Текст книги "Бухта командора"

Автор книги: Святослав Сахарнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)

БУХТА КОМАНДОРА

Я засиделся у Никанорова – сотрудника районной газеты «Алеутская звезда». Часы показывали полночь, в желтом небе за окном плавали розовые перья облаков.

Комната была завалена находками. Окатанные морем пестрые камни. Оленьи рога. На полках стояли бутылки. Прямоугольные и круглые, с затейливыми металлическими пробками, с литьем на выпуклых прозрачных боках, они были принесены течением от берегов Японии и Филиппин. Отражаясь в стеклянных бутылочных гранях, белела кость – длинная челюсть с пеньками выкрошенных зубов.

– Что это? – спросил я.

Хозяин снял ее с полки.

– Нижняя челюсть стеллеровой морской коровы, – с притворным равнодушием сказал он.

Воцарилось молчание.

«Во всем мире всего два-три скелета этого легендарного животного, а тут – рядом с бутылкой из-под джина…»

– Откуда она у вас?

– Нашел. У мыса Монати. Южнее бухты Командора.

Я бережно принял драгоценную реликвию. Промытая океанской водой и высушенная ветром, она еще сохраняла увесистость камня.

Мы поговорили о Беринге, имя его носил остров, и я ушел.

Несостоявшаяся ночь уже переходила в день. Алые краски вечера мешались с утренней зарей. На севере над вершинами плоских сопок, не поднимаясь, катилось солнце. Оно катилось, едва светя сквозь дымку тумана.

Я перебирал в памяти прочитанное когда-то.

«…Хриплый лай песцов доносился до холодной землянки, куда матросы положили больного командора. Землянкой служила яма, выкопанная в песке и прикрытая сверху куском паруса. Беринг лежал, до половины засыпанный песком.

Край паруса зашевелился, блеснули красные огоньки глаз. Песец отвел носом брезент, покосился воспаленным глазом на человека, соскользнул в яму. Зверь был облезл и худ, под грязным клочковатым мехом обозначились ребра. Он присел на задние лапы, обнюхал торчавшие из песка сапоги, покатал лапой рассыпанный голубой бисер – товар для мены с туземцами – и стал грызть голенища. Человек безразлично посмотрел на него и не пошевелился.

Когда вернулись люди и прогнали песца, Витус Беринг, командор и начальник экспедиции на пакетботе «Святой Петр», уже умер.

Могилу копали под крики – матросы волокли из воды на берег загарпуненное животное. Оно было странным: тело небольшого кита, тупая коровья морда, большие, как весла, грудные плавники, раздвоенный хвост. Из ран, нанесенных гарпунами, на песок сочилась кровь. Диковинная корова не издавала ни звука. В глазах ее было страдание.

Мясо коровы оказалось сочным и вкусным. В тот день для моряков, выброшенных штормом на необитаемый остров, отступила угроза голода. Когда экспедиция покидала остров, бесчисленные стада этих животных плавали у рифа, лениво пережевывая водоросли. Огромных морских зверей, которые, вероятно, могли бы стать первыми океанскими животными, одомашненными человеком, через двадцать лет после открытия острова истребили полностью…»

Я шел в маленькую бревенчатую гостиницу, начинался второй день моего пребывания на острове.

Лимон я купил в Якутске, когда самолет делал там остановку. В буфете было много народу. Встал в очередь за бутербродами, а когда очередь подошла, увидел на стойке в надбитой стеклянной вазе лимон.

– Один остался? – спросил я веселую краснощекую продавщицу.

– Один.

– Давайте его сюда… Это для Чугункова, – объяснил я и положил лимон в карман.

От Камчатки до острова Беринга шли на теплоходе. Судно было новенькое: все углы в каюте пахли краской, а пружины койки звенели. С нами шло много туристов. Они не спали, а бродили по коридорам, стучали огромными ботинками или собирались на палубе в кружок и пели под гитары.

Ночью я проснулся оттого, что пружины звенели особенно громко. Постель двигалась. Она наклонялась то назад, то вперед, и я то сползал с подушки, то снова влезал на нее. Радио повторяло:

– Пассажирам, идущим в Жупаново, высадки по условиям шторма не будет!

Вышел на палубу. Там было черным-черно и сильно качало. Внизу у борта, куда падал свет от иллюминатора, то и дело появлялась горбатая белая пена.

Пробегали взволнованные чем-то туристы.

– Говорят, все-таки высадят! – утешали они друг друга.

Когда рассвело, оказалось, что наш теплоход стоит неподвижно посреди залива.

С океана шли крутые зеленые волны.

От берега уже спешил буксир с низкой плоской баржей. Они остановились у нас под самым бортом. Волны с грохотом и скрипом набрасывали их на теплоход.

– Сходящим на берег собраться на корме! – объявило радио.

В такую погоду самое опасное – перейти на баржу: прыгнешь – да попадешь между бортами…

Прыгать никому не пришлось. На корме около мачты лежала сетка с дощатым поддоном, туристов завели в нее, заработала лебедка, канат поднял борта сетки.

– Прощайте, братцы! – туристы дурачились.

Сетка взмыла вверх, матросы вывели ее за борт, туристы повисли между небом и водой.

Матрос, который управлял лебедкой, поймал момент и ловко посадил сетку на палубу.

Люди, как раки, полезли из нее.

Мы пришли на Командоры на второй день. Лежал густой туман. Сперва между туманом и водой пробилась синяя полоска, потом стали видны белые зубчики – прибой на берегу, потом выскочил черный квадратик – причал, и наконец замелькали разноцветные пятнышки – дома. С берега пришел катер, забрал нас, пассажиров, описал вокруг теплохода прощальный круг и побежал к берегу.

Неторопливо стучит мотор, катер дрожит, покачивается, причал поднимается из воды. На причале – толпа. Приход теплохода тут – праздник.

– Где Чугунков? – крикнул я.

– Нету его!

На берегу объяснили:

– На лежбище твой Чугунков, вездеход завтра туда пойдет.

Поселок Никольское, две улицы: одна – старые, почерневшие от дождя и ветра дома, вторая – новые – розовые, зеленые, желтые. Так веселее.

Вспомнил про лимон, сунул руку в карман – исчез. Нашел я его в рюкзаке.

«Ишь куда спрятался!»

Шкурка лимона была пупырчатая, маслянистая. Палец сразу же запах солнцем, теплом, югом.

В вездеход мы взяли груз – ящики с консервами, муку в мешках. Машина сбежала с пригорка, перешла вброд речку, погромыхивая гусеницами, покатила по песчаному пляжу. На нем лежали разбитые суда, остовы, добела отмытые соленой водой, остатки японских шхун, сахалинских сейнеров, тайванских джонок – обломки катастроф, принесенные сюда великим течением Куросио от берегов Хонсю и Шикотана.

Когда пляж кончился, вездеход вскарабкался на сопку. Из-под гусениц полетел торф, железо врезалось в землю, из земли выступила вода – за нами побежали два ручейка.

На каждом ухабе ящики подпрыгивали.

Наконец тряхнуло так, что мы все чуть не вылетели из кузова.

– Ух ты!

Вездеход остановился, в кузов заглянул водитель.

– Приехали!

Машина стояла у подножия низкой зеленой сопки. Справа и слева высокая, в рост человека, трава. В ней два домика, похожие на железнодорожные вагончики. Над одним дымок.

Дверь в домике была без замка. Я толкнул ее – две кровати, железная печь, на плите подпрыгивает и плюется чайник. На кровати мальчишка.

– Чугунков?

– Юра.

– Значит, я к твоему отцу. Скоро придет?

– Он на лежбище, скоро, к ужину.

За дверью загромыхал, разворачиваясь, вездеход.

Мы вышли на крыльцо. Ящики и мешки уже были сгружены в траву, водитель высунулся из окошка, крикнул что-то, вездеход, разбрызгивая грязь, покатил по тундре.

– А вы свои вещи вносите, – сказал мальчишка. – Пока отца нет, можете на его кровати отдохнуть.

Из соседнего домика вышел высоченный парень в огромных с отворотами резиновых сапогах.

– Юра, – крикнул он, – это кто?

– К отцу.

– Разрешение есть?

– Есть. – Я понял, что это инспектор, и помахал в воздухе бумажкой. – Давайте я вам ящики помогу таскать.

Мы перетащили ящики под навес.

– Хлеба не привезли? – спросил Юра. – А то у нас черствый. Сейчас я уху варить буду.

Я прилег на кровать Чугункова и почему-то уснул. Проснулся оттого, что кто-то тихонько вытаскивал что-то из-под кровати.

Около меня сидел на корточках Юра и тащил резиновый сапог. Второй уже стоял посреди комнаты.

– Ты чего это?

– Рыбу ловить.

– Подожди.

Умыл лицо холодной водой из ведра, достал из рюкзака свои сапоги, спустились к морю.

Был отлив. Вода ушла, обнажилось дно – коричневые и зеленые водоросли. Среди них светились коричневые и зеленые лужи.

Юра пошарил в траве, достал припрятанный деревянный ящик и зашагал с ним. Я брел следом.

В лужах сидели колючие ежи и красные морские звезды. Ежи шевелили иглами, а звезды, когда их переворачивали, начинали медленно, как береста на огне, изгибаться.

Юра вышел на середину большой лужи, посмотрел в воду, поднял ногу и быстро наступил сапогом. Сунул под сапог руку и вытащил большую шишковатую камбалу. Сделал шаг и достал вторую.

«Ну и рыбалка!»

Набрав ящик рыбы, мы пошли домой.

У домика у двери стояло ружье.

В комнате гудела печь, а на кровати сидел Чугунков, без сапог, в толстых шерстяных носках.

– Привет!

– Привет.

– Как дела?

– Да вот котиков метили. Ну, как мой Юра?

– Молодец! Я его таким и представлял. Мы тут с ним камбал ногами ловили.

– Юра, на ручей за водой… Надолго?

– Как получится. Я ведь, между прочим, как писал, магнитофон привез. Запишем котиков?

– Попробуем.

Чугунков улыбнулся и вдруг заревел зверем. Потом залаял, заблеял тонко-тонко.

Это было очень смешно: сидит на кровати взрослый большой человек в носках и кричит по-звериному на разные голоса. Но я не смеялся, а, наклонив голову набок, серьезно слушал. Потом достал из чемодана магнитофон, и мы стали его проверять. Работал он хорошо.

– Ну так что, пока ухи нет, может, сходим на лежбище? – спросил я.

– Ты же там целый день был. Посиди.

– И то верно. Сходи-ка с Володей-инспектором. Ему все равно туда надо – обход.

Дул встречный сырой ветер. Он приносил слабый шум – блеяние, будто впереди кричат овцы, и запах хлева.

Тропинка карабкалась вверх, через густую траву, на сопку.

Володя шел молча и нельзя было понять: то ли он недоволен моим приездом – еще один человек в заповедном месте, – то ли вообще не любит разговоров.

– Ветер-то с моря! – сказал он, и я опять не понял: хорошо это или плохо?

Последние шаги, мы на перевале, и сразу же в глаза яркий блеск – вспыхнул на солнце океан – и рёв, рёв!

Вот оно какое, лежбище. Внизу под нами два моря: одно настоящее, серое, стальное – вода, волны; другое – живое, звери, тысячи звериных тел на сером песчаном пляже. Котики: громадины самцы-секачи, хрупкие, тонкие самочки, совсем маленькие, россыпью, как семечки, – котята.

Среди коричневых, черных зверей вспыхивают тут и там белые искры – перелетают с места на место чайки.

Огромный, чужой, непонятный мир!

Целый час я пролежал в траве, присматриваясь, прислушиваясь. Наконец Володя показал рукой – надо уходить, пора!

– Ветер меняется! – шепотом сказал он. – Учуют, шарахнутся, подавят черненьких. Пошли!

– Каких черненьких?

– Малышей.

– А-а…

Осторожно, стараясь не шуметь, мы поползли назад.

Уха была готова. Когда закипел чайник, я полез в рюкзак и достал лимон.

– О-о! – обрадовался Чугунков.

Он пил вприкуску. Долго дул в чашку, отгонял зеленую дольку, клал на язык белый сахарный кубик и, причмокивая, тянул коричневую кисловатую жидкость.

– Завтра чистим пляж, – сказал он. – Так что с магнитофоном придется потерпеть.

– Мне не к спеху. Ты на острове уже какой год?

– Десятый. С мая по октябрь, как штык. Хорошо Юрка подрос – вдвоем веселее. Лимон что, один?

– Один.

– Жаль… Юрка, понюхай, чем пахнет?

– Лимоном.

– Балда. Теплым морем пахнет. Солнышком.

Когда мы с Юркой утром пришли на лайду, прилив уже начался, вода закрыла верхушки камней. Все котики – они любили сидеть и на камнях – перебрались на берег.

Из-за сопки послышалось урчание мотора.

Над высокой голубой травой показалась кабина автомобиля. Пляж встревожился. Беспокойно завозились, заворчали самцы. Чайки поднялись в воздух. Самки начали беспокойно принюхиваться. Одни только черненькие продолжали дремать. Автомобиль выкатился на лайду. В кузове сидели трое рабочих. Пробуксовывая колесами, автомобиль подъехал к воде. Рабочие соскочили и побрели, на ходу подбирая вилами мусор и падаль, швыряя их в кузов.

Я был поражен. Я думал – начнется паника. Произойдет то, о чем говорил Володя: животные, сметая все на пути, лавиной кинутся к воде, будут раздавлены черненькие… Но котики скоро перестали волноваться. Только самочки, гоня перед собой малышей, отползли в сторону.

К автомобилю, видно, здесь привыкли. Рабочие, подобрав мусор, перешли на новое место.

Мы сидели с Юрой на сопке. Внизу под нами следом за машиной шел Чугунков. У него в руке была записная книжка. Он подходил к котикам и что-то записывал. Он смотрел на них, как врач смотрит на больных.

Вот он стоит, широко расставив ноги и сбив на затылок кепку. В резиновых сапогах отражается затянутое серыми тучами небо.

Кирюха появился в нашем домике неожиданно. Скрипнула дверь, на пороге выросла высокая мужская фигура. Человек был в кожаном потертом пальто, на голове полосатая спортивная шапочка. Черная густая борода.

– А, пришел? – недовольно сказал Чугунков. – По делу или так? Ночевать негде, видишь, гость.

– По делу, Дмитрий Иванович, – сказал Кирюха и продолжал стоять в дверях.

– Ну, раз по делу…

Мы сидели у плиты, весело потрескивал мелко наколотый Юрой, выброшенный морем, высушенный на ветру плавник.

Кирюха снял пальто, уложил его на кровать, стянул с головы шапочку, подтащил к плите перевернутый ящик, сел. Было видно – он побаивается Чугункова. Тот спросил:

– Так что у тебя за дело?

– Турист один приехал. Спрашивает: можно к вам на лежбище? Денька два пожить.

– Ох и прохиндей же ты! – сказал Чугунков. – Нельзя, так и скажи своему туристу – нельзя! Ведь знаешь сам.

Кирюха уныло кивнул.

– А зачем он приехал? Небось опять ты заманил, Что, не так?

Ответа не последовало.

– Переписывались?

Кирюха неопределенно пожал плечами.

– Что ты наобещал ему? Песцовую шкуру? Камни?

– Дмитрий Иванович! – взмолился Кирюха. – Ну за что вы так со мной? Ну написал. Он вовсе не к вам едет. Лежбище – как же так: был на Командорах и не видел?.. Так можно, я приведу?

– Сперва расскажи. Кто он?

– Химик, из Новосибирска. Хобби у него – наскальные рисунки.

– И что ты ему наобещал?

– Вот вы не верите, а я пещеру открыл.

Голос Кирюхи задрожал от обиды.

– За Островным. Там непропуск, а сверху если перейти – дыра. В скале, от воды ее не видать, она вбок идет.

– Ну?

– Нашел.

– Никого я с тобой на лежбище не пущу.

Кирюха понял, надо рассказывать.

– В прошлом году. Спускаюсь, ветер был – с ног валит. Сошел на карниз, думал яйца поискать, там ар много летало. Прошел шагов пять, гляжу – дыра. Я туда. На четвереньках вполз. Темно. Глаза привыкли, повернулся – чуть не закричал. Гад буду – прямо передо мной человек сидит. Лицо волосами закрыто. Волосы спутанные. Сидит в байдарке, рядом копье.

– Дядя Кирилл, а байдарка откуда? Вы же сказали, это на скале, – не выдержал Юра.

– Откуда я знаю. Рассказываю, что видел. Откуда, откуда…

– Так, так. – Чугунков к рассказу отнесся, к моему удивлению, очень спокойно. – Значит, одет. Во что?

– Камлейка из сивучих кишок. Байдара шкурами обита. В горловину посажен, и горловина ремнями затянута. Сидит как по морю плывет. Страх.

– Ладно, пора спать, – сказал Чугунков. Я даже удивился, как он это равнодушно сказал. – Давайте дым выгоним.

Он распахнул дверь, в вагончике сразу стало холодно.

Набросив на плечи куртки, мы вышли на воздух.

– Горазд он врать, – сказал Чугунков. – Все из книг. Это он про алеутские захоронения рассказывал. У нас таких нет… Ты завтра что собираешься делать? Я в Никольское уйду, вернусь с вездеходом.

– А я поброжу по берегу.

В темноте вспыхнула красная точка – в стороне, сидя на бревнах, курил Кирюха. В слабом звездном свете было видно – сидит, вытянув ноги, блаженно откинувшись. Красный огонек отсвечивает на щеках.

– Утром чтобы на берег сходил, плавника набрал, слышишь? – строго сказал ему Чугунков.

Утром, уходя, он предупредил меня:

– Не давать ему ничего, что бы ни просил. Ни денег, ни консервов, ни сигарет. Закурить – штучку, и все. Он теперь к тебе клинья подбивать станет.

И уехал.

Сразу же после его отъезда Кирюха повел себя как-то странно: присматривался, кружил вокруг меня и наконец не выдержал.

Был полдень, отлив, лайда обнажилась. В плоских черных лужах копошились грязные крабы. Мы сидели на берегу и ждали, когда Юра раскочегарит печку.

– Вы на Буян не ездили? – гася нетерпеливый блеск в глазах, спросил Кирюха.

– Нет.

Он полез в карман куртки и вытащил горсть мусора. В крошках табака и хлеба засияли обкатанные морем красные и зеленые полупрозрачные камешки.

– Меня это не волнует.

– Зря. А некоторые люди из Петропавловска специально прилетают поискать.

Он спрятал камни.

– А такое?

Из другого кармана он вытащил желтый полированный клык.

– Сивуч. С Монати. Там вообще костей много.

– Как ты туда попал?

– Добрался.

– И что там за кости?

– Китов. Сивучей. Морских коров.

– Ну, это уж ты загнул… За костями морских коров охотились двести лет, собрали всё, что могли.

– Значит, не всё.

Мы смотрели друг другу в глаза. Взгляд Кирюхи был чист и спокоен. Он что-то знал.

– К чему этот разговор?

– Да так…

На крыльцо вышел Юра.

– Чай готов!..

Вечером мы лежали в спальных мешках, Юра задержался – играл с инспектором в шахматы. Я не выдержал:

– Так зачем этот разговор был – утром, про кости? При чем тут Монати? Туда ведь не добраться.

– А если не Монати?

– А что?

– Это у кого какой интерес…

– Что ты темнишь? Что ты знаешь? У тебя что-нибудь есть?

Кирюха приподнялся на локте:

– Место есть. Я по берегу шел от Никольского к Тонкому мысу, гляжу – лежат. Я их тогда не тронул. Песком засыпал и ушел. Испугался. А скоро пойду.

Он вылез из мешка, сунул руку в нагрудный карман пальто, вытащил оттуда сложенную вчетверо страничку:

– Вот…

При тусклом свете электрического фонарика я рассмотрел вырезанную из какого-то журнала фотографию чучела стеллеровой коровы. Рядом был тщательно нарисован весь скелет.

– Я по нему проверял – точно они! – прошептал Кирюха.

– Слушай, Кирилл, – я старался говорить как можно мягче, – давай пока этот разговор отложим. Вернусь в Никольское – поговорим. Идет?

Он кивнул, бережно сложил листок, спрятал, кряхтя забрался в мешок, долго ворочался.

Лежа на спине, я смотрел в потолок. Сердце тревожно билось. Меня коснулось предчувствие тайны.

Мы записывали голоса котов.

Чугунков с магнитофоном оставался на сопке, а я ползал по пляжу. За мной, как змея, тянулся черный резиновый шнур.

Я старался не спугнуть зверей.

Встревожилась ближайшая ко мне самочка. Она привстала, подняла острую рыжую мордочку, зашевелила усами. Оторвали от песка головы ее соседки, завозился огромный секач. И вдруг весь гарем, как по команде, двинулся к воде.

Зашевелились звери, закачались, заныряли усатые черные головы, пляж начал приходить в движение.

Резиновый шнур натянулся, рывком остановил меня. Из травы Чугунков делал свирепо знаки: назад!

Чтобы дать зверям время успокоиться, мы ушли. Теперь Чугунков решил записывать сам: сходил в домик, принес бамбуковое удилище, привязал на конец его микрофон, поплевал на ладонь, повертел в воздухе – поймал ветер, – прикинул, где выходить из травы.

Я около магнитофона. Под локтями трава. Перед носом – петлей, с бобины на бобину, коричневая лента.

Что там делает Чугунков?

Ползет, не поднимая головы. Когда до ближайшего зверя – светло-коричневой самочки – осталось шагов шесть, остановился, долго лежал. Котики, встревоженные приближением непонятного темного пятна, понюхали воздух, успокоились. Ветер был от них. Чугунков, не поднимаясь, подвинул палку с микрофоном к самому зверю, я нажал клавишу – закрутились бобины…

Потом Чугунков пополз к воде, где стайкой лежали черненькие. Этим он совал микрофон прямо в мордочки. Котята отворачивались, отступали, одного заинтересовала блестящая белая штука на палке, он подковылял к ней, ткнулся носом, попробовал на зуб…

Последним записывали большого секача. Тот уже покинул свой гарем и лежал в стороне от стада.

Это было далеко от меня. Чугунков подполз к зверю со спины, положил микрофон рядом с ним, великан не обратил внимания. Он, видимо, молчал, потому что Чугунков вдруг привстал. Секач уставился на него. Человек и зверь смотрели друг другу в глаза, потом кот качнулся и, тяжело перебрасывая с места на место ласты, стал отступать. Короткий рев – одинокий, низкий, недовольный – пронесся над берегом…

Вечером в домике мы слушали записи. Сперва шелестела, перематываясь с бобины на бобину, лента. Потом послышался плеск волн и беспокойное мычание – шумело лежбище, затем кто-то задышал, захрюкал – сонно, лениво. Самочка! Опять молчание… Жалобно заблеяли малыши. Заскрипело – котенок куснул микрофон… Наконец из шелеста волн и шуршания песка возник, перекрывая их, заполнил весь домик могучий рев потревоженного самца.

– Ну вот и получилось! – весело сказал Чугунков. – Не зря ползали.

Растопили печь. Юра поставил воду. Жаль лимона нет: за окошком тундра, низкое серое небо, вот-вот пойдет дождь, а на столе у нас лежал бы опять круглый, желтый, как маленькое солнце, лимон! Лежал и пах далеким ласковым морем.

В ожидании чая Чугунков с громом выметал за порог пустые банки. Из угла он вытащил изогнутую желтую кость, хотел выбросить ее, передумал, положил на окно.

Передо мной была точно такая же кость, как у Никанорова.

– Слушай, откуда она? – спросил я.

Чугунков возился уже с замком.

– Черт, не входит язычок!

– Я спрашиваю, что это за кость. Ведь это челюсть стеллеровой коровы. Я видел точно такую в поселке.

У Чугункова во рту были шурупы. Он держал их губами и крутил отверткой, опуская планку замка.

– Ых ут олно… – промычал он и вытащил шурупы изо рта. – Я говорю: их тут полно, в каждом доме. Каждому приятно думать, что ему повезло и он нашел кость стеллеровой коровы. На самом деле – это кость северного оленя. Когда-то на остров завезли оленей, было большое стадо… Можешь взять, будешь показывать друзьям…

– Ты злой человек. Значит, в каждом доме? А я было поверил…

– Связался я с этим замком… То ли дело было раньше: людей мало, никаких туристов. Жили без замков… Теперь только зимой хорошо.

И он рассказал, что за роскошь – одному на острове.

Как-то остался он тут до декабря. Зима была недружная: снег то шел, то таял. В вагончике сыро, пляж голый, котики уплыли, остался только один самец. Здоровенный секач! Лежит на песке – отощавший, ни жира, ни мышц. Что он так задержался? Все котики уже давно в теплых краях, а этот – словно жалко ему уплывать! – то спустится в воду, то вылезет обратно на берег…

– Прихожу я как-то утром, – сказал Чугунков, – а его нет, уплыл. И снег в этот день такой пошел! Все занесло. И мороз ударил…

На следующий год Чугунков приехал на остров очень рано – только лед сошел. Стоит на лайде, смотрит в бинокль. Вдруг видит – черная голова! Плывет какой-то зверь, отфыркивается. А это котик, доплыл, шумно вздохнул, вылез на берег и в самой середине пляжа самое лучшее место занял. Как застолбил! Для себя и для своей будущей семьи.

Лежит. Такой красавец, такой здоровяк! Откормился за зиму в теплых морях.

– Тут я и подумал: «Уж не ты ли это, мой друг, первым вернулся? Видно, крепко тебя назад тянуло…»

Так они вдвоем на берегу и просидели до вечера. Сидят и на море смотрят – кто приплывет вторым?

Пришел конец моему пребыванию у Чугункова. Надо было еще попасть на островок Арий Камень, где все лето жила Михтарьянц – второй человек, ради которого я приехал на Командоры.

– В поселке говорили, ее скоро оттуда снимать будут, успеешь? – спросил Чугунков.

Я решил возвращаться в селение сегодня же один по берегу.

Кирюха дня три как ушел. На прощание он отвел меня в сторону и, понизив голос, сказал:

– Жду! – Крепко пожал руку.

Мы были похожи на заговорщиков. Чугунков посмотрел на нас, покрутил головой, усмехнулся.

Я положил в рюкзак пачку пресных галет, привязал спальный мешок, взял фотоаппарат, вышел из домика и, перевалив через сопку, побрел по тропе вдоль берега.

Шел, стараясь не пугать животных, прижимаясь к крутому зеленому боку горы.

На лайде – гаремы, котиковые семьи: в середине – секач, колечком вокруг него самочки, сбоку – черной стайкой – малыши.

На песке, в воде, на камнях – туши гостей котикового пляжа – сивучей.

Я шел медленно, то и дело останавливаясь, присматриваясь, стараясь ничего не пропустить.

Вот два молодых самца стоят друг против друга, расставили ласты, вертят шеями:

– Хр-р-р! Хр-рр-р!

Должно быть, не поделили место. Один изловчился, цапнул зубами противника. По золотистой шкуре клюквенными брызгами кровь.

Раненый обидчика за лоб. Теперь у обоих шкуры в крови. Не выдержал тот, что поменьше: повернул – и прочь. Бежит, выбрасывает вперед ласты, подтаскивает зад. Песок – в стороны!

Бежал, бежал – на пути великан-сивуч. Котик с разбегу под него. Повернулся между ластами-бревнами и замер: «Куда это меня занесло?»

А сивуч даже не заметил. Спросонок хрюкнул, накрыл ластом беглеца. Торчит теперь из-под сивуча одна котикова голова.

Подбежал и второй. «Стоп! Куда делся обидчик?» Понюхал – где-то здесь! Присмотрелся: «Ах, вот он где!»

Рычит котик, грозит, а подойти боится. Страшно: сивуч – такая громадина! Клыки что ножи.

Порычал, порычал и побрел прочь.

Я лежу в траве, перекручиваю пленку в фотоаппарате. Интересно, чем кончится?

Дремал сивуч, дремал, чувствует, поворачиваться неловко – возится что-то между ластами. Сонную морду опустил, котика за загривок зубами взял, не глядя, башкой мотнул. Полетел вверх тормашками двухметровый кот. Плюх в воду! А сивуч, глаз не открывая, снова голову опустил.

Тепло, хорошо на лайде.

Шел я шел, около кучки черненьких снова залег в траву. Чем занимаются малыши?

А у этих дела важнее важного: пришло время учиться плавать. Бродят у воды, мордочками вертят, то на океан посмотрят, то на песок. Страшно в воду идти… а внутри что-то так и толкает, так и толкает! Жмутся черненькие к воде, отскакивают: волна на песок набежит – того и гляди окатит!

Один черненький зазевался. Выкатила на берег волна, накрыла его, назад с собой поволокла. Очутился малыш в воде. Барахтается, ластами, как птица крыльями, трепещет. Не удержала его вода – скрылся с головой. Вынырнул – воздуху глотнул, задними ластами на манер хвоста шевельнул и… поплыл.

Плывет к берегу, торопится, головенкой вертит, успеет ли до следующей волны?

Успел.

Между коричневыми телами котиков там и сям чайки. Бродят между тюленей, выклевывают червяков, подбирают гниль, всякую всячину.

Заметила одна чайка: надо мной трава шевелится. Взлетела – и ко мне. Крылья растопырила, повисла в воздухе.

Кричит без умолку.

За ней – вторая. Вопят истошными голосами, пикируют на меня, вот-вот клюнут.

Забеспокоились и котики: кто спал – глаза открыл, кто бодрствовал – нос кверху поднял, принюхиваются, озираются. Кое-кто на всякий случай к воде поближе переполз.

Я рюкзак за спину и через траву, пригибаясь, на сопку – подальше от зверей, от тревоги.

Шел я поверху и снова увидел внизу среди огромных, упавших на лайду валунов желтые тела.

«Дай-ка подкрадусь к ним поближе!»

Подумал и начал спускаться.

Склон кончился. Трава уже выше головы. Под ногами песок. Вдруг прямо перед моим носом из травы – серая круглая громадина – валун. Подобрался я к нему, спрятался, стал потихоньку спину разгибать. Поднял голову и… очутился лицом к лицу с огромным сивучем. Стоим мы с ним по обе стороны камня и смотрим друг на друга.

Сивуч то и дело поводил шеей, и от этого у него под шкурой переливался жир. Видел он плохо, но чуял опасность, принюхивался и старался понять: откуда этот незнакомый тревожный запах?

А я стоял не шевелясь. Зверь смотрел на меня мутными глазами, недоумевая: камень я или что-то живое?

Не выдержав, я моргнул. Сивуч заметил это и, издав хриплый рев, круто повалился на бок. Качнулся и задрожал желтый бок, вылетел из-под ластов песок. Раскачиваясь из стороны в сторону, зверь вскачь помчался к воде. По пути врезался в груду других сивучей. Те, как по команде, вскочили и, тревожно трубя, обрушились в воду. Пенная волна выхлестнула на берег!

То ныряя, то показываясь, великаны поплыли прочь.

Стало смеркаться – надо было искать место для ночлега.

В одном месте над лайдой нависала скала. На плоскую ее вершину ветер нанес земли, на земле выросла трава. К скале то и дело с криками подлетали маленькие черные птицы с красными широкими носами – топорики.

Я положил под скалой рюкзак, достал спальный мешок, забрался в него с головой и долго лежал согреваясь. Ветер дул не переставая, острые песчинки, пролетая, царапали мешок.

Потом я заснул и даже не слышал, как ночью шел дождь.

Проснулся рано, стряхнул с мешка воду, подумал: «В вагончике-то тепло!» Сразу захотелось назад, к Чугункову, к Юре, к чайнику, весело поющему на плите.

Нельзя, надо идти.

Обратно шел быстро. Перевалив через скалу-непропуск, снова вышел на пляж.

В стороне от воды в неглубокой воронке лежал котик. Шкура на боку облезла, рой мух. Котик лежал прямо на пути, и я решил не сворачивать.

Зверь забеспокоился только тогда, когда я оказался совсем рядом. Ветер относил мой запах в сторону, и поэтому котик не понял, кто приближается. Он вытянул навстречу мне узкую, с повисшими усами морду и глухо рявкнул. Потом завозился, пытаясь выбраться из воронки. Слепые глаза тщетно старались разглядеть – кто перед ним? Мне стало жалко его, и я остановился. Моя неподвижность обманула животное. Котик, шумно вздохнув, улегся снова.

Прошумели крылья. На песок села чайка. Она покосилась на меня красным нахальным глазом, соскочила в воронку и, сунув клюв под зверя, вырвала из живота его клок шерсти. Поклевав, птица лениво взмахнула крыльями и полетела прочь.

Я сделал осторожно шаг назад. Котик вздрогнул во сне. «Это его последнее лето», – подумалось мне.

В селении меня ждали плохие новости: катера на Арий Камень не собирались.

Приходил Кирюха. Он садился на стуле в углу, мял в руках полосатую шапочку и, пряча глаза, говорил:

– И сегодня никак. Завтра пойдем…

Мне не давали покоя вопросы: кто он? Как попал на остров?

– Кирилл, ты давно здесь, на Беринге?

– Второй год.

– Где работаешь?

– На звероферме. Плотником.

– Родом-то откуда?

Я расспрашивал, словно клещами вытягивал. Он рассказал.

Родился в Донбассе. Шахтерские поселки стоят там густо, один кончается начинается другой, садики лепятся забор к забору, курятники и гаражи лезут друг на друга. По вечерам на скамеечки у калиток рассаживаются, как на смотрины, старухи.

– А какая была тут степь… – вздыхали они. – Выйдешь, бывало, медом пахнет. Суслики пересвистываются. А теперь?..

Прямо над домом, загораживая солнце, нависала рыжая остроконечная вершина террикона. Когда со стороны Донца дул ветер, красная пыль тонким слоем покрывала подоконник, стол, чашки на столе.