии. А еще беседовал со старшим сопровождения – лейтенантом Ахтырцевым.

Длинноносый и кудрявый, молодой мужчина выглядел, как типичный еврей, но оказался чистым русаком. Влажные темные глаза смотрели прямо и остро, но лейтенант предпочитал помалкивать, отвечая только на прямые вопросы. Вначале Константин воспринял эту отстраненность, как личную особенность и не надоедал общением, но потом пришло в голову, что Ахтырцев мог испытывать неловкость в связи с тем, что сопровождает члена императорской семьи. Может потому и был настороже – до этого времени подобного опыта общения у него явно не имелось.

Приняв доброжелательный тон, Костя предложил на время пути неформальное общение и обращение по имени-отчеству. Лейтенант быстро освоился, и Константин понял, почему именно его Пестель выделил в сопровождение. Тот был умен – безусловно, но еще и много знал о Крыме, Севастополе и кажется обо всем, что только приходило на ум. На все у него имелось свое мнение, иногда очень любопытное. К концу поездки мужчины настолько освоились в общении друг с другом, что Константину даже пришло в голову…

Но отвлекся… увидел форты! Потом перед ними открылся вход в Ахтиарскую бухту и вид на корабли, стоящие здесь на якоре. Картина рисовалась до боли знакомая – стройные мачты, четкие росчерки рей с зарифленными парусами и веревки рифов, аккуратно собранные к бортам… все это заставило сладко сжаться сердце.

– Мы причалим непосредственно к Графской пристани. А дальше и не знаю, Константин Николаевич… следует послать вестового в резиденцию или сами определитесь с проживанием? Могу рекомендовать неплохие места.

– Полагаю, справлюсь с вашей помощью. А почему пристань «Графская», Виктор Арсеньевич?

– А все довольно прозаично… – улыбался офицер, – отсюда Севастополь начинался, к деревянному причалу подходили первые наши корабли. Так же делал и граф Войнович, один из первых командующих Черноморским флотом. Он жил в небольшом имении на Северной стороне бухты и ежедневно прибывал к службе на ялике, оставляя его у причала. А раз ялик графский, то и пристань, стало быть, Графская. Так и прижилось.

– Определенная логика в этом наблюдается, – улыбался теперь и Костя, с удовольствием глядя на приближающиеся ступени и величественную колоннаду Графской пристани.

Дубельт неправ – уже только благодаря этому строению затрапезным губернским городком Севастополь не выглядел.

– Михаил Петрович поклонник классической архитектуры, – заметил лейтенант.

И действительно – в строении наблюдался древнегреческий стиль: строгая симметрия, колонны дорического ордера, карниз над ними и выступ с увековеченной на ней датой постройки – 1846 год. В нижней части парапетов прилегли два льва и головы их были повернуты в сторону причала, словно мраморные монстры охраняли вход в город. В нишах рядом с колоннами угадывались еще две скульптуры, но подробности их снизу не просматривались.

– Поднимемся, – отмер наконец Константин, кивнув еще раз капитану «кочермы» – уже сочлись и попрощались до этого.

Охрана подхватила вещи. Отмеряя шагами ступени, Костя осматривался – неубранные и неблагоустроенные пока еще окрестности сами по себе говорили о том, что строительство только недавно завершено.

– Вас, кажется, встречают, – заметил Ахтырцев, указав взглядом – от колоннады по ступеням быстро спускался морской офицер. Лет тридцати пяти, с круглым лицом, в усах и с виду знакомый. Да… это он и второй – пожилой, в тот день стояли за спиной обиженного Лазарева.

Поскольку Константин был одет в гражданскую одежду, офицер обратился к нему, как к лицу гражданскому:

– Мы не были представлены. Позвольте сделать это сейчас, Ваше высочество – капитан-лейтенант Антон Демидович Синицин, – взял он под козырек.

– Приятно, Антон Демидович, и в свою очередь… – состоялось знакомство и стандартный обмен вежливостями.

– Как вы узнали о времени моего прибытия?

– Со вчерашнего дня кто-нибудь да дежурит у колоннады. Велено сразу оповестить господина вице-адмирала.

– Куда мне явиться для представления должным порядком?

– А вот с этим придется повременить, Константин Николаевич… – протянул с сожалением мужчина, – у Михаила Петровича случаются боли в животе, сегодня с утра как раз и случился очередной приступ. Но, как правило, пара дней – и он снова в строю.

– М-да?.. – оглянулся Костя на колоннаду – со стороны площади ее украшала еще одна пара скульптур в греческом стиле, изображавших мужчину и женщину.

Верить на слово офицеру или нет, Костя еще не решил. Такое совпадение вполне могло и случиться, а могло быть – Лазарев продолжает по-старчески капризничать. Очевидно, сомнения рисовались на его лице, потому что, морща лоб, Синицин тихо сказал, только для него:

– Не извольте сомневаться. Лазаревская школа сурова, с ним порой нелегко, но, когда вы лучше узнаете его, то даже мысли не возникнет…

– Хорошо, – кивнул Константин, обозревая открывшееся пространство – довольно привлекательную городскую площадь. А дальше поднимались холмы, застроенные убогими домиками. Мало зелени, пыльно и сухо… Усмехнулся – колоннада грамотно прикрывала для прибывших с моря невзрачные тылы.

– Екатерининская площадь… пока вы не определились с постоянным местом жительства, для вас заказано место – лучшие комнаты в лучшем гостевом доме. Дождемся извозчика, – предупредил Синицын.

Загрузившись в коляски, Константин с сопровождением устремился через площадь и дальше по улице. Ехали правда совсем недолго. Но представление о городе сложилось – собственно, он только строился, постепенно преобразуясь из захолустного губернского в представительную столицу Черноморского флота. Синицин показал здание на Екатерининской площади – в двух этажах, но внушительное и даже величественное, с портиком:

– Здесь достраивают Морское собрание, уже ведутся внутренние работы… в следующем году балы станут проводить здесь. Для этого предполагается огромная зала.

– А где сейчас проходят подобные мероприятия? – поинтересовался гость.