Текст книги "Фрейлина. Предотвратить (СИ)"

Автор книги: Тамара Шатохина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

В конце концов, накрутив себя до предела и понимая, что творю дичь, но уже не в силах остановиться… потому что нужно выяснить – или-или, я ехала во дворец. Нужна была ясность – или мы союзники и я на нее рассчитываю в будущих проектах, или… да стану уже действовать сама! А то хрень какая-то на самом деле.

У меня пенициллин тут… а где-то там гнобят несчастного Земмельвейса. В сравнении с этим все остальное было похоже на мышиную возню, честное слово!

Попросив об аудиенции и прождав не так много – ровно столько, чтобы я поняла свое место и дополнительно осознала вину, я вошла в будуар Ольги и вежливо присела у порога, склоняясь в поклоне.

Разговор в обличительном тоне я предполагала, увещевания и даже упреки в свой адрес допускала, но ни разу не готова была участвовать в теологическом споре. Но Ольга подняла и эту тему – тему греха, что уже просто выбесило. Но вначале она просто смотрела на меня с укором… я скромно улыбалась в ответ. И она печально заключила, сделав какие-то свои выводы:

– Я дала вам возможность говорить… попрощаться и не ожидала от вас, Таис... ожидала совсем не этого.

На «вы» значит опять… дистанцируемся. Повергаем в немилость.

На этот момент я уже полностью определилась с разговором. Отчуждение и немилость с ее стороны и посыпание головы пеплом с моей, дабы вернуть все назад, воспринималось все той же мелкой незначительной возней, не стоящей в будущем моего времени.

– Очевидно… – криво улыбнулась я, – наверное, мы с Его высочеством должны были прощаться, стоя у окна и глядя в тоске на луну. Провести так всю ночь – держась за руки и читая друг другу стихи… плача и скорбя о том, что не можем быть вместе.

– Да в ваших словах никак присутствует ирония? – так же криво усмехнулась она, – нет, ничего подобного я не предполагала. Но после того нашего разговора – возле статуи Антиноя, я сочла нас в чем-то схожими. Верила, что душу и тело свое после случившейся уже когда-то ошибки или несчастья… вы предпочтете содержать в чистоте. В отношениях с Его высочеством вам следовало поставить точку, дать понять ему, что блуд… а только он и возможен для вас двоих, неприемлем.

А-а… вона чего. Тогда… сгорел сарай, гори и хата?

– А вот тут я бы с вами поспорила, Ваше королевское высочество! Кто-то назовет это блудом, а кто-то – близостью. В близости нет ничего, чем можно испачкаться. Стихи о любви, серенады, долгие взгляды, красивые свидания, танцы и прогулки под луной… они придуманы людьми, чтобы в итоге привести двоих к общей постели. Чтобы они совершили то, собственно, что и завещал им Творец – плодились и размножались, продолжая людей на Земле. Близость двоих любящих благословенна, блуд это другое.

– Блуд, Таис, это близость в нарушение клятв перед алтарем.

– Клятвы давались двумя, Ваше королевское высочество.

– Это не твой грех! Заботиться следует в первую очередь о себе.

– Закрыть глаза? Я их закрыла. С исключительно добрым отношением, участием и пониманием, даже уважением. А что до клятвы у алтаря… она одинакова для всех – просто протокол о намерениях, а уж как там оно дальше? Люди все разные. Обстоятельства разные. И текст ее также написан людьми. Имеющими отношение к Церкви – да. Но просто людьми… от Господа с нами только «Отче наш…». А кто из людей не ошибался и даже сознательно не нарушал… понимая это и все равно делая? Брак до седьмого родственного колена запрещен Церковью, однако же…

– Ты забываешься! – хлопнула она по столу ладонью.

– Ну мы же с вами говорим о правильном и неправильном, ищем истину. Так что – брак между братом и сестрой не блуд в свете истинности церковного учения? Нет же… здесь оказывается возможны отступления от правил. Мы с Константином Николаевичем также отступление от правил. Отступление, в результате которого никому не нанесен ущерб, никто не обижен и не ущемлен в правах и интересах. И уж точно не состоится грех кровосмешения, грозящий ущербностью будущим детям – не на сестре ли и его планировалось женить? Наши с ним отношения ни в коем разе не касаются никого кроме нас двоих еще и потому, что не предусматривают нарушения запрета на морганатический брак. Я никогда не соглашусь на венчание с ним – для его же блага. Допуская в будущем высокий взлет для него, если… когда его заслужено оценят по достоинству. И наше расставание в этом случае – полный разрыв… Я пойду на него сознательно и честно, потому что запрет на неравные браки все же имеет какой-то смысл и это общая европейская тенденция... а российский престол в том числе зависим от понятия престижа и обязан иметь авторитет перед прочими государствами! – задохнулась я эмоциями, прижав ладонь к горлу и прикрыв глаза.

Кружилась голова… давление подскочило.

Ольга молчала. Отдышавшись, я продолжила уже спокойнее:

– Я люблю Константина Николаевича и ничего не сделаю во вред его авторитету, а тем более интересам Российской империи. Но до тех пор я ни за что не откажусь от нас с ним… сколько бы нам ни было отпущено. Может и нисколько. А может еще какие-то часы, дни, месяцы… Я не откажусь от них, как от самого дорогого.

Ольга встала. Подошла и села возле меня.

– Ты знаешь причины запрета на неравные браки?

– Акт о престолонаследии, – конечно я знала, – он был призван положить конец чехарде дворцовых переворотов, последовавших после не оставившего после себя наследника Петра I. Именно он – Павловский акт ввел «наследование по закону» и преимущество потомков мужского пола, а также запретил императорам неравные браки. А ваш дядюшка дополнил этот документ нормой, согласно которой рожденные в морганатическом браке дети лишаются права на престол. Отсюда и зарубежные женихи и невесты – в своей стране «равных» по статусу не может быть в принципе – государь высшее лицо, сохраняющее за собой «божественный след» – его считают избранником божиим. Следовательно…

– Все так, – тихо произнесла Ольга, останавливая меня жестом: – И запрет на морганатические браки не есть выдумка российских императоров – ты права, это общеевропейское правило. Которому мы вынуждены следовать.

– Ну да, а брак царских детей, не наследующих престол – один из самых действенных дипломатических инструментов. Но разве это так действует? Даже внутри семьи родственные отношения не гарантируют мира, а уж если будут задействованы интересы другого государства…

– Возможно. Но, если существует хотя бы шанс… Таис, Константин ведь предлагал тебе брак.

– Нет.

Я не собиралась открывать ей всю правду. Потому что тогда нас совсем лишат шанса быть вместе. А так… хотя бы иногда, хотя бы еще немного.

– Я рада. Добровольно снять с себя обязанности, которые подразумевает фамилия и статус – этому не было бы оправданий. Согласна с тем, что у каждого из нас своя история, но добровольно теряя все права при вступлении в неравный брак, он показал бы, что ему нет дела до нас – до семьи и до скандала, который это событие произведет в России. Что только один эгоизм царствует над всеми его чувствами… мимо совести, долга и порядочности. Неразборчивость брака недопустима, какие бы причины здесь ни были. Эгоизм ли, жажда наслаждения и даже такое высокое чувство, как любовь – это всего лишь собственные ничтожные помыслы.

– Я уже говорила, что речи о браке не идет.

– А еще же дети, Таис, ты верно вспомнила о них… статья 36 «Основных законов» гласит: «Дети, происшедшие от брачного союза лица Императорской Фамилии с лицом, не имеющим соответственного достоинства, то есть не принадлежащим ни к какому царствующему или владетельному дому, на наследование престола права не имеют»…

А статья 18 гласит: «Лицо Императорской Фамилии, вступившее в брачный союз с лицом, не имеющим соответственного достоинства… не может сообщить ни оному, ни потомству, от брака сего произойти могущему, прав, принадлежащих Членам Императорской Фамилии».

Это общеевропейские нормы, Таис… и в Российской императорской семье дети от подобных браков также лишаются прав на престол и просто принадлежности к семье со всеми правами и привилегиями.

– Вы гляжу знаете наизусть все документы, оправдывающие вашу жертвенность, Ольга Николаевна, – вдруг пробило меня на слезы.

Она обняла меня, поглаживая по плечу.

– Изучила в свое время… зачитала до дыр, прощаясь с мечтой. И сделала выбор сознательно, изыскав, впрочем, для себя лазейку. И прости, что не верю тебе, Таис… но любой уважающий себя мужчина будет стремиться дать официальный статус своей женщине и своим будущим потомкам от нее. Здесь огромный конфликт интересов. Но если у вас все настолько серьезно… Костя просто не мог не предложить тебе венчаться. Мы всегда чем-то жертвуем, а он еще очень молод, пылок и восторжен от природы, впервые влюблен, глубоко порядочен… скорее всего, выбор был сделан в твою пользу. Тебе будет непросто – у него еще и резкий, взрывной, волевой характер…

– Да похоже на то, – вспомнила я тот его тон, – рядом с ним, кажется, и комары залетают строем.

Ольга хмыкнула, чуть расслабляясь и встала, зашелестев платьем.

– Я рада, что ты проявила разумность за вас двоих и прости мне… прости за упреки с моей стороны. Ты сейчас тоже несешь жертву, сознательно, как и я. Мы все же похожи с тобой – по духу и разуму. Пускай будет так, как вы решили… быть вместе столько, сколько отпустит вам время. Я рада, Таис… действительно рада, что это оказалась ты.

– Трудный какой… разговор, – вытерла я глаза, – простите и вы меня, я собиралась бороться, драться даже за нас… спасибо за понимание. И если уж мы поняли друг друга, давайте оставим эту тему. Я к вам с чем-то не менее, а может и гораздо более серьезным. Сейчас… минуточку… – вышла я за дверь и сразу же вернулась с глиняным горшком в руках.

Поставив его на стол, открыла, дав ей заглянуть вовнутрь.

– Все, о чем мы говорили, безумно важно – для нас с вами. Здесь же то, что может перевернуть весь мир. Не стану выдавать свои источники – это чужая тайна… я украла ее, если уж сказать по совести. Но нисколько не жалею…

А дальше я выдала ассимилированную к нынешнему времени версию действия будущего антибиотика. Изложила соображения об антисептике – не свои, а Пирогова и частично Земмельвейса, за что оба врача порицаемы завистливыми коллегами. А я с талантищами согласна, потому что… и куча доводов, и море логики.

Мы договорились ехать завтра смотреть одну из местных клиник – просто для примера. Привлекли к разговору Анну Алексеевну…

Уходя вечером домой, я чувствовала себя… на коне, скажем так.

Попав сюда, я не в состоянии была изменить ситуацию. «…Дай мне, Господи, принять то, что изменить нельзя…» Я и приняла, изменившись сама. И эта версия меня после такого… апгрейда нравилась мне. Я не тонкая и не сложная, и даже не слишком умная – просто знаю… просто хорошо училась, а училась я почти всю ту жизнь. А еще оказалось – умею приспосабливаться и здесь раздвинула свои границы, позволяя себе больше. Вижу теперь гораздо дальше и мне не страшно, хотя впереди мало хорошего. Я научилась жить одним днем и даже минутами, проживая их без потерь и в целом осталась собой, и это улучшенная версия меня. Да на мне смело можно ставить знак качества!

И только проходя по вестибюлю и встретив там входящего во дворец Карла со свитой, присев в положенном поклоне в ответ на его приветливую улыбку… я выходила из него уже далеко не в таком радужном настроении.

Просто пришло в голову, глядя на него. Просто я вспомнила…

Моей вины будто и не было, разве что косвенная. Но, нечаянно очаровав собой Константина Николаевна, я невольно исключила его брак с Алекс Иосифовной. И будто ничего плохого нет в этом – она испоганила бы потом ему жизнь, но… Теперь не родятся их дети. Не самые счастливые, в общем-то дети. Разочаровавшись в жене, Константин мало бывал дома и ласков с ними не был, а Александре Иосифовне вообще было не до них – духов вызывала да гуляла направо-налево.

Будто все и к лучшему, но у них родилась бы Верочка – девочка с проблемами психики, предположительно приобретенной истерией. Она вела себя ужасно, даже бросалась с ножом на слуг. Считалась позором правящей семьи и от нее просто избавились, согласившись с предложением Ольги взять племянницу к себе.

Это стало единственным, примиряющим ее с Карлом – девочка, которую они оба полюбили, как свою. Воспитывая ее в безграничной любви и вместе с тем строгости, Ольга выправила то ли плохую генетику (вполне возможно причиной психических нарушений было то самое близкородственное скрещивание), то ли издержки воспитания нерадивой матери и нянек. Вера выросла, вышла замуж, подарила Ольге внуков.

Это для них писала она свои мемуары… или записки. Делясь опытом прожитого и слегка приукрашивая свою действительность, потому что все неприятности в итоге оказались преодолимы, с ними можно было смириться. Ведь у нее появился ребенок, ее дочь уже по сути – Верочка…

Нет, мне не хотелось рвать на себе волосы и причитать, как уже случалось – что же я наделала?! Костя сделал выбор сам, избежав ошибки, исковеркавшей ему в прошлом жизнь.

Но… что же я наделала?! Да, история менялась и хотелось верить, что в лучшую сторону, но сколько еще вот таких побочек в ней нарисуется? Смогу ли я что-то исправить в итоге... предотвратить, пока неизвестно. Но что одного человека – замечательную женщину, совсем небезразличную мне, я сделала несчастной, это похоже факт...

*** С ПРАЗДНИКОМ!!! С ДНЕМ ПОБЕДЫ ВАС ВСЕХ! МИРА ВСЕМ НАМ.

Глава 31

То, что случилось с ним и теперь продолжалось, можно было назвать «штормом» и «затишьем». Ночь с Таис – шторм, он поднял из глубины скрытое в нем ранее, перемешал прежнее понимание жизни с нынешним, обескуражил и даже слегка сбил с толку. Но копаться в себе в попытке понять случившиеся перемены, было уже как бы и не нужно, потому что сразу случилось послештормовое затишье.

Не штиль – опасное во всех отношениях явление, нет – слабый ветер. Идеально, чтобы оправиться от шторма.

Понимание правильности и предопределенности случившегося, спокойствие и умиротворение… Крылья, уверенно и свободно развернувшиеся за спиной настоящего мужчины, преодолевшего еще один уровень понимания себя. Разумное равновесие в этом ощущении… безоговорочная уверенность в своих силах, окончательное осознание верности цели.

Нет, Мэри… больше не гадкий утенок – сокол, мощно взметнувшийся с высокой скалы в еще более высокое небо.

– Вероятно, это и есть окончательное становление личности, так это и происходит, – произнес он вслух.

– М-да? Да-да… – раздалось рядом отстраненно.

Константин озабоченно покосился на товарища.

Сейчас можно было говорить что угодно, нести абсолютную ересь – Шкурятин реагировал на одну только тему, на конкретные слова, касающиеся исключительно нового оружия. Да и в этом случае похоже с трудом вытаскивал себя из раздумий. Не расставался с книгой большого формата… впрочем, уже только ее обложкой, потом у что листы были безжалостно выдраны, а меж обложками разместились чертежи «пулемета», с которыми он не расставался даже ночью, кладя их под подушку.

Костя же пока только осознавал значимость нового изобретения, с трудом пробиваясь сквозь здравый смысл в сторону невероятного. А именно – восемнадцатилетняя девочка… легко и буквально походя… а скорее – порхая по самым верхам, изобрела новое оружие, способное перевернуть картину любого происходящего на этот момент в мире вооруженного противостояния.

Заставляя себя размышлять о вещах практичных, старательно давил в себе тоску по ней.

Расстояние, все увеличивающееся между ними, расстраивало и напрягало, заставляя мечтать об иных скоростях – да той же железной дороге. Или о пароходном передвижении по всей длине Дуная. Будь железная дорога проложена меж Штутгартом и Крымом или курсируй по Дунаю те же пароходы… и раз в месяц хотя бы, но они могли бы видеться.

Прогресс еще не шагнул так далеко, и средства передвижения мужчинам пришлось комбинировать. Если ранее они путешествовали с относительным комфортом, то сейчас все подчинялось соображениям скорости.

Вначале они добрались пассажирским дилижансом до Вены, не имея намерений задерживаться в Австрии – наблюдательный интерес в обоих иссяк под влиянием последних событий. У каждого по разной причине, но так было. Вена интересовала их, как станция речных пароходов.

Погрузившись на один из них, курсировавших между Веной и Белградом – «Мария-Анна», Константин много часов провел, наблюдая проплывающие берега, тронутые уже всерьез подступающей осенью.

Ранее где-то здесь проходила северная граница Древнеримской империи. Римляне обустроили вдоль нее знаменитый «лимес» – систему укреплений с крепостными стенами и рвами. На большом его протяжении частью этой системы был сам Дунай. Стоя на палубе и медленно проходя мимо, Костя увидел одну из наблюдательных башен, восстановленную в память о том времени. Рядом, на палубе, обсуждали постройку несколько пассажиров. Обратились к нему, и Константин нехотя поддержал разговор, постепенно увлекаясь – двое из этих мужчин следовали в Измаил, а это почти по пути.

Он только на ночь и спускался в тесную каюту, где пребывал в раздумьях каплей. В основном делал он это лежа – закинув руки за голову и глядя в никуда.

– А вы как полагаете, Константин Николаевич? – временно ожил Шкурятин в один из дней: – Таисия Алексеевна, возможно, ошиблась? Нет, таковое невероятно… просто я вовремя не сообразил уточниться у нее, а она не успела объяснить, – беспокоился мужчина, – ежели разговор о капсюле, пробиваемым механизмом подачи, то речь ведь идет уже не столько о пуле? Потому что капсюля при ней не имеется. То есть… существует некая необходимость… воссоединить капсюль и пулю? Сплавить в единое целое, так сказать, а иначе все прочее бессмысленно.

– Вы полагаете… пороховой заряд, капсюль и пулю следует совместить, заключив в общую оболочку? – задумался Константин, но это и все, что он успел.

Пробормотав что-то наподобие «да вы никак одного поля…» товарищ почти совсем выпал из жизни, дни напролет вычерчивая что-то карандашом на бумаге и производя математические действия – рассчитывая меру порохового заряда. Иногда правда выплывал из этого состояния и странно, будто даже смущенно улыбался… или до предела устало. Случалось, Константин заставал его уснувшим среди дня. Просыпался каплей резко, будто даже испуганно и сразу хватался за свои чертежи.

Константин всерьез обеспокоился его здоровьем и вначале еще пытался как-то помочь советами. А еще настаивал, чтобы тот обязательно ел и выходил на палубу хоть иногда – спокойно наблюдать творческие муки настолько высокого порядка было невозможно. Но потом молодой адмирал самоустранился от конкретного мыслительного процесса, терпеливо ожидая прибытия на место – конструкторских наклонностей оружейника в себе не нашел. К тому же они уже приближались к цели – низовьям Дуная, а еще он был уверен, что идея, поданная Таис, находится в самых надежных руках – Шкурятин жизни никому не даст, пока не воплотит ее в жизнь. Каламбур, рardonnez-moi…

Потрясающие воспоминания о ночи с Таис не растворились в памяти, как сахар в стакане чая. Он помнил каждый их миг, но теперь, спустя дни и недели, уже требовалось сосредоточиться, вызывая в памяти прожитые эмоции и ощущения. Он всерьез боялся позабыть со временем отдельные детали и мелочи, проклиная расстояния. Но твердо знал одно – теперь это его женщина. И ничего уже не способно изменить этот факт.

В Белграде компания из четырех человек зафрахтовала «дубок», потому что еще один пароход, принадлежащий Первой дунайской судоходной компании и спускающийся до Старой Молдавы, пришлось бы ждать больше недели.

Баркас с тесной надстройкой и парусно-весельным вооружением не шел ни в какое сравнение с пароходом. Четыре койки для пассажиров располагались в два яруса – только они здесь и помещались. Багаж и экипаж судна находились под открытым небом. На ночь правда причаливали к берегу, но в основном для того, чтобы сготовить на костре и поесть горячего. Им же и завтракали: застывшей до состояния крепкого студня рыбной юшкой или кашей со шкварками… или жареной в изобилии, но без особых изысков – только присоленной речной рыбой. Днем же перебивались сухомяткой.

Оставив Шкурятина в покое и дав ему или спокойно размышлять, или отсыпаться, Константин ближе познакомился с попутчиками – инженером частной судостроительной верфи в Измаиле и помощником по таможенным сборам начальника Центрального карантина – оттуда же. В Вену они были по делам каких-то закупок.

Инженер был низеньким лысоватым господином – умным и приятным собеседником, горевшим своим делом. Он много знал и охотно делился своими знаниями не подозревая, что беседует с Великим князем.

– До сих пор ведь, Константин Николаевич, каботажное судоходство на Нижнем Дунае осуществляется беспалубными лодками, баркасами да плотами, которые мы и строим. На верфи Александра Авериевича закладываем сразу по четыре судна на 50 ластов каждое…

– А ласт, простите?..

– Сто двадцать пудов зерна… его ведь в основном и таскают в верха Дуная – пшеница, рожь да льняное семя… рыба еще морская. Строим из дуба – он предпочтительнее, отсюда и «дубок». Вниз по течению сплавляться легче легкого – сами видите. А вверх или на веслах тянут, или бечевой – один парус не справляется – течение... Вблизи Рени проводят суда с помощью тяги волов – бечевник так называемый. «Дунайское бечевое общество» – может слыхали? Да понятно… откуда же? От Рени до устья Прута таскаем – три версты всего-то…

Константин мысленно сопоставлял – австрийское пароходство и бечевое общество… десять пар волов и восемь фурщиков – обидно черт возьми за державу!

– А в низах Дуная на больших посудинах и не пройдешь ведь – бары везде, осадка должна быть не более сажени. Канал было задумывался – ежели углубить Килийское гирло, то австрийские пароходы пошли бы аж до низа. Будто и был разговор с ними об акционерном сообществе, да не выгодно им – грузов-то от них с гулькин нос, а ходить только из-за пассажиров – не окупится...

На ночные стоянки останавливались близ венгерского Мохача, сербских Железных Врат и румынской Оптеницы. Нигде у таможенников не возникло вопросов по личностям Романова и Шкурятина – заграница жила своим.

В Тулче уставшие и измотанные дорогой мужчины расстались – таможенник и судовой инженер ушли искать оказию до Измаила, Константин и Владислав – до Николаева с заходом в Южный Буг. Добираться сразу в Крым не имело смысла. Ставка командующего черноморскими силами находилась в Севастополе, но пару месяцев в году он обязательно проводил в Николаеве – октябрь был одним из них.

До места добрались еще через пятеро суток. Можно бы раньше, но на море упал штиль, а еще заболел Шкурятин.

Небольшой «лансон» – парусное промысловое судно, ждало ветра. Впервые за дорогу разнообразно поев в портовой харчевне, мужчины предупредили капитана и взяли здесь же места, чтобы отдохнуть и даже выспаться, если затишье затянется. Эта харчевня считалась одной из лучших, живности в постелях ожидать не приходилось. Горничная в пышной короткой (гораздо выше щиколоток) юбке и густо вышитой белой рубашке, перетянутая на узкой талии кушаком, проводила мужчин и показала комнаты, зазывно улыбаясь.

Константин сунул ей монетку, а вот Шкурятин даже не взглянул на красотку, что показалось его товарищу нехарактерным. Да и выглядел он неважно – лицо, загоревшее в пути даже несмотря на частое каютное затворничество, сейчас буквально пылало. Взгляд был мутным и невнимательным, да и ел только что он будто через силу.

– Владислав Семенович, а все ли с вами ладно? – забеспокоился Костя.

– Вряд ли… жар, судя по всему. С ночи еще знобит, надеялся дотянуть до своих, да видать не выйдет. Будьте добры, Константин Николаевич… лекарь у румунештов поди найдется каков-никаков? Жар бы сбить… иных недомоганий не чувствую.

– Природу заболевания вашего друга затрудняюсь объяснить, – честно признался местный эскулап, – дыхание чистое, кожные покровы в прекрасном состоянии, болей нет… Настой коры ивы порекомендую да холодные примочки на лоб, обильное питие еще… а там видно будет.

С сильным жаром, но в сознании, Шкурятин провалялся пару суток – за ним присматривала та самая красотка Сперанца. Пара суток прошли без изменений… а потом, как отшептали – все ушло, оставив после себя только слабость. Константин подозревал, что причиной могло быть сильнейшее нервное перенапряжение, но кто он таков, чтобы судить о болезнях? Обойдя за эти два дня все окрестности и изучив порт, он нашел следующую оказию… в общем, только через несколько суток они вышли на родной берег – пристань около корабельных николаевских верфей.

Сил сразу нанести визит Михаилу Петровичу не чувствовали оба. Необходимо было немного прийти в себя с дороги, отдать в стирку одежду, а ту, что в багаже, привести в порядок. Шкурятин слегка ожил и даже озаботился порядком отросшей бородкой, Константин тоже считал, что стрижка не помешает… как и встреча и разговор с Сергеем Загорянским. Дав знать о своем приезде адмиралу и испросив об аудиенции на завтра к вечеру, Константин послал местного мальчишку в порт на буксирный пароход «Сулим», который старший лейтенант Загорянский уже должен был принять под свое командование.

Записка гласила, что он ждет друга в «Трактире на Греческой». Чистенькое заведение с белыми скатертями ярко контрастировало со временем, проведенным в дороге в спартанских условиях. Константин не был слишком изнежен бытом и лишения готов был терпеть, но в разумных пределах. Этим разом пределы эти утомили…

Встретились радостно. Шкурятин не присутствовал на командирском обеде в Адмиральском домике, так что эти мужчины не были знакомы. Познакомились… вкусно поели, обсудили с юмором тяготы долгой дороги – благо со временем всегда так. Кажется, раз преодолел что-то, то победил, а победа дело хорошее. Шкурятин быстро устал – полностью еще не оправился от болезни. Да и без вина долго сидеть было скучно – местный доктор прописал ему пить травяной сбор из душицы, пустырника, тимьяна и валерианы (прислушавшись к мнению Константина), а вот с горячительными напитками советовал повременить.

– Господа… не покажусь ли я невежливым, оставив вас? Засыпаю, ей-богу – что-то в этих травах есть такое… недоброе.

– Отдыхайте, Владислав Семенович, вы нисколько нас не обидите, – улыбнулся Загорянский, в третий раз разливая вино себе и Константину.

– Это крайний раз, Сергей, – предупредил тот.

– Как же рад я тебя видеть, Костя! – дружеские вольности наедине были позволительны.

– Я видел Таис в этой поездке, она замужем, живет в Штутгарте, – не удержался тот – уже слегка развезло от вина. Да и рассказывать то, что не следовало, он не собирался, а вот говорить о ней было настоящей потребностью.

– Таис замужем… – печально улыбнулся Загорянский, – Таис… и замужем. Как ты считаешь, у меня был бы шанс? Я много думал об этом… А кто муж?

– Принц Гогенлоэ-Ингельфинген, двоюродный племянник короля Вильгельма.

– Ну… – широко улыбнулся Сергей, отводя взгляд: – Ей только и принца – не меньше. Как она – довольна, счастлива?

– Ждет ребенка. У тебя не прошло… до сих пор? – за него говорил не досужий интерес. Действительно важно было узнать – возможно ли это в принципе.

– Так скоро? Нет, конечно… вспоминаю часто, стараюсь здесь… Молодые офицеры предоставили докладную записку Михаилу Петровичу с анализом надежности укреплений вокруг Севастополя, – резко перевел тему Загорянский.

– И как – Лазарев? – поинтересовался Константин.

– Уже недели три, как молчит, – смущенно улыбнулся Сергей, – не заинтересован? Как думаешь – что еще должно предпринять в эту сторону? Таис была уверена – опасность существует. А теперь уже и не только она одна, но дело в том… состояние парового флота Великобритании на сей день не позволяет подобные демарши. Отсюда и неверие. Опасность всегда оценивают по факту, а не прогнозам. Это ведь всего лишь они…

– Мечешься с этим, голова болит, совесть мучает? – поддел его Костя, – не ты один – Шкурятин нервную горячку схватил. Или что-то очень с ней схожее. А все вновь из-за того, что творится в голове Таис.

– Ты так улыбаешься, так смотришь сейчас, а ее имя произносишь… – не спрашивал, а утверждал Сергей.

– ... с благоговением – как и ты. Наши чувства не в состоянии ее оскорбить, но стоит уже начать забывать, не считаешь? Оставить в прошлом, – добавил чуть жестче.

– Понимаю. И пытаюсь. Со временем – обязательно… как иначе? – загрустил друг.

– А я к вам сюда не просто так – с назначением на адмиральскую должность.

– Вместо Лазарева? – насторожился Загорянский.

– Совместно с ним.

– Трудно… Михаил Петровича здесь любят. Примут тебя в штыки, Константин Николаевич, – цепко смотрел Загорянский на друга.

– Не начинай делать это первым – я с миром…

Глава 32

В жизни всегда есть место несправедливости. Иногда даже не предполагается выбора – причинить ее или остаться в пределах своего понимания правильности или неправильности.

По отношению к Лазареву назначение Константина военным губернатором Севастополя, как ни крути, было той самой черной несправедливостью.

К нынешней должности вице-адмирал шел со времени зачисления в кадетский корпус – с двенадцати лет. В том числе…

Совместно с Фаддеем Беллинсгаузеном участвовал в кругосветном путешествии, во время которого была открыта Антарктида. Участвовал в двух войнах. Командуя фрегатом «Крейсер» год патрулировал берега северо-западной Америки, охраняя русские территориальные воды от американских контрабандистов. Являясь командиром 74-пушечного «Азова», в Средиземной море участвовал в Наваринском сражении, потопив пять турецких кораблей. Потом – должность начальника штаба Черноморского флота, а за ней и «Главный командир Черноморского флота и портов, военный губернатор Николаева и Севастополя». В том же году он был произведён в вице-адмиралы.

Все это Константин знал.

Но, требуя для себя Севастополь, даже не вспомнил о нем. Не желая никому зла, думая о пользе дела… и о Таис.

Почему-то до этих пор все казалось правильным, но не сейчас – после слов Сергея и когда подходил к дому, где жил вице-адмирал. Еще раньше вначале Константин решил сделать частный визит, без официального представления на должность – в гражданской одежде и без письменного распоряжения на руках, о чем и предупредил хозяина заранее. Но...

Судя по каменному лицу и парадной форме, в которой встречал его Лазарев, о посягательстве на свою должность тот уже знал. Каким образом, не имело значения – вариантов масса, но жаль… Константин хотел договориться мирно, объяснить, что явился не отнять власть, а дать всю возможную помощь. Он прекрасно знал, что старики… а пятидесятивосьмилетний Лазарев таковым и был для двадцатилетнего юноши… старики мнительны и обидчивы, как дети. Так и выглядел сейчас Михаил Петрович – с угрюмым лицом, небольшого роста и тучный, при всех регалиях… Что противоречило в общем-то нормам этикета – ведь о частности визита предупрежден был заранее. «Напомадился» в пику обидчику и пренебрегая его желаниями?