Текст книги "Крест"

Автор книги: Светлана Прокопчик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)

Эрик не питал к Фриде никаких чувств. Ни ненависти, ни симпатии. Так было и раньше. Его не привлекали девушки этого типа, он любил рыжих. Пожалуй, только тело… Эрик не обманывался: он молод, испытывает вожделение почти ко всем женщинам. Он не пылал от любви и легко смирился с тем фактом, что Фрида уже познала утехи ложа.

Наверное, поначалу ему хотелось, чтобы она ушла и прекратился наконец вой у него над головой. Поэтому он сказал то, что девушка хотела услышать. Но на следующий день Фрида приехала снова, сидела рядом, щебетала приятным голоском, уверяла, что прекрасней него нет мужчины на свете, и что самое большое счастье для нее – видеть, как он выздоравливает. Эрик смотрел на нее и думал: она грешна перед ним, а оттого всю жизнь будет дорожить его прощением. Теперь-то уж она станет хранить верность пуще жизни.

Кроме того, Эрику было одиноко. Он никогда и никому не говорил этого. Впервые пустота коснулась холодным крылом в раннем детстве, когда осознал внезапно, что Верея, молочная сестра, любит его – но и побаивается. Его никто не понимал. Ни отец, всегда сдержанный и будто чувствующий свою вину перед сыном, ни учителя. С одной стороны от Эрика стояли люди, обыкновенные, далекие от того призрачного мира магии, в котором он жил. С другой – бог и демоны, Инлах и Сартип с братьями, которые, принадлежа миру магического полностью, не могли понять стремлений и переживаний смертного. Все они просто ждали, когда Эрик вырастет и исполнит свое предназначение. А Эрик хотел жить и как человек, и как маг.

А потом ему встретилась Ядвига. Первая женщина, первая настоящая любовь. И первое его горе. Эрик усмотрел связь между своей изменой и гибелью Ядвиги. Если б он тогда не принялся увиваться за Изабелью… Или хотя бы сначала обвенчался с Ядвигой, а потом поехал в Хойру…

Сейчас перед ним на коленях стояла Фрида. С которой он почти помолвлен, хотя судьба этого брака так и осталась нерешенной. И Эрик думал: что, если он сейчас откажется, и она тоже погибнет? Он не любил Фриду, и не ждал, что полюбит в будущем, но начал привыкать к ее присутствию. И ему нравилось верить, что хоть кто-то разделит его одиночество. Фрида романтична, она не станет упрекать его за то, что Эрик следует своему пути – в конце которого его ждет гибель. В ее глазах он не будет сумасшедшим, готовящимся к верной смерти, нет – она сочтет мужа героем. И пусть даже ей никогда не понять, что такое настоящая любовь, – чтить его и уважать она сумеет. Немного, но ведь у него нет и того.

Эрик простил Фриду.

***

Оттар целыми днями лежал в своей комнате на втором этаже убогого особняка на улице Кожевников и глядел в потолок. Нога уцелела, кость была задета вскользь, но рана загноилась и причиняла ему ужасную боль. Оттар терпел.

Три раза в день заходила мать. Приносила еду, меняла свечи и ночную вазу. На сына не смотрела, молчала. Отец поднялся один раз, посидел рядом, тяжело вздыхая, ничего не сказал. Карл поначалу заглядывал часто, но потом ему, видимо, расписали поединок – и братишка забыл про Оттара.

Самым честным и благородным человеком оказался Эйнар Силард. Он пришел через два дня, в сопровождении незнакомца, которого представил врачом. Сквозь зубы процедил, что ему противны все поступки Оттара. Эйнар жалел, что именно он посвящал Оттара в рыцари. Но притом он не мог повести себя бесчеловечно.

– Пусть тебя Господь судит, – холодно произнес, как проклял, Эйнар.

Господь… Наверное, именно с этих слов что-то повернулось в сгнившей так быстро душе Оттара. Он сам не знал, что именно. Только понял, что мир этот устроен совсем иначе.

И на следующий день к нему явился Гран. Оттар будто впервые увидал его. И что же он видел? Болезненного вида молодого человека с пустыми глазами, с губами сластолюбца, наглеца и хама. Откуда-то Оттар знал и то, что Гран – законченный трус. Даже оммаж побоялся дать кому повыше Буцгаля, потому что от этого демона проще отвертеться, чем от других. И магией он занимался как трус: тайно, глубокой ночью, добывая нужные вещества для магических составов чужими руками. Настоящий маг все делает сам. А душу он продал за умение играть в карты: в деньгах нуждался. Он ведь был сыном разорившегося помещика без титула. Оттого и завел в доме порядок, что никто не называет другому свою фамилию: боялся, что окажется самым незнатным. Выиграл в карты состояние, купил роскошный дом, а его родители и две сестры жили в нищете. Гран вычеркнул их из своей жизни, они компрометировали его бедностью.

Да и деньги ему нужны были только чтоб пыль в глаза пустить. Ни на что другое его воображения не хватало. Мог бы, служа Устаану, снарядить крепкую банду – но Гран, когда начались мятежи дьяволопоклонников, ушел в подполье. Он боялся. Он боялся всего. И все старался сделать чужими руками.

– Ты мерзавец, – шипел он, сидя у постели Оттара. Говорил очень тихо, чтобы не услышали домочадцы. – Ты должен был его убить! А теперь он выздоравливает!

– Взял бы да и сам дорезал, – равнодушно бросил Оттар.

Гран опешил и позеленел:

– Я?! Да ты рехнулся! Это ты клялся его убить, причем тут я?!

– Разве это не общее дело?

– Общее дело – глупые слова для тех, кто кланяется рабу, – скривился Гран.

И тут Оттар не выдержал:

– Гран, а почему ты никогда не называешь его имени, а? Ну что тебе стоит взять и сказать – Хиросу. А? Я тебе скажу, почему. Потому что Хирос победит. Он не может не победить. Устаан обречен, потому что ему служат мерзкие трусы вроде тебя, которые считают, что подвиги должен совершать кто-то другой. Ты и сам знаешь, что Хирос победит. И потому ты поступаешь так, чтоб тебя нельзя было притянуть к ответу. Ты всегда можешь сказать, что не предавал Хироса, правда? Ты проклинал какого-то раба. А Хирос ведь в рабстве никогда не был. Его только казнили такой же смертью, какой казнят рабов, воров и мятежников. И ты скажешь: в магию, дескать, никогда не верил, а оттого играл в нее смело – разве может быть вред от того, чего не существует? А Хироса ты не порочил. Надеешься, что в ад низвернутся твои приятели, которых ты ловко заставил служить Тьме, а сам вроде как сверху останешься. Но я скажу тебе, Гран: магия существует. И Хироса ты предал. Там, – он глазами показал на потолок, – видят не только слова, но и мысли. А теперь уходи и не приходи больше.

Гран, красный и злой, встал. На пороге громко объявил:

– Твоя Фрида, между прочим, вернулась к князю. Так что не надейся, что ее папенька в ноги тебе кинется. Ты так и останешься нищим.

– А ты скоро умрешь, – бросил Оттар. Бросил просто так, без задней мысли.

Оттар не обиделся, что его планы выгодно жениться пошли прахом. Ему даже полегчало от мысли, что не придется жить с Фридой. Так и сказал на следующий день отцу Франциску.

Менее всего он ждал, что его навестит епископ, но вот ему, единственному, обрадовался. Отец Франциск поведал новости. Сказал, что Эрик поправляется, хотя и медленно. Фриду он действительно простил, и сейчас семейство Микардов собиралось в Найнор, чтоб провести там зиму. Наверное, Фрида так и останется там на всю жизнь – хозяйкой замка и княгиней. Сам же Эрик, не оправившийся от ранения, хотел добраться до Нортиннаута. Оттар мысленно пожелал ему найти там кого получше Фриды.

А потом они просто сидели и молчали. Тишину нарушил отец Франциск:

– Оттар, – негромко позвал он, – ты хоть знаешь, кого пытался убить?

Оттар отвернулся к стене, сглотнул слюну, ставшую вдруг вязкой и горькой. Вспомнил секундное видение, озарившее его там, на утоптанной площадке в Дурканском парке. Кивнул, через силу сказал:

– Потому и не смог его добить.

– И кто тебе это сказал? – осторожно спросил отец Франциск.

– Никто. Я сам догадался. У меня тогда видение было… Помните, я уснул в галерее? Я тогда видел портрет… И Альтара Тарнисского видел. – Подумал, сказал: – Я и наяву Альтара видел. Там, в парке. Он Эрику свой палаш отдал. Наверное, специально, чтоб ему помочь, из могилы поднялся. Я не удивляюсь. Если люди из ада приходят к живым, то почему не могут заглянуть к нам люди из рая? Им же солнечный свет не страшен, в отличие от жителей преисподней. Могут выдавать себя за обычных людей, вот как Альтар. Даже если кто-то видел его портрет, решит: дальний потомок, ну, похож, ничего особенного. Я уж даже забыл, кем он тогда представился… Но это был Альтар, я точно знаю.

– Оттар, мужчина, которого ты видел, – вовсе не призрак, – скрывая непрошеную усмешку, сказал отец Франциск. – Он живой человек. Его зовут Иоган Ладенгир, он очень близкий друг Эрика. А что сходство… Надо ли тебе знать, откуда оно взялось?

– Не надо, – согласился Оттар. – Я не достоин доверия. Да и мало ли, вы меня в тайну посвятите, а через меня ее Устаан выведает. Не надо, не говорите мне ничего.

– Ты не смог убить Эрика – почему? Не захотел посягать на высшее, или..?

– Или. Я испугался. – Оттар повернулся лицом к священнику: – Как вы догадались, что я… на другой стороне?

Епископ неожиданно рассмеялся:

– Ну, Оттар! Я же священник, а не колдун!

И опять наступила тягостная тишина. И снова первым заговорил епископ:

– Оттар, – произнес он очень мягко, – я не для того пришел, чтобы сообщить тебе новости. И не для того, чтобы уточнить, на какой ты стороне. Это неважно, поверь. Я хочу, чтобы ты подумал об одной вещи. Тебе говорили, что Хирос принял рабскую смерть, что он оказался слабым, что он струсил.

Оттар судорожно кивнул. Епископ продолжал так же ласково и участливо:

– Но подумай сам: несмотря на это, миллионы сильных людей ежедневно каются ему в своих грехах. Они, гордые и смелые, просят у него прощения. У него, такого слабого. Оттар, ты никогда не задумывался, что слабость не может быть предметом поклонения? Что сильный не станет просить прощения у слабого?

– Станет, – еле выдавил Оттар. – Если у сильного есть совесть, если у него есть честь, и он не может обижать слабого.

– И что слабый сделает, увидев сильного перед собой на коленях? Будет ли он так великодушен, чтобы простить?

– Растопчет, – скривился Оттар. – У слабого нет великодушия, иначе он не слабый.

– Вот ты сам все и сказал. Подумай: Хирос нам прощает все. Буквально все. Хирос простил даже Устаана, который его убил. Так ли он слаб, Оттар? Или все-таки он настолько силен, что все наши грехи для него – пустяк? Может, он слишком великодушен? Настолько, что мы вечно перед ним – слабые, и нам никогда не стать даже вполовину такими сильными, как он? Оттар, он умер, чтобы обозленный Устаан не сокрушил мир, который Хирос любил. Может ли слабак умереть за то, чтобы его любимые продолжали жить?

– Он не простил Устаана, – еле скрипнул Оттар, у которого слезы застряли в горле. – Он будет с ним драться, когда вернется.

Епископ выждал несколько мгновений. А потом голос его прозвучал так тихо, что Оттар запросто мог бы принять его за шелест собственных мыслей:

– Хирос отказался от поединка. Он не хотел убивать Устаана и тогда, в первый раз. Он не мог поверить: Устаан хочет его убить. Хирос надеялся, что Устаан опомнится, и все будет по-прежнему. Верить так может только самый сильный. Он думал, Устаан боится, что Хирос не простит ему некоторые проступки, и потому бьется с ним. Из страха. Многие ведь убивают только для того, чтобы убитый не проведал об их прегрешениях. Или потому, что боятся мести. Ведь и ты тоже дрался с Эриком потому, что боялся. Боялся мести за клевету. Боялся вечной нищеты. И еще ты боялся, что мы узнаем, кто убил Вальтера Закарда.

Оттар вскинулся, рана отозвалась острой болью, он со стоном упал на подушки, пропитавшиеся кислым запахом его нездорового пота.

– Так-то, Оттар. А мы знали. Эрик понимал, за что ты его убил, потому не стал выдавать тебя суду. Он ждал, что ты расскажешь сам, рано или поздно. Или не расскажешь, а уйдешь служить в орден. Но тебе даже в голову не пришло, что можно прийти к Эрику. Или ко мне. И сказать все. Хирос думал, что Устаан такой же, как ты. А потому простил его еще до поединка. И до сих пор он не хочет верить, что Устаан лгал ему всегда.

Оттар кусал губы, молчал.

– Устаана приговорил не Хирос, – твердо и очень спокойно сказал епископ. – Устаана приговорил Неподсудный Хаоса, который есть лицо Изначального Отца в мире и наш судия. Ибо Неподсудный, хотя и не менее силен, – смертный. А потому не так доверчив. Он может простить зло, причиненное ему, но никогда не простит зло, причиненное его другу. И вместо Хироса на этот поединок выйдет другой. Смертный. Смертный, которому Хирос отдал свою силу, всю, кроме дара исцелять безнадежных больных. Для поединка с Устааном этот дар не нужен… А ты пытался убить этого смертного.

– А вместо Устаана придет его сын, – неожиданно ляпнул Оттар. – Это Карл Арантавский, его считают сыном Теодора, только он не его сын. Карл возьмет всю силу Устаана, и когда это произойдет, он станет сильнее отца, и победить его будет невозможно. Эрик может его убить сейчас, пока Карл не получил силу. Поэтому мне приказали убить Эрика.

– Карл Арантавский… – задумчиво повторил отец Франциск. – Я подозревал, да и намекали мне… Выходит, что Эрику придется воевать с Теодором, потому как тот защищает Карла собой, как броней. Да, видимо, придется. Спасибо, Оттар. От кого ты это узнал?

– От Вальтера Закарда, он ко мне после смерти ходил, а после поединка перестал. И… от Устаана. Отец Франциск, – Оттар заговорил горячо и страстно, – вы только не подумайте, что я пытаюсь купить ваше прощение. Просто я не хочу, чтобы победил Устаан или его сын. А прощения мне нет и не будет.

– А оно тебе нужно?

И тут Оттар посмотрел в глаза епископа. И увидел в них такое, отчего больше не мог сдерживать слезы. Они катились по небритым щекам, выжигали тропинки, рвали сердце, а Оттар все смотрел в глаза епископа.

Ибо в них был Свет. И в них была Доброта.

– Оттар, – отец Франциск чуть улыбался, не насмешливо, а понимающе, – я пришел, чтобы сказать тебе: Церковь не так великодушна, как Хирос. Церковь никогда не простит Устаана. Но смертный не может даже придумать такой грех, который Церковь бы не простила, если смертный придет за прощением. Нужно лишь одно – чтобы смертный пришел сам. Не из страха, Оттар. Ты должен понять: ты ударил того, кто тебя любит. Искренне. Я не про Эрика говорю, он такой же грешник. Про Хироса. Хирос умер и за тебя тоже, хотя тебя тогда на свете не было. Он умер, чтобы ты, со всеми твоими грехами, мог родиться. Он любит тебя таким, какой ты есть. И пойми это, Оттар. Пойми, что дети всегда бунтуют против родителей. Но родители им все прощают. Ибо для чего им еще жить, как не для своих детей? Если ты захочешь все исправить, все, буквально все, что бы ты ни совершил, – Церковь от тебя не отвернется. Никогда.

– Но ведь я присягал Устаану! Он властен надо мной! – вскричал Оттар.

– Нет. Уже нет. Благодари Иогана Ладенгира, который вымазал тебя в крови Эрика. Я и сам не знал, что этого бывает достаточно для снятия печати Устаана. Ты свободен, Оттар. Может быть, впервые в жизни по-настоящему свободен.

Епископ поднялся. А на прощание, уже в дверях, сказал:

– Да, возможно, ты расстроишься. Гран мертв. Убит вчера вечером.

Оттар не расстроился.

– Он где-то встретился с Иоганом Ладенгиром. Иоган начал задирать его, Гран был пьян и не придумал ничего умней, чем бросить вызов. Не знаю, на что он надеялся. Иоган срубил ему голову.

Как я и сказал, подумал Оттар. Теперь Гран в преисподней. Туда ему и дорога.

Епископ ушел. И больше к Оттару никто не заходил, кроме домочадцев. И он пользовался одиночеством – ему требовалось принять самое главное решение в своей жизни. Именно сейчас, когда он освободился от всего.

Оттар вспоминал. Вспоминал самые светлые и прекрасные моменты. Вспоминал, как ездил по княжеству с Эриком и отцом Франциском. Оттар глядел тогда на князя и думал, что они – как Хирос и Устаан. Мечтал, что не предаст друга, как Устаан предал Хироса. Но получилось в точности по Писанию.

Этому нужно положить конец, думал он. Пусть его судят за убийство Вальтера. Пусть. Пусть казнят за то, что совершил страшнейшее преступление – поклялся в верности Устаану. Печати на Оттаре больше не было, и теперь он хотел ответить за грехи. Без страха. Он знал, что там, за краем жизни, его душа успокоится. Главное – не жить богато, и не выжить вообще. Главное – чтобы его простили.

Через два дня после визита епископа Оттару приснился сон. Ему виделось, что он стоит на коленях в часовне в ночь перед посвящением в рыцари. Плачет, молится и упрашивает небеса послать ему испытания, в которых закалилась бы его вера… Оттар пробудился в слезах. И до самого утра рыдания душили его.

Ему послали те испытания, о которых он просил. Его испытывали страхом и деньгами. И что же? Оттар не выдержал, не распознал даже, что его проверяют. Он любил Эрика, но не так, как любят друга или брата. Для Оттара он был кумиром. И еще он считал, что Эрик обязан платить ему той же преданностью. Страх потерять Эрика, без которого для Оттара не существовало мира, и подтолкнул его на предательство.

Он предал из ревности. Сначала ему показалось, что Эрика отобрала Ядвига, затем – герцог. И Оттар решил отомстить, наказав Эрика болью потери и унижения.

Предательство… Сейчас Оттар понимал, что именно произошло. Устаан любил Хироса, но убил его, поняв, что тот не желает принадлежать лишь ему одному. Он казнил его, и вместе с ним – собственную светлую часть. А Оттар пытался казнить свою душу – и вместе с ней искреннюю любовь, освещавшую его жизнь. Он сам, своими руками сколотил крест и распял на нем душу, поклонившись такому же предателю, каким был сам. Он клеветал на Эрика, испытывая извращенное удовольствие. Он думал, что издевается над охладевшим к нему другом – а издевался над собственной душой. И ликовал, когда удавалось придумать особенно изощренную пытку…

…Когда Оттар смог передвигаться, семейство Горлардов покинуло Сарград. Уезжали рано утром, чтобы никому не попасться на глаза. Раненого везли в поместье на санях, не хотели сидеть с ним в почтовой карете. Отец не смотрел в его сторону, брат не желал подходить. А Оттару было светло и хорошо, потому что он принял решение.

Он снимет с креста свою душу. И приколотит трусость, тщеславие и жажду богатства. Там им самое место. А потом он потащит этот крест, крест своего предательства через всю жизнь. Он не станет искать смерти, любой, славной или не очень, ведь умереть проще, чем подняться после падения. Нет ничего особенного в рыцарском подвиге, так когда-то говорила Ядвига. Куда сложней жить в подвижничестве, в постоянном служении.

Крест.

Оттару нравилось это слово.

Он понесет свой крест.

В Годиноре он провел три дня. А потом покинул дом. Перешагнул порог затемно, с собой не взял ничего, и оделся тепло, но просто. Опираясь на палку, доковылял еле-еле до Вешняков. Всю ночь выла метель, но, едва Оттар вышел из дому, как ветер улегся, и заносов на дороге не оказалось. Он углядел в этом добрый знак.

В Вешняках постучался к Костану и попросил старосту отвезти его к монастырю лезуитов. Костан не возражал.

К середине второго дня они почти добрались до места – путешествовали неспешно, по заметенным дорогам особо не разбежишься. У Морева ручья их догнала метель. Оттар плотней кутался в тулуп, а перед глазами уже стояли иные видения.

Миновали Тырянь. Он с тоской озирался по сторонам. Вот тут полтора года назад на обочине лежал труп крестьянина, а подальше будет пепелище на месте уютного особняка Ядвиги. Теперь там кладбище. И высоченный деревянный крест над общей могилой тех, кто пал в битве с залетной бандой.

Снег надежно укрыл изуродованные огнем останки жилья. Торчали кое-где черные остовы деревьев парка, но и они будто растворились в белой дымке. Не знал бы Оттар о трагедии – и не заметил бы ничего, пролетая мимо на горячем жеребце. Но он знал. И ехал в крестьянских санях.

Может, потому и заметил, как шевельнулся сугроб у обочины. Будто в сердце кольнуло Оттара, попросил Костана остановиться. Долго всматривался. Сгущающиеся сумерки искажали очертания, а хвосты метелицы походили то на диковинных зверей, перебегавших дорогу, то на полинявших к зиме леших.

Сугроб снова дрогнул, и будто темное что-то проглянуло. Оттар не выдержал, слез с саней. Приблизился, и в этот момент сугроб разразился лающим кашлем. Оттар наклонился, с трудом удерживая равновесие, стряхнул снежную шапку с комка замерзающей жизни. Так и есть, вздохнул с облегчением – человек. Старуха.

– Ты что, бабушка? – спросил. – Куда ж тебя понесло-то в метель? Дома сидела бы… Есть дом-то у тебя? А то мы к монастырю едем, довезли б тебя до женской обители, там и скоротала бы дни, пока не приберет тебя Хирос…

Выговорил имя – и сам удивился, как легко удалось. Будто не предавал его. Или же… Или и вправду столь велик Хирос, что и такой грех простил. Потеплело от того.

– У Морева ручья живу… – прошамкала старуха неразборчиво. – Домишко есть… На богомолье ходила… Да вот застала меня непогода… Попутчики с санок кинули…

Охнув от боли, Оттар поднял старуху. Идти она не могла, едва переставляла одеревеневшие скрюченные ноги. Перед глазами плясали сполохи, особенно когда старуха споткнулась об раненую ногу, но терпел, не кричал и не стонал. Дотащил до саней, свалил в солому и сам чуть не упал рядышком. Старуха бормотала что-то и норовила зарыться в теплую подстилку. Оттар разглядел, что и одета-то она в рванье, вон, сквозь дыры синяя кожа сверкает. Вздохнув, сбросил с плеч тулуп, укутал найденку.

– Костан, вертайся, что ли. Довези только ее до Морева ручья. Говорит, живет там. Ты уж присмотри, а? Нехорошо, вроде как к Богу ходила, а люди ее на дороге бросили.

– А что, барин, так сейчас до монастыря доберемся, заночуем там. А старуху наутро и довезу я, что мне, жалко что ли?

Оттар покачал головой:

– Езжай сейчас. Аккурат к темноте успеешь в харчевню за ручьем.

– Так, барин, ты как? До монастыря миля, а то и все полторы!

– Дойду, – решил Оттар. – Я молодой, дойду.

Костан возражал еще, уговаривал, напоминал про рану, и холодно без тулупа… В конце концов Оттар прикрикнул на него, повернулся спиной и, тяжело припадая на правую ногу, направился к монастырю.

Отошел немало, когда староста нагнал его. Бегом, сани позади оставил.

– Барин, старуха сказать тебе хочет! Говорит, надо тебе…

И опять будто в сердце кто уколол. Не говоря ни слова, Оттар поковылял обратно.

Старуха, до маковки в его тулуп завернувшаяся, сидела и ждала. А увидав его, молвила вдруг чисто, не сбиваясь и не шамкая:

– Дар тебе будет целительский. Особенный дар, ни у кого такого не было. Лечить станешь. Все сможешь, мертвого к жизни вернешь, а сам хроменьким помрешь.

Оттар онемел. Старуха упала на солому, и будто бы даже захрапела. Его же внезапно с острой тоской потянуло в монастырь. Казалось, умрет вот-вот, если не увидит суровых стен. Не попрощавшись, заковылял прочь.

…Спешко ехал Костан. Из-за спины пробивался порой сквозь вой ветра храп. И такой храп, какого не от всякого мужика дождешься! Богатырски храпела старуха. Намерзлась, страдалица. Набожная – метель не метель, а в храм надо. Негодяи ей какие в попутчики достались, ишь, из санок выкинули… Впереди показался уже мост через ручей, а по левую руку Костан увидал огоньки веселые. Не иначе, старухина избушка. Близко от дороги, странно только, что раньше не замечал он жилья тут. Да мало ли, что не замечал. Может, перед домом палисадничек разросся, скрывает все, только в темноте и видать, когда свет в окошках появляется.

Надо же, думал, а выходит, у старухи родня есть. И что ж, одну на богомолье отпустили! А живут не бедно, видать – окна большие, и тепло не берегут, ставнями свет не прячут. Да и семья наверное немаленькая: на отшибе поселились, а опять же не прячутся. Не боятся ни холода, ни разбойного люда. Вот только бабушку свою напрасно одну в дорогу отпустили.

– Эй, матушка! – окликнул весело. – Приехали, чай. Я вот тебя в дом провожу…

За спиной – тишина. И храп пропал. Костан обернулся, глянул через плечо: тулуп лежит как лежал. Вот как старуха за Тырянью упала, заснув сразу, так и лежит. Только что храпела, и уже не слышно ее вовсе. Да не померла ли часом, перепугался староста. Потянул тулуп на себя – а он пустой. Только несколько соломинок пристало.

Оторопев, посмотрел на домик. И зажмурился, потряс головой: исчезли окошки светящиеся, приветливые. Метель улеглась, луна из-за облака вышла. Нету ни дома, ни палисадничка. Ровнехонько снегом занесло, а лесная опушка – в полумиле, не меньше. Точно, припомнил он, не было тут жилья никогда, тут же по весне заливает все до Тараканова хутора.

И, втянув голову в плечи – на всякий случай, – обернулся. Позади никого. Дорога чистая и будто светится. Не так светится, как обычно в лунную ночь бывает, а вот как колею на ней золотом проложили, и гаснет она, как угли в костре тускнеют. И убегает та колея к монастырю. Вот тут и страх пропал, ибо понял Костан: не нечистое наваждение эта старуха была, а ангелица настоящая. Специально Хиросом посланная, чтоб известие передать.

Стянул Костан шапку, медленно и чинно осенил себя крестным знамением. Хороший человек молодой хозяин, и барон из него вышел бы замечательный, знающий. А только Хирос иной путь ему уготовил и колейку золотом гаснущим прорисовал. Даже ангелицу подослал…

Неспроста это, ох, неспроста!

============= The End ===============