Текст книги "Фрейлина. Предотвратить (СИ)"

Автор книги: Тамара Шатохина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

Но не уехал бы тогда Сережа Загорянский… он ведь вначале нравился мне больше, еще и потому, что с ним могло получиться что-то реальное. Но он уехал, а Костя был рядом. Я еще по той жизни знала какой он, уважала его и жалела… И наш первый поцелуй случился так красиво – без суеты и пошлости, как и мечталось всегда. Случилась красивая сказка без счастливого конца. Мечта, чтобы было о чем мечтать.

Но так было раньше, до этого дня. Сейчас все уже иначе. Теперь я еще и восхищалась Константином Николаевичем, я преклонялась перед этим человеком! Наверное, для меня это важно… такая особенность – не могла бы любить без уважения. А Костя не оставил мне сегодня и шанса. Сколько всего я чувствовала сейчас! От этого и мятеж внутренний против всего нам мешающего и сразу подъем душевный, ощущение полета, счастья! И нежность – остро, навылет, когда я бормотала что-то о гражданской одежде, а он смущенно улыбнулся в ответ…

Я легко пошла бы за ним на фронт, на войну – радовать собой, облегчать быт, подавать патроны – как шла в свое время Маргарита за Тучковым-четвертым. Я всегда понимала ее в этом, а сейчас и сама готова была за Костей в огонь и воду. Да только кто меня пустит? А еще у меня ребенок…

И Фредерик… венчанная жена? Сейчас еще все возможно, только теперь понадобится гораздо больше времени. Я трезво смотрела на годы вместе и рядом с ним. Еще и потому, что знала – Костя просто не сможет, не получится у него всю жизнь сохнуть по мне – он мужчина. Такого и я не хотела бы для него, беспокоясь о здоровье. Так может вот прямо сейчас и перестать терзать несбыточным себя и его? Один день и все усложнилось в разы, а второй тогда что – полная зависимость? – мучительно размышляла я.

Это будет опасно для психики, больно – этот день уже показал. Завязывать с этим надо, завязывать… я же умная, я все понимаю.

И благими намерениями, как говорится...

За ужином живо интересовалась, как прошел день мужа, что нового на службе? Он отвечал, как всегда – подробно и вежливо. Я доложилась, что Ольга Николаевна выделила мне фрейлинские покои во дворце близ себя – на втором этаже, чтобы была под рукой:

– Голубая такая комната… с закутком и небольшой сидячей ванной в нем. Удобная постель… горничная обещала сделать прическу…

– Только не пропадайте там слишком часто, я стану скучать, – спокойно реагировал он на мои слова.

А меня черт дергал за веревочку! Мне нужно было все проверить и выяснить на будущее, решить для себя окончательно. И встав с места, я за каким-то хреном обошла стол и подошла к нему со спины.

– Вы опять обросли… не мешало бы вызвать цирюльника, – провела легко по его волосам… а потом погрузила в них пальцы обеих рук, разворошила… хотела пригладить, как было. Не успела – муж вздрогнул и дернулся в сторону! Быстро встал, развернулся ко мне и молчал. Смотрел и просто молчал…

– Непростительно забылась… признаю ваше право на личное пространство, – шагнула я в сторону, пряча взгляд: – Даша собрала травы… осенний сбор – не желаете испробовать? Будто бы засыпающие растения… умирающие… обладают особой целебной силой.

Неловкость, которую я испытывала, была ужасна. Она была просто ошеломляющей! Я вдруг живо представила, как та же Даша лезет меня лапать… что почти одно и то же. Горели щеки и дрожали руки. Я корчилась внутри от почти невыносимого стыда!

– Гретта, чаю подай! – попыталась растянуть губы в улыбку.

Гадство… да скажи ты хоть что-нибудь, сгладь ты эту неловкость проклятую – ты же умеешь! Проверено уже.

– Пожалуй, вы правы, – отмер муж, приглаживая разворошенные мною волосы: – Пора звать мастера. А мой чай… осенний сбор пускай подадут в кабинет. Благодарю вас, Таис.

Господи! Ну зачем? Какого черта мне от него нужно было? Что бы я дальше делала?

Муж ушел. А мне было плохо, кажется, даже поднялась температура… Болела голова и тянуло живот. Я впервые так сильно испугалась за ребенка – что с ним действительно что-то случится. До этого как-то терпимо все… если что-то и делалось со мной, то на уровне всего организма. Сейчас тянуло живот.

Весь вечер я пролежала – или с книгой, или спала. Весь следующий день тоже, хотя неприятные ощущения быстро прошли. Что еще добавляло душевной маяты, так это то, что Ольга не пригласила меня на пикник. Держаться на расстоянии от Кости было только правильно – я понимала. И тут же страдала от этого… сколько он здесь пробудет-то – неделю, две всего? Мне минуточку в день бы – только взглянуть… Представляя будущие сроки и расстояния меж нами, плакала. Гормоны все усугубляли, понятное дело.

Пила мятку и осенний сбор, тупо глазела на подступающую к окнам темноту.

А утром следующего дня меня позвали ко двору. Но я помнила все свои разумные мысли… поэтому оделась предельно просто – в домашку буквально. Уложила косу как обычно. Не очаровывать – я шла увидеть его и достаточно.

Мужчины отсутствовали и подошли только к обеду. И сразу мир заиграл новыми красками, заискрил эмоциями. Я сразу пожалела, что не нарядилась... а можно бы и прическу. Давила в себе вдохновение говорить умные вещи, удивлять юмором, фонтанировать идеями…

И не удержалась в итоге.

В серо-голубом будуаре Ольга показывала мне подарок брата – книжный атлас по минералогии, купленный им в Лейпциге. И здесь к нам подошли Костя и его товарищ. Легкий разговор был мучителен. В каждом его слове я искала особый смысл, предназначенный только мне и понятно – находила… Кто ищет, тот всегда найдет. Смотрела потом с вопросом. Не обладала я его железной выдержкой – вот в чем беда. Нужно было самой отвлечься и его отвлечь на что-то серьезное, поднять интересную для мужчин тему – это всегда работает. И я задала уточняющий вопрос о штуцерах, почему нет? Тема оружия для военных беспроигрышна.

Оказалось, что их преимущество в дальности боя, а еще хорошей меткости благодаря нарезам в стволе, направляющим пулю. Недостатком же являлась низкая скорострельность по сравнению с гладкостволками – из-за дополнительной сложности заряжания… с дула.

– А как именно их заряжают, в чем эта сложность? – смотрела я в смеющиеся глаза напротив, глядящие с бесконечной нежностью и терпением. Не получалось пока отвлечься…

Зато с заряжанием получалась целая эпопея: на ствол крест-накрест укладывался так называемый «пластырь» (ленты из специальной ткани), иногда пулю просто заворачивали в ткань. Затем ее приходилось вколачивать в ствол специальным молотком… и все это в бою, под выстрелами.

– Стрелки со штуцерами почти беззащитная мишень для атакующей линии пехоты, – добавил капитан-лейтенант Шкурятин.

– Но, тем не менее, это желанная новинка… – не понимала я.

И выслушала еще кучу всего о новой пуле с улучшенными характеристиками – с соответствующей проточкой на корпусе, вследствие чего та легко проскальзывала в ствол. Скорострельность такого штуцера приближалась к достижениям гладкостволок, сохраняя преимущество в меткости и дальнобойности.

– И каковы показатели этой самой скорострельности? – уточнила я напоследок. Собственно, все, что хотела, выяснила. И совсем не ожидала услышать:

– Полтора-два выстрела в минуту, зависит от мастерства стрелка. Лучшая скорострельность на это время.

Я задумалась… Кто на что учился, потому и стыдно не было – скорострельность для меня ассоциировалась со звуком «ву-у-у» и это была «Катюша», а еще – «та-та-та» и это был пулемет. А два выстрела в минуту, извините… Шестьсот – да!

– Невозможно технически! – авторитетно-снисходительно заявил капитан-лейтенант, – при такой скорости стрельбы, даже если бы она была возможна, ствол попросту расплавится. Искривится в опасных пределах точно. Я пушкарь, знаете ли…

– Тугоплавкие стали, должно быть, уже существуют? Но вы правы... Ольга Николаевна, будьте добры... нельзя ли мне лист бумаги и карандаш?

А дальше я рисовала по памяти пулемет «Максим». Что я о нем знала? Да, собственно, ничего. Кроме внешнего вида и того, что ствол его заключен в более объемный кожух, в который заливалась вода для охлаждения того самого ствола. Да и это я помнила только в связи с тем… в Гражданскую бои с басмачами в Туркестане случались в пустынной местности, где вода отсутствовала. А чтобы отбиться от конной атаки, пулемет должен работать. Охладителем служила единственно доступная там жидкость – человеческая моча. Она ожидаемо закипала в кожухе, аммиак испарялся, стрелок задыхался понятное дело, но… в результате отбились.

Нарисовав стальной щиток, защищающий стрелка – с прорезью на прицел, а еще станину – чтобы упор и было за что таскать… я задумалась. Дорисовала ствол с высокой мушкой и пунктиром обозначила кожух вокруг него.

– Что значит сей чертеж? – поинтересовался каплей.

– Это будет устройство для скоростной стрельбы. Назовем его… пулемет. Чтобы ствол не расплавился, его будет охлаждать налитая в кожух вода.

– Но она закипит почти сразу же!

– И что? Вода закипает при ста градусах по Цельсию. Металл плавится при гораздо больших значениях, следовательно в любом случае она будет охлаждать ствол до ста градусов. Кстати… – соображала я, – а вот для стационарного пункта стрельбы – в форте, к примеру, можно организовать проточное охлаждение. Тогда вообще без проблем.

– Допустим… – азартно блестели глаза мужчины, – допустим, что последствия скорострельности мы с вами устранили. Но еще не добились ее самой… в шестьсот выстрелов, действительно? Таисия Алексеевна…

– Работа мастера боится! Логично, что, вкладывая пули вручную, такой скорости не добиться, – рисовала я пулеметную ленту, набитую пулями.

– Это напоминает газырь, – недовольно ворчал каплей, придвигаясь ближе. Я подсунула к нему чертеж, давая рассмотреть.

– Да, так и есть! Холщовая ткань с пазами под размер пули. И лучше, если кто-то сбоку станет помогать… придерживать ленту, подавая ее в приемник, чтобы не заклинило.

А и действительно… я вот не соотнесла бы с газырем. Помнились только революционные матросы, крест на крест перетянутые этими самыми лентами – шик своего рода.

– Такая лента ненадежна – будет размокать… не приведи Господь дождя во время боя, – задумчиво рассуждал каплей, устремив на меня взгляд с поволокой. Я узнавала его – до предела погруженный в себя, отстраненно-раздумчивый.

– Еще и растягиваться со временем. Тогда в идеале бы металлическую или хотя бы прорезиненную – пропитанную каучуком, с металлическими держателями-лапками для пуль…только металл и зафиксирует надежно, – рисовала я С-образный контур.

А потом и прорезь в бочине пулемета для подачи ленты.

– Мысли о механизме подобной стрельбы также имеются? – напирал на меня мужик.

Я взглянула на Костю. Он смотрел на меня… на нас и рисунок немного странно. Ну так он и моряк – не пушкарь.

Кстати…

– Вы же пушкарь, кажется? Механизм должны представлять в общих чертах. По логике… он должен давать удар по капсюлю, выталкивая заодно пулю из паза ленты.

– Вы скорость действия такого механизма представляете себе, Таисия Алексеевна? – ярился каплей. Не злился – просто завелся. По-хорошему так… впитал идею и уже горел ею.

Теперь я смотрела на него более благосклонно, сама едва не подпрыгивая в возбуждении. А если и правда получится?

Да боже мой! Механика наука и если уж в истории существуют свои законы – она повторяется, то и здесь должна быть своя логика. Не так и мало в это время разных механизмов, в основе которых грамотное и логичное взаимодействие деталей. Вот в мое время в доводчиках или пневмо-механизм присутствовал, или пружина.

– Смазка техническим маслом обязательна, чтобы исключить истирание деталей. А подающие механизмы основаны, как правило, на действии пружины – вы должны знать это… если даже я знаю.

– Значит… когда очередная пуля покидает ствол… под возвратным действием пружины ствол и затвор проходят обратный короткий ход…

– Равный длине пули! – радостно подхватила я. Логично же, ну!

– А это ствольная коробка я полагаю…

– А здесь гашетка… послушайте! – вспомнила я, – можно подавать ленту или сбоку, или же сверху, через диск с намотанной на него лентой.

Не «Максим», другой пулемет – ручной, уже времен ВОВ, там было устроено именно так.

Каплей ожесточенно чертил… да так, что прорвал бумагу. Взглянул на меня растерянно. Будто только что был где-то не здесь уже, а в мыслях своих и соображениях, и его выдернуло из них, досадно задерживая.

Я улыбнулась ободряюще – думай, думай. А я – пас, теперь только поддакивать. Не спец по этому самому, простите…

Поддакивала, что-то даже сама начала понимать, пыталась советовать… хотя меня уже почти и не слушали. Так, мельком – впитал мысль и сразу или отсеял, или взял в работу. Первое гораздо чаще. Но я старалась быть полезной, направлять и мотивировать. Состояние такое… радостное. Это же в нашу копилку, да еще как! Не нужно вооружать каждого солдата, парочка пулеметов на роту и достаточно. Об этом тоже поспорили.

Тут Ольга позвала, оторвав меня и раскрасневшегося гостя от чертежей. Проводив их взглядом, я посмотрела на Костю виновато-потерянно. Что же я делаю? Будь проклята моя деятельная натура! Каждая минута рядом с ним бесценна, а я что? Вот так отвлекла!

– Не улыбайся ему больше… я уезжаю завтра, – прошептал он вдруг. И глаза такие… больные, отчаянные.

Дыхание перехватило – как так? А я почему не в курсе?!

И какой там уже улыбаться... Я с трудом соображала, как-то еще участвуя в обсуждении и стараясь не смотреть на него, чтобы не сорваться. В слова или слезы… а что – мне все по силам. Смогла же вот… дура инициативная.

Ольга отослала потом мужчин. И действительно – почти ночь на дворе.

– Почему они так сразу уезжают? Я правильно поняла или не расслышала? Ольга Николаевна…

– И к лучшему, проводим завтра… – зябко куталась она в шаль, – Таис, покойной ночи… поздно, ступай к себе. Я буду звать горничную, – дернула она шнурок колокольчика.

А я не мерзла. Мне было душно, мне было… отчаянно! В своей комнате я встала у окна, смотрела в ночь.

Это все незавершенность наших отношений, их запретность – они делают все происходящее острее в разы. Я поняла уже это, испытала на себе. Мучительно-сладко… отчаянно-больно, восхитительно и горько сразу. Зачем я его мучаю, кому это нужно? Кому я что должна – Фредерику?.. Нужно срочно съезжать, подарив ему личное пространство. Карл уже здесь, а видеться на людях они больше не могут.

А Костя… закроет этот мучительный гештальт и дальше ему будет проще. Дочитанная книга больше не манит так отчаянно, со временем ее получится закрыть. И я тоже… буду знать каково это – быть с мужчиной.

Он заслужил этот подарок… пускай и не на День рождения, с опозданием. И я заслужила – сегодня так точно.

Мылась, дрожа от холода – из крана подавалась только холодная вода. Хорошо не зима…

Встав голышом перед большим зеркалом, вынула шпильки из косы, оглядела себя и решила, что зазор между бедер великоват – еще недостаточно поправилась. Значит… те панталончики. Синий бархатный капот и… босиком. Проскользнуть нужно неслышно. На двери в каждой комнате внутренний засов, но когда это мужчины закрывались?

Кралась по коридору дрожащей тенью… пробивало на нервный смех: тоже еще – богиня порока.

Дверь открылась без скрипа. Я сразу прикрыла ее за собой, задвинув засов. Костя стоял у окна, как и я только недавно. Медленно развернулся ко мне… Подсвечник с тремя горящими свечами давал увидеть, что он только в подштанниках, с влажными волосами.

– Костя… Константин Николаевич, я пришла… Потому, что безумно хочу вас. Если это противно вашим убеждениям или желаниям, то…

– И жалеть потом всю жизнь, – шагнул он ко мне, – говори мне «ты»…

– А… ага, – решительно развязала я пояс капота, сбрасывая его на пол. Подрагивая от того, что делалось внутри, переступила босыми ногами, доверчиво глядя в глаза своего мужчины. Сразу снять панталончики не рискнула…

Глава 29

Как передать словами нежность? Описать осторожную бережность, с которой мы изучали друг друга? Я ведь всерьез опасалась быть наскоро оттраханной. Мужчина должен уметь сдерживать себя, а это опыт.

– Мы точно не навредим ему? – осторожно накрыл он ладонью мой живот.

– Нет, даже полезно… – хватило ума не ляпнуть про эндорфины. Что-то я еще контролировала.

В остальном же… даже в голову не пришло – прятаться, прикрываться, стесняться.

Зато потребность касаться была потрясающе огромной, почти неконтролируемой! Трудно было оторвать руки от его кожи. Гладить, скользить ладонью, чувствовать, ощущать, осязать – жалеть. Мы, женщины, так жалеем – гладим, нежим... потрясенно понимала я то самое «жалею тебя…» Жалею без чувства жалости, с бережной заботой и участием – голублю, пестую, нежничаю. Боже мой, сколько же разного… прекрасного в такой потребности!

Случился правда момент… он даже мог стать моментом неловкости, будь я не я. Есть один анекдот… что-то вроде «а теперь попробуйте оторвать ЕГО от живота». Ну да, здесь была немножко проблема.

А мы тихо шалели от счастья, глядя друг на друга с недоверчивым восторгом. С трудом верилось, что можем по-доброму посмеиваться над насколько интимными вещами и даже просто свободно смотреть друг другу в лицо, не скрывая того, что чувствуем.

И всё последующее тоже случилось очень правильно и естественно. Мы будто век были вместе, сотни раз этим занимались. Само соитие принесло колоссальное удовольствие – я была готова настолько, что хватило пары его движений… хотя и его в первый раз хватило ненамного дольше. Это было ново, ярко, сильно… но мне почему-то казалось не основным, не главным.

Главным во всем этом… особенным для меня стали именно касания – блаженная возможность чувствовать его подобным образом. Получилось настоящее открытие – оказалось, я очень тактильный человек. Все нервные окончания будто встрепенулись вдруг, ожили и переместились на кончики пальцев, ладони и не только… Жаться к нему, липнуть, льнуть, клеиться, прикипать жадно – сколько правильных слов существует, чтобы описать эту потребность! А все очень просто – человеку нужен человек. Именно этот… только этот и прямо сейчас. И чтобы много его: видеть, слышать голос и запах, чувствовать душой и руками тоже.

Не знаю, сколько времени прошло, но мы не спали совсем. Или любили друг друга, или говорили шепотом, но и тогда не отстраняясь. Не расставаясь ни на миг.

А сказать… обсудить нужно было очень даже многое.

Мы и начинали, но звучали какое-то слово или фраза... сбивали с мысли, открывая в нас что-то новое друг для друга. То, что требовало срочного отклика, очередного витка умиления, удивления, благодарности, любования… наслаждения в итоге.

Мы смотрели книгу, что он купил мне в подарок. Согрело душу, что не какую-то там цацку, что относится ко мне серьезнее, продуманнее. Оформление впечатлило даже меня, а ведь сколько подобных книг формата in fоlio я видела! Полюбовавшись переплетом… надо же – почти магический гримуар, я зажгла дополнительно свечу и начала читать шепотом… торжественно и с выражением – дурачилась. А он не давал – закрывал рот поцелуями. Смеялись тихо, снова глядя друг на друга с глуповатым восторгом, опять жадно вбирая взглядами что только могли. Запоминая и присваивая этим навеки.

Костя выглядел счастливым. Я… не было у меня раньше подобного опыта, потому так легко и разрешила себе быть восемнадцатилетней девчонкой, влюбленной по уши и щедро отдающей себя – без остатка, до самого донышка души в том числе. Разрешила себе жить исключительно чувствами и эмоциями, забыв обо всем на свете и прошлой жизни тоже.

Взрослеть опять пришлось очень быстро…

Стук в дверь прозвучал неожиданно, заставив сердце испуганно дернуться, а дыхание замереть.

Женский такой стук… тихонько, только костяшками пальчиков. Костя быстро оглянулся на по-прежнему темные окна и сел, споро натягивая подштанники.

Заговорил совсем не так, как до этого – жарким шепотом, с придыханием, тихим счастливым смехом. Сейчас его голос звучал так же тихо, но очень решительно и даже властно – будто кораблем своим командовал:

– Оденься… возможно, сейчас мы уйдем. Не бойся ничего. Утром я поговорю с твоим мужем, мы все решим миром – обещаю. Вас развенчает духовник Ольги. Это возможно, в течении жизни допускается три развенчания, а с Церковью я потом решу. Сразу и обвенчаемся, – говорил как само собой разумеющееся блин… взяв мое лицо в ладони и убедительно глядя в глаза: – Сейчас я открою дверь, но никого сюда не впущу – ничего не бойся.

– Костя… – попыталась я достучаться до него.

– Ничего не бойся со мной, никогда, – пошел он к двери.

– Костя… там нет никого. За дверью никого нет.

– Почему ты это знаешь? – резко обернулся он.

– Я так думаю.

Он выглянул в коридор и, прикрыв дверь опять, прошел ко мне. Сел на кровать и взял меня за руки, заглянул в глаза…

– Я не пришла бы, не будь так уверена, что никого не скомпрометирую своим поступком – ни тебя, ни себя, ни мужа.

– Как ты могла быть настолько уверена?

– Вот так. До этого догадывалась, почти уверена была, а сейчас точно знаю… что здесь непонятного? Ольга Николаевна видела нас вчера, все поняла и все-таки оставила меня во дворце на ночь, хотя наши с тобой покои в одном крыле. Позаботилась вот, разбудила… в случае чего обязательно прикроет.

– Так это что – Оленька была? – потерянно выдохнул Костя.

– Нет, что ты? – всерьез удивилась я, – да она вообще сделает вид, что ничего не знает. Это Полинка, скорее всего – ее горничная. Но мне и правда пора… – поискала я взглядом халат.

– Ты слышала, что я сказал перед этим? – притянул он меня к себе, сажая на колени: – Я не представляю больше жизни без тебя, давай уедем, слышишь? Вместе уедем. Я напишу отречение, всё решится.

– Твой отец… – растерялась я.

– Это будет потом. Я все решу – и потом, и сейчас тоже. Буду так же служить, буду делать все для короны и государства – ничего не изменится. Он поймет со временем, обязательно поймет меня и простит.

– Костя – нет, – прошептала я, – существуют обстоятельства.

– Таис… – настойчиво шептал он, давя убедительностью тона: – Я бесконечно виноват перед тобой. Ты женщина и ты слаба. А я должен был, но не устоял, не смог. Церковный брак снимет с нас часть греха.

– Костя… – испугалась я нового в нем, – но у нас же не грех, где ты его видишь? У нас другое. Мы же никого не предаем, никого не обижаем! Я схожу на исповедь, не переживай, но развенчания не будет – перед Фредериком у меня обязательства.

– Какого рода? – сжал он меня почти до боли, дыша в висок.

– Кроме того, я просто не перенесу сейчас дорогу… – и я коротко обрисовала ему прелести прошлого путешествия длиною в месяц.

– Какого рода обязательства? Ты и тогда не объяснила – почему он согласился на подобный брак?

– А почему не состоялась твоя помолвка с Алекс Иосифовной? – ответила я вопросом на вопрос, выскальзывая из его рук и натягивая на себя одежду.

Он не успел остановить, удивленно замешкавшись.

– Ты знаешь причины моего визита в Альтенбург?

Ну как ребенок, честное слово… даже удивительно.

– Нетрудно догадаться. Так что там с ней не так – не поделишься?

Он молча смотрел на меня, потом улыбнулся. Красиво вообще улыбался – как солнышко. Как тут не улыбнуться в ответ? Я и улыбалась – с пониманием.

– Видишь… ты не можешь сказать, особенно мне – ее сопернице, женщине. Это недостойно – говорить о человеке не самые хорошие вещи, раскрывать чужие тайны. Я тоже не хочу этого делать, прости. До рождения ребенка я точно останусь здесь. Дальше видно будет.

– Месяцы… возможно, год. Как оказалось, я еще и безумно ревнив, Таис, – прозвучало задумчиво, будто он смаковал горьковатый привкус того, что только сейчас пришло на ум: – В этом похоже пошел в отца. Тот держит маму в золотой клетке, балует ее, но кружит коршуном, охраняя… неусыпно, постоянно. Кажется, я ревнив так же, если не больше.

Я улыбнулась невесело – вот уж нашел проблему! Пускай бы она оказалась самой страшной для нас, а лучше – единственной.

– Мне приятна твоя ревность, Костя, потому что она твоя. Зная тебя… она неопасна. И бессмысленна тоже – скоро я стану похожа на колобок, да и говорила уже… обещала, что буду честна с тобой. Обещаю еще раз – клянусь даже, что буду верна тебе.

– Это не отменит моего одиночества, – прошептал он.

Печальный несчастный кот – тот самый бесконечно жалобный взгляд... а мне не смешно от этого ни капельки – наоборот… Проглотив горечь, улыбнулась кривовато.

– Не хочу знать, насколько оно будет полным. Да и некогда тебе будет скучать. Мы так и не поговорили толком, а хотелось бы узнать так много… – наспех сплетала я косу, отступая к двери.

Он остался сидеть на кровати, глядя на меня. Разлепил губы.

– Писать буду в адрес Анны Алексеевны. Она обязательно передаст письма – в ней я уверен.

– Пиши… а я обязательно отвечу. Нет, Костя! Не вставай, не подходи… – дрогнул нечаянно голос. Ни истерить, ни даже просто плакать при нем я не планировала.

– И ты не выходи до моего отъезда, – скрипнул он зубами, опуская голову.

– Не выйду… счастливой дороги тебе. С Богом! – быстро перекрестив его, выскочила я за дверь, даже не осмотревшись перед этим. После теплого свечного полумрака комнаты пустой коридор был темен – ночью свечи не палили. Но уже чуть сереющий свет от окон давал представление куда идти. Я тихо ступала, считая двери… нашла свою, открыла, вошла.

В последний момент хотела сказать и все-таки не стала – что тоже люблю его. Для него это будет не просто гарантия чего-то там или приятные слова, это будет дополнительная ответственность, обязательства. И так вон – «отрекусь». Да кто ж тебе даст? Я первая буду против.

Засыпала в слезах – даже не попрощались толком. И я забыла книгу… Сумасшедшая ночь дала о себе знать – провалившись в сон, я проспала все на свете. Отъезд Кости тоже.

Меня никто не будил и не торопил, что только подтвердило мои предположения. Да что там – уверенность.

Взглянув в зеркало, я поняла, что выходить сегодня вообще не стоило бы – губы опухли, под глазами темные провалы, глаза блестят горячечно… и симптомы цистита, как ни странно. Переусердствовали.

Вызвав горничную, попросила горячей воды и поесть. И сразу отпустила ее. Сама с трудом распутала и прочесала волосы, смешала воду, чтобы помыться – там, с ним только обтиралась.

Вспомнилось… и будто сильнее запекло – и внизу, и в груди. Плохо было, обидно, тоскливо. Перед глазами стояла карта – я хорошо помнила ее и знала расстояния, представляла их. И понимала сколько еще времени мы не увидимся – много, гораздо больше года, гораздо... Продолжения же, которое нарисовал он, не видела вообще, оно было просто невозможно. Поев, свернулась калачиком на постели и привычно уже обняла живот. И тут же притихла, задержав дыхание и прислушиваясь к новому ощущению – там шевельнулось, дало о себе знать… ребенок. Я сразу поняла, что он. Не перистальтика, не спазмы… сейчас все было иначе – мягко, осторожно и почти неуловимо.

Одевалась я, уже улыбаясь во все лицо, да так, что болели щеки. Помолилась от души – вчера же вечером пропустила? Благодарила за помощь так вовремя – Костя уехал, а мне тут же дали утешение, да еще какое! Значит все правильно и не может Господь наказывать за любовь, он ведь и сам – она.

Ольга пожалела меня, передав через Полинку, что я свободна и при надобности меня вызовут. Или не пожалела, а все-таки сердилась, да и было за что. Уверенной, что мы с Костей "сорвемся в блуд", она быть не могла и сейчас, скорее всего, все-таки была разочарована во мне. Если бы это не ее любимый брат, может и шифр отобрала бы, чего доброго. Но гнев ее будто бы пронесло мимо – просто отпустила с глаз и вряд ли позовет скоро.

Что она уже знает о нас, я даже не сомневалась. Я дрыхла до полудня, а Костя… не нужно быть физиономистом, чтобы читать по нашим с ним лицам. Вряд ли он сумел скрыть все то, что чувствует… или может смог?

Фредерик был дома, у себя. Постучавшись, я зашла к нему поздороваться. Уже можно было – губы не саднило, отек с них ушел.

Муж встал из-за стола и подошел ко мне, проводив за руку к диванчику. Сел рядом, не глядя на меня. Кажется, я уже понимала, о чем будет разговор – узнал о приезде Константина.

– Говорят, во дворце нынче гости, – начал он сразу по делу.

– Уже нет – гостили три дня Константин Николаевич с сослуживцем, но сегодня съехали… точно не знаю во сколько. Скорее всего, сразу поутру.

– Я должен знать, Таис… вы ведь любите этого человека? Ребенок, которого вы носите, его? – напряженность и даже неестественность голоса удивили – будто другой, какой-то чужой человек говорит.

– Да, я люблю этого человека, Фредерик, в остальном же… я вот не копаюсь у вас в душе и не требую ни малейшего отчета в ваших действиях. Потому что доверяю вам. Верьте и вы мне – нашей семье и ее репутации ничего не угрожает.

– Благодарю вас, – выдохнул он, вставая: – Больше не смею задерживать, жду вас к ужину…

Глава 30

Выждав неделю, я откровенно заскучала. Пеленок мы с Дашей нашили уже достаточно, с переездом в Пряничный домик тянули до похолодания. Дел особо не было, поэтому я много читала и спала днем в ожидании хоть какого-то прорыва.

Вечерами гуляли с Фредериком на гору, любовались уже чуть пробивающимися сквозь пейзаж осенними красками. Еще гитара… трижды в неделю меня гонял по нотам новый учитель, а Фредерик часто присутствовал на наших уроках, иногда советуя что-то со стороны. Еще у меня появилось парочка новых платьев, сшитых из дареных тканей, а у Фредерика что-то из штатского в синем и коричневом цвете – военные костюмы он теперь не носил.

Безделье затягивало, но и нервировало. Я ждала…

Но похоже Ольга Николаевна осерчала конкретно. И ничего бы, кажется, страшного – показательный игнор не пугал но все-таки расстраивал – я тут заглянула в свой горшок с «пенициллином». Плесень поднялась пышной густой шапкой, стремясь к горлышку. Привычно опрыскав ее водой, я задумалась…

Потихоньку схлынул чувственный восторг той ночи, я уже могла вспоминать ее как-то иначе – разумно, что ли? Но что бы ни вспоминалось, что бы ни чувствовалось в связи с этим, сожалений точно не было. Что угодно… но о своем поступке я не жалела. Поэтому с каждым днем, проведенным по сути в изоляции без возможности заняться важным для меня делом, я все больше чувствовала кое-что другое – нарастающее раздражение. Белое пальто Ольги… ее высокие идеалы и моральные нормы, личная жертвенность, перед которыми я раньше преклонялась можно сказать, сейчас ужасно раздражали.

Другое воспитание, менталитет, восприятие возможностей и долга – да… Но не сожаление ли об упущенном в свое время и не зависть ли в придачу ко всему? Ее порицание за очень личное и никого, кроме нас с Костей не касающееся, выглядело слишком уж показательным. Да кому какое дело? Кому мы сделали хуже?