Текст книги "Крест"

Автор книги: Светлана Прокопчик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

– Я, Эрик Хайрегард, вызвал на честный явный поединок Оттара Горларда и намерен драться до смерти, моей или его. Оттар Горлард нанес оскорбление мне, обвинив в трусости. Оттар Горлард заявил, будто я бастард. И, наконец, Оттар Горлард опорочил моего отца, обвинив его в занятиях черной магией.

Кто-то ахнул. Оскорбления, особенно последнее, были тяжелыми, и по правилам "Кодекса", Эрик имел право на убийство. Епископ, он же судья, обратился к Оттару:

– Признаешь ли ты, сын мой, справедливость вызова по этим причинам и желание биться до смерти?

Оттар нагло усмехнулся:

– Признаю. Да, я говорил все это. И могу повторить. Странно только, что князь не упомянул про остальные мои высказывания.

– Остальное я счел бы оскорблением, если бы услышал от равного мне человека, – парировал Эрик. – Я не отправлю на виселицу крестьянина, если он назовет меня деспотом. Точно так же я не стану драться на дуэли со своим вассалом, если тот недоволен моим умом или манерами.

Зрителям ответ пришелся по вкусу, симпатии толпы клонились на сторону князя. Оттар перемахнул через ограждение, протолкался к коляске, вскочил на подножку и на глазах у всех крепко поцеловал Фриду:

– А что ты скажешь на это, Хайрегард? Твоя невеста позволяет мне целовать ее! Что ж ты не дерешься из-за нее? А я тебе больше скажу! Она провела эту ночь в моей постели!

Своего Оттар добился: взоры обратились на девушку, которая спрятала в ладонях пылающее лицо. И если поначалу кто-то ей сочувствовал, то теперь на всех без исключения лицах читалось презрение. Ха, подумал Оттар, теперь ее папашка точно не отвертится. И даже кончины его дожидаться не придется – сам графство при жизни отпишет, лишь бы дочурка в невестах не осталась.

– Мне искренне жаль… Фриду, – саркастически ответил князь. – Потому что жениться на ней и восстановить ее честь ты не сможешь – умрешь раньше.

– А ты что, уже не хочешь жениться на ней? – захохотал Оттар, возвращаясь на площадку.

Князь посмотрел на него с оскорбительным сожалением:

– Сказал бы сразу, что жить не можешь без ее приданого, – и мог бы обойтись без клеветы. Я уступил бы ее тебе, сжалившись над твоей нищетой.

Оттар разозлился. Из толпы, услышав слово "клевета", завопили:

– Эй, Оттар, мужчины так не поступают! Может, ты баба?

Резко обернувшись, Оттар вперил гневный взгляд в зрителей:

– Кто сказал?

– Я! – бесстрашно отозвался совершенно незнакомый молодой человек. Наглый, рослый, белобрысый, отчаянно синеглазый.

Нарывается, решил Оттар и гордо крикнул:

– Проси князя завещать тебе клинок! Я разделаюсь с ним и разберусь с тобой!

Однако заявление, которое еще сутки назад вызвало бы восхищение непобедимым бойцом Оттаром, сейчас стало причиной смеха.

– У меня свой есть! – хохоча, воскликнул белобрысый.

И выхватил из ножен… палаш, судя по виду – прадедовский. Длинный, широкий, никак не годящийся в качестве городского оружия. Такие штуки ценят профаны, которым кажется, что тяжелое оружие прибавляет им весу, или же опытнейшие из опытных, которым по нраву шокировать окружающих разного рода странностями. Если верить сноровке, с которой парень совершил всего-то два движения, он относился ко второй разновидности любителей задаваться. Оттар сообразил, что поторопился с пафосным ответом. Его счастье, что подобная перепалка поводом для дуэли не считалась.

Эрик тоже следил за белобрысым, изумленно подняв брови. Потом коротко отсалютовал ему. Тот попросил с глумливой ухмылкой:

– Оставь мне хомячка на поиграть!

– Перетопчешься, – невежливо, как допустимо только между близкими людьми, ответил Эрик и направился к камердинеру.

Сосед белобрысого весело посоветовал вдогонку:

– Эрик, он же твой вассал! Прикажи его выпороть на конюшне!

Толпа загоготала. Но Эрик отреагировал странно, не оценив шутку. Холодно улыбнувшись, отчетливо произнес:

– Хайрегард никогда не опускается до того, чтобы руками палача затыкать рот оскорбившему его златирину.

Эти слова окончательно расположили к нему зрителей.

…Щеки Фриды пылали. К счастью, перепалка меж дуэлянтами отвлекла от нее внимание толпы. Она чувствовала себя игрушкой, марионеткой в опытных руках двух мерзавцев – Оттара и Грана. Нет, трех, если считать Вальтера. Хотя сейчас она сомневалась, что это был пришелец из ада. Наверняка Гран, комедиант, сумевший прикинуться священником, разыграл перед ней и мертвеца. Их тайное братство было ни чем иным, как бандой черных магов. А простушка Фрида попалась на обольстительный образ светлого рыцаря, под которым прятался злодей.

А подлинного рыцаря не разглядела. У нее открылись глаза: молодой князь вовсе не урод. Правы были ее подруги, права была ее мать. У него прекрасное лицо. Только волосы черные, да глаза странные. Но к глазам можно привыкнуть, а волосы – спрятать под парик. Бывают же хорошие парики, неотличимые от природной шевелюры. А кроме мерцающих глаз да черных волос, нет у Эрика других недостатков. Рядом с Оттаром он производил куда более приятное впечатление. Утонченный потомок древнего рода – и деревенский увалень. И уж, конечно, никакой он не бастард, не трус и не глупец. Тот Эрик, которого ей расписал Оттар, никогда не смог бы держаться с достоинством и находчиво отвечать на колкости.

Последней же каплей стало объявление причин дуэли. Фрида верила, что вызов бросил Оттар… Нет. Вызов бросил Эрик. Трус никогда не решился бы на это. О Хирос, что же она наделала?!.

…Поскольку противники решили драться до смерти, епископ отвел в сторону сначала Оттара. Тот соврал, будто исповедовался накануне, а за ночь нагрешить не успел. Отец Франциск укоризненно покачал головой, глазами показал на Фриду. Оттар скривил губы:

– Спасение невинных не есть грех.

– Спасение ли? – уточнил священник. – Сын мой, ложь – великий грех.

– Я не лгал, – нетерпеливо заявил Оттар и неожиданно пришел в ярость: – И вы мне не отец, чтоб сыном называть!

Епископ пристально посмотрел на него. Оттар смешался, а священник грустно признался:

– Когда-то брат мой по вере Сигизмунд предупреждал: рано или поздно ты послужишь Устаану. Так и вышло. Я пытался тебя спасти. Но насилие во благо – тоже насилие. Нельзя навязывать Царство Божие тому, кто не хочет спасти свою душу. Вручаю тебя Хиросу милосердному, сын мой.

Оттара передернуло, по коже побежали мерзкие мурашки. Догадался… Проклятый епископ слишком умен! Знаками показал Грану: епископа тоже придется убить. Но не сейчас. И незаметно, будто воры напали. Верный товарищ кивнул понимающе.

Епископ занимался Эриком. Оттар наверняка знал, что уж этот-то святоша и исповедуется не реже раза в неделю, и с утра наверняка в часовню заглянул. И все еще в чем-то кается! Смотреть противно. "Интересно было бы узнать парочку мелких его грешков, – мысленно хмыкнул Оттар. – А то и поддеть во время поединка нечем". Но, к сожалению, священник выбрал такое положение, что подслушать не удалось бы даже черту.

Наконец, епископ осенил Эрика крестным знамением, отпуская ему грехи и благословляя. Противники разоблачились, скинув шляпы, верхнюю одежду и оставшись в одних рубахах. Оттар шагнул вперед, поигрывая шпагой. Князь занял свое место напротив. Рожа у него была постной и просветленной. Оттар прищурился, сообразив, как выиграть первое мгновение: по неписаному этикету, дуэлянты должны отсалютовать друг другу. Точней, враг врагу. И Эрик, несомненно, последует традиции. У Оттара есть шанс застать его врасплох.

Секунданты подали сигнал к началу схватки. Оттар сразу ринулся вперед. И едва успел парировать встречный выпад – потому что Эрик, уже занесший клинок для салюта, мгновенно изменил позицию, перебросив шпагу в левую руку и атаковав соперника сбоку. Оттар прянул назад, разом остыв: с оружием князь обращался легко, умело, и… привычно.

Оттар распознал свою ошибку быстрее, чем она стала фатальной. Да, конечно, в запасе есть еще подмога тайная, от Повелителя. Но ему гарантировали лишь смерть Эрика. Никто не обещал, что сам он не будет ранен, тем более – некрасиво ранен. Скажем, останется без глаза. Этого Оттару вовсе не хотелось.

В атаку не стремился никто, оба прощупывали слабые места в обороне противника. Кружили, выбирая момент. Затем – неуловимый шаг навстречу, яростный лязг столкнувшихся клинков. И вновь отскакивали на безопасное расстояние, сплевывая вязкую слюну, прищуренными глазами подмечая каждое движение врага.

Князь использовал преимущества длинного клинка, ограничиваясь разведывательными выпадами – быстрыми, точными, но легкими. Оттар больше рассчитывал на собственный значительный вес и рубящие удары: Эрик хорошо фехтовал, много лучше своего противника, но при этом был легче, слабее физически и ниже ростом. И, стоило Оттару пойти в атаку, напирая массой, как Эрик отступил и прыгнул в сторону. Оттар понял, что для победы ему необходимо загнать Эрика в угол площадки и зарубить.

Но подобраться к нему оказалось ой, как непросто! Эрик дрался умно, расчетливо; сначала Оттар растерял свою самоуверенность, а затем почувствовал нарастающий страх перед противником. Это вам не Вальтер, который на колдовство надеялся, а не на правду клинка. И не городской щеголь, который в шпаге видит лишь приспособление для нанесения царапин, а дуэли называет мужскими играми. Для таких соперников поединок действительно игра. А на этот раз, впервые в жизни, Оттар встретился с воином. С человеком, который предпочитал не играть, а убивать. Он чувствовал его твердость и понимал, что ничего не может противопоставить Эрику, кроме гонора и силы.

Впервые Оттар увидел бывшего друга таким. Двигался Эрик очень грациозно, будто танцуя; его прыжки и отскоки, манера уходить от выпадов, способность в любой момент сменить руку выдавали мастера. Оттар вспомнил слова Эйнара, что Эрик, будь его воля, выбрал бы румальский поединок. Тогда Оттар подумал: бахвалится. Шутка ли – румальская техника фехтования считалась самой сложной в мире, предполагала работу двумя клинками – шпагой и стилетом, – в совокупности с элементами ряда древних боевых искусств, в том числе легендарного "Танца Птицы". Теперь Оттар охотно верил, что безобидный с виду Эрик мог знать об этой школе вовсе не понаслышке.

Но даже не это тревожило Оттара больше всего. Нет, его пугали другие метаморфозы. Князя считали человеком со спокойным темпераментом, говорили, что он холодный, как снулая рыба. Видели бы сейчас Эрика те знатоки чужих характеров! На его губах застыла издевательская усмешка, еще сильнее искажавшая тонкие черты лица, когда он сплевывал слюну. Глаза его мерцали так отчетливо, что казались светящимися. Страшные у него были глаза, если откровенно. В них застыло веселье смерти, пришедшей за очередной жертвой. Эрик опьянел – от азарта, от звона клинков. С запозданием Оттар вспомнил, какие легенды ходили про предков князя – про берсерка Рерика Бернарского, например, – и его обуял ужас, когда он понял, чего на самом деле стоит противник. Эрик наслаждался, впитывая в себя каждый миг – счастья выше кровавой расправы для него не было. Проклятье…

Мгновенная острая боль заставила Оттара резко отшатнуться, в голову ударила короткая волна паники. Ранение неглубокое, проколота кожа на груди против сердца, но ведь он пропустил выпад! Эрик удовлетворенно кивнул, колючие глаза сощурились в две сверкающие пламенем щели: понял, что противник испуган и начал уставать. А сам ведь не предпринял еще ни одной серьезной атаки.

Оттар сообразил, что неправильно рассчитал силы, вложив весь азарт в первый натиск. Если бы он знал, что князь любит длительный бой с постепенным умерщвлением врага… И вот результат. Оттар уже весь покрылся ссадинами, не сумев поцарапать князя.

С перепугу он сделал неловкое движение и, о чудо, достал предплечье Эрика. Князь расхохотался, как будто его изрядно повеселило ранение. Отбежав на несколько шагов назад, мазнул левой рукой по ране, поднес окровавленные пальцы к губам…

– Бей его!!! – заорал Гран. – Бей, идиот, он же берсерк!!!

Оттар оцепенел, но, к счастью, только внутренне. Ноги сами швырнули его вперед… Эрик отмахнулся от него, хлестнул шпагой, как плетью, с такой силой, что клинок Оттара улетел в другой угол площадки. Продажная толпа, еще вчера боготворившая Оттара, завопила от восторга.

Покуда Оттар бегал за клинком, Эрик успел насладиться вкусом собственной крови и вытереть испачканную руку о снег. И стоял, поджидая противника.

Как же так, растерянно думал Оттар, почему меня не предупредили, что он прекрасный фехтовальщик… Вальтер, мерзавец, отомстил! Соловьем разливался, старался уверить, что Эрик никуда не годится… Как же, не годится!

Эрик веселился. Он перестал прикидываться – безобидным, снулой рыбой, книжным червем, кем бы то ни было еще. Оттар понял, что князя не знает и не знал никогда. То, что Эрик вытворял на площадке, было искусством высочайшей пробы. Оттар о таком лишь в книгах читал – в тех, которыми полнились библиотечные шкафы в Найноре. Эрик развлекался, парируя любые выпады немыслимым образом; казалось, он предвидит все движения Оттара. Он гулял по площадке, преспокойно поворачивался к противнику спиной, перебрасывал шпагу из руки в руку и болтал с ликующей толпой, спрашивая, не пора ли зарезать Оттара и переместиться в ближайший кабачок. Иногда он решал, что надо дать противнику отдышаться, и обезоруживал его, а сам уходил подальше.

Толпа рыдала от счастья, выла, свистела и улюлюкала.

А Эрик играл с Оттаром, как кошка с пойманной мышью, наслаждаясь собственной ловкостью и отточенным мастерством. И точно так же, как кошка с мышью, знал, что никуда Оттару от него не деться. Вот наиграется и зарубит. Не тогда, когда улыбнется удача, а когда захочется настоящей, большой крови. Все продумал, и сейчас издевался над противником, заставив его метаться, отбиваться суматошно и едва ли не кричать от ужаса.

И еще Оттар внезапно понял: он не может справиться с Эриком. Даже когда помощь обещал сам Устаан – не может. Все бесполезно!

У страха есть и хорошая сторона – на несколько мгновений он утраивает силы, делая человека безрассудным. Правда, всего на три-четыре секунды, а потом становится еще хуже, когда тот же ужас сковывает движения. Понимая, что проиграл, зверея от паники и предчувствия близкой гибели, Оттар пошел в атаку. И… вот тут-то ему и помог Устаан. Отбив шпагу Эрика, Оттар воспользовался возможностью замаха. И рубанул, собрав всю свою колоссальную силу в одном движении.

Эрик распознал его замысел, но сделать ничего не мог: прием был рассчитан не на ловкость, а на силу. Его шпага сломалась, а клинок Оттара прошел по правому плечу, рассекая мышцы и кроша кости. Эрик выронил огрызок шпаги, упал на колено, снег мгновенно пропитался кровью.

Я победил, твердил себе Оттар. Я все-таки победил, билось в мозгу. Но мысль эта рождала не радость – слепой ужас. Тот ужас, который уже успел завладеть всем его существом, пролез в кровь, затуманил рассудок. Оттару оставалось нанести лишь один удар. Последний. Вместо этого он с остекленевшими глазами пятился от поверженного врага.

– Трус! – визжал Гран. – Добей его! Добей его, ты, ублюдок паршивый!

Но Оттар больше не владел собой. И вместо того, чтобы приблизиться к князю, с удовольствием удрал бы – если бы ноги его слушались.

Эрик пытался встать, кровь лила ручьем. Драться с такой раной он не мог точно. Вполне возможно, что он истечет кровью раньше, чем врач успеет наложить швы, думал Оттар в замешательстве. Но сдаваться князь не собирался.

…А Оттара будто озарило резким синим светом. И тогда ему стало по-настоящему жутко. Потому что он понял, что именно заинтересовало в Эрике Повелителя поначалу. И почему тот вдруг отдал приказ убить его.

Ожив, возникла перед его взором замурованная комната в Найноре, куда Оттар проник однажды, уснув на кушетке в галерее. Вновь он увидал портрет… В тот же миг видение распахнулось, словно врата, и Юлай шагнул из рамки картины в мир реальный. Оттар едва не закричал, узрев перед собой не Эрика, нет.

И будто не на утоптанном снегу Дурканского парка он стоял, а на плоском каменном кругу. Солнце померкло, скрывшись за диском луны. Багровая тьма заливала округу, мешая разглядеть то, что находилось за краем каменной площадки.

А посреди нее упал на колени Юлай Валенсар. Еще живой. Зажал ладонью рану на груди. Рану, нанесенную Хустанкарном. Каменным топором Устаана. Топором, который Оттар держал в трясущейся руке. Да полно, Оттар ли это был?!!

Юлай Валенсар поднял голову, открыв искаженное мукой лицо. И даже бездна не могла вместить в себя всю боль, которая выплескивалась из сиявших расплавленным серебром очей умирающего мага. Боль, прожигавшую Оттара насквозь.

Он закричал, отшатнулся, зажмурился, а когда проморгался, каменная площадка исчезла, растворилась в ледяном воздухе. Был Дурканский парк, был снег, пропитавшийся кровью. И был… Юлай Валенсар. Зажимающий ладонью рану.

А позади него, за веревочным ограждением, Оттар увидал Альтара Тарнисского. Как же он сразу не признал его в том белобрысом наглеце? Наверное, черти съели глаза Оттара. Зато в очах Альтара сияла Вечность – темно-синяя, молчаливая, никому и ничего не забывшая.

Буря в канун Юлаева дня, вспомнил Оттар все, что тогда наговорил Альтар про рождение Юлая. Старая мать, розы на рассвете. Да, все так и произошло.

Помнил Оттар и иное – еретическое предсказание Альтара, то самое, за которое его будто бы казнили. Альтар ведь сказал: Юлай возродится, чтобы отомстить Устаану за свою смерть.

Возродился.

Устаан сначала прельщал, а потом приказал убить Эрика Хайрегарда только лишь потому, что Эрик Хайрегард в действительности был родившимся заново Юлаем Валенсаром.

И Оттар не мог не бояться того, кого боялся сам Устаан.

…Люди затаили дыхание, наблюдая за драматическим поединком силы воли и силы физической. Эрик получил тяжелое ранение, но никто еще не понял, что и Оттар не может драться – он с трудом скрывал паническую дрожь. Он готов был на все, лишь бы избежать дальнейшего боя с этим безумцем, просто потому, что знал уже, какая подлинная мощь скрывается за вроде бы заурядной одержимостью берсерка.

Белобрысый наглец, похожий на Альтара Тарнисского, перескочил через веревочное ограждение, подбежал к Эрику. К ним метнулся Велинг. До Оттара долетели обрывки разговора. Белобрысый рвался продолжить поединок вместо Эрика, вопреки всем правилам. Велинг его увещевал, а белобрысый твердил, что у него к Оттару личные претензии. Потом он назвался, и Оттар понял, что если не успеет объявить поединок законченным, то его не спасет ничто. Не тот противник навязывался ему в убийцы, чтобы надеяться на благополучный исход.

К счастью, он успел овладеть собой настолько, что мог говорить, не опасаясь выдать ужас.

– Эйнар, – обратился он к своему секунданту, – поединок закончен. Князь безоружен, и рана смертельная. Я не палач, чтобы добивать его.

Его голос подхлестнул Эрика. Тот рывком встал с колена, пошатнулся, но устоял. Лицо исказилось судорогой, но Оттар знал, что это гримаса ярости, а не боли – ее берсерки не чувствуют.

– Шпагу! – рыкнул Эрик.

– Дай я вместо тебя закончу, – предложил белобрысый.

– Я сам!

– Ты сам уже довыпендривался!

Эрик тяжело посмотрел белобрысому в глаза и четко, раздельно выговорил:

– Это мой поединок.

Обескураженный белобрысый выругался и протянул Эрику свой палаш. Оттар мог бы потребовать отвод оружия, но промолчал. С таким ранением, как у Эрика, тяжелый клинок не уменьшал, а увеличивал шансы Оттара выжить.

Эрик отнял руку от раны, и Оттара, хоть и не боялся он вида человеческого мяса, затошнило. Окровавленные пальцы сомкнулись на рукояти палаша.

– Погоди, – придержал его белобрысый.

Нагнулся, набрал в горсть снега, пропитавшегося кровью Эрика, и внезапно бросил его в лицо Оттару. Толпа ахнула, к белобрысому кинулись секунданты, без церемоний вытолкали за ограждение. Оттар стер с кожи красную холодную кашу, облизнул соленые губы. Что хотел показать белобрысый, Оттар не знал и не хотел гадать. Может быть, выразил презрение. Может, заклеймил предателя. Неважно.

– Поединок не закончен, – выплюнул Эрик сквозь стиснутые зубы.

– Да ты что, смеешься?! – Оттар деланно расхохотался, чувствуя, как задрожали колени. – Драться с тяжелораненым – все равно, что зарезать младенца! Для меня нет чести в продолжении поединка.

Эрик, серый от гнева и кровопотери, сделал два шага к нему. Правая рука висела плетью.

– У тебя вообще нет чести. Мы дали слово драться до смерти. Еще никто не погиб, и мы оба можем держать оружие. Дерись!

Оттару оставалось или продолжать бой, или сдаваться. Его не устраивало ни то, ни другое. Он выбрал третий путь – путь великодушного рыцаря, роль которого так хорошо удавалось играть перед Фридой.

– Послушай, Эрик, наши силы неравны. Я не могу перешагнуть через свои убеждения и убить слабого. Пусть в этом поединке не будет победителей. Я готов взять назад все свои слова. Ты достоин подлинного уважения, и твоя смелость, как и честь, неоспорима.

Неслыханное дело – чтобы явный победитель признал себя неправым! Оттар рассчитывал, что Эрик согласится, и тогда поединок закончится с сохранением жизни и чести обоих дуэлянтов. Но, когда увидел страшную улыбку раненого, то понял: эти условия примет кто угодно, только не болезненно гордый Эрик Хайрегард.

– Ты подлец, Оттар Горлард. Ты пользовался дружбой со мной, чтобы скрыть темные делишки. Ты приходил в мой дом и клеветал на моих родителей. Ты многое знаешь о моем клане, но никогда не мог понять, что такое – родиться Хайрегардом. Хайрегард не умеет драться понарошку. Только насмерть. Ты говорил, что я бастард, а мой отец – колдун. Эти слова не могут быть взяты назад, и они будут смыты твоей кровью. В этом поединке не будет победителей. Только живой и мертвый.

– Мы продолжим поединок, когда твоя рана закроется.

– Ты будешь драться сейчас, пес, или я перережу тебе горло! – взорвался Эрик.

Сумасшедший, понял Оттар, он просто сумасшедший! Безумец с палашом в левой руке. Кровавый полумертвый демон, во что бы то ни стало решивший уволочь на тот свет своего убийцу. И никто не мог защитить Оттара от его мести.

Он не успел моргнуть, а Эрик уже подобрался вплотную, обдав его густым запахом свежей крови. Палаш с жутким свистом распорол воздух так близко от шеи, что Оттар, казалось, почувствовал обжигающее прикосновение стали. И с трудом увернулся от следующего удара.

Никакой красоты в поединке не осталось. После ранения Эрик будто удвоил силы, но правая его рука болталась тряпкой, а кровь летела каплями во все стороны. Он осатанело размахивал палашом, а Оттару нечего и думать было подставлять под такие удары шпагу: тяжелый клинок, от которого редкие латы защитят, прошел бы сквозь нее, как сквозь деревянный прутик. Потому Оттар только уворачивался, приседал и пятился, пятился, пятился… На контратаку у него не хватало ни времени, ни сил. И шпага не слушалась, норовя вывернуться из руки. Оттар запаниковал, сообразив, что история из Писания повторяется – ему изменяет оружие, подаренное Эриком… Он беспорядочно отбивался, быстро отступая и понимая, что продержится не более нескольких секунд.

Игры кончились. Оттар неловко уклонился от полосующего удара, и тут же левое бедро опалило страшной болью. Он с криком рухнул, почти теряя сознание, а уши заложило от бешеного, торжествующего вопля толпы.

Он корчился на снегу, бросив шпагу и обеими руками зажимая рану, думая, что нога отрублена, но это не важно, потому что он все равно умрет. Задыхаясь и плача, он снизу вверх смотрел в глаза Эрика и видел в них свою смерть.

Эрик, жутко ощерившись, медленно поднял палаш. Голову снесет, понял Оттар и заорал. Эрика внезапно повело, будто клинок своим весом потащил его за собой, повернуло боком. Он сделал несколько шагов назад, удерживая равновесие, зашатался, выронил палаш и упал лицом вниз.

…Толпа разразилась криком, как выдохом. Пользуясь тем, что Гран отвлекся, Фрида выпрыгнула из коляски и кинулась в заросли безлистого по зиме кустарника. Она неслась прочь, и улюлюканье за спиной придавало ей сил. Захлебываясь слезами, путаясь в подоле и уронив одну туфельку, она выбралась наконец на параллельную аллею, где и столкнулась с выводком детей под надзором гувернантки. Фрида метнулась к ним, ломая руки и всем видом умоляя о помощи. Но чопорная старуха шарахнулась от выскочившей из кустов ободранной и неприбранной девушки, заголосила:

– Потаскуха! Да как ты смеешь! К детям! Пошла прочь, пошла!

Фрида онемела. Старуха подняла суковатую палку, а девочки, поджав губы, принялись кидать в девушку кусками слежавшегося снега. И Фрида не находила в себе сил пошевелиться, только лицо закрывала израненными руками. А когда семейство миновало ее, шумно возмущаясь, она упала в снег и разрыдалась…

…Сквозь плотную толпу, окружившую Эрика Хайрегарда, с трудом протолкались врач и епископ. Отец Франциск, хотя и был лицом духовным, судьбой не предназначенным для командования, порядок навел мгновенно. Повинуясь его окрикам – и этому властному тону мог позавидовать любой королевский наместник, – толпа отхлынула в стороны, освободив место для врача. На снегу расстелили плащ князя, осторожно переложили раненого на ткань лицом вверх. Он еще дышал, хотя закатившиеся, помутневшие глаза и синие губы говорили сами за себя. Уверенным движением врач разрезал остатки рубахи князя, но только покачал головой, увидев торчавшие из раны белые осколки костей.

– Не жилец, – сказал он твердо. – Как он еще двигаться мог? А ведь и дрался! Ключица разрублена, жилы перерезаны. Одержимый. А жаль. Был бы нормальным, успели бы спасти. Ваша очередь, отец Франциск. Я пойду, гляну на второго. Хоть и мерзавец, а все ж живой человек.

Он вышел из круга, оставив умирающего на попечение епископа, не чувствуя на себе вовсе не смиренный – и даже не просто укоряющий – взгляд священника. Но не таков был Франциск, чтобы сдаться без борьбы. Ох, правду говорили ему в семинарии – не священником следовало ему стать, а солдатом. В крайнем случае, стоило вступить в рыцарский орден монахов-воинов.

– Принеси из моей кареты саквояж, – скомандовал он белобрысому задире, хозяину палаша, потом крикнул: – Ларс!

Камердинер князя пробился поближе.

– Бери вторую лошадь и влет за Махмудом! Я сам привезу князя домой.

Ларс исчез. Из поданного саквояжа, к немалому изумлению толпы, священник извлек вовсе не томик Писания, а бинты.

Почти двадцать лет назад, будучи совсем молодым, он воспользовался случившимся при странных обстоятельствах знакомством со старым арабским врачом. И, хоть был Махмуд поклонником Инлаха, а Хироса лишь среди Высших ангелов числил, твердо помнил отец Франциск: спасает тот людей, не заботясь об их вере. Лечил тела, а спасение душ полагал делом церковным. Врач вовсе не удивился, когда молодой священник пришел к нему учиться – разглядел под рясой любознательную натуру ученого, такую же, как у него самого. Всеми знаниями делиться не стал – ни к чему, показал лишь то, с чем чаще всего приходится сталкиваться. Так и стал отец Франциск не только смиренным церковником, но и неплохим костоправом. При случае мог и руку или ногу отнять, гнойник вскрыть, а то и роды принять. Сильно ему те умения пригодились во время путешествий по провинции… С тех пор и возил в саквояже бинты рядом с Писанием, твердо веря: добрый пастух не только на путь истинный своих овец выведет, но и вправит вывихнутую ногу. Лечение тела угодно Хиросу не менее забот о спасении духа.

И теперь он смело взялся за дело, признанное достойным лекарем совершенно безнадежным. Памятуя наставления Махмуда, свел вместе концы сломанных костей и накрепко примотал правую руку князя к туловищу. Белобрысый задира вертелся тут же, не спрашивая лишнего, а просто облегчая работу священника. Приподнимал раненого, когда нужно, придерживал голову князя, а затем помог перенести его в епископскую карету. И, как само собой разумеющееся, полез внутрь вместе со священником.

Рессоры были приличными, да и дорога не летняя – снег забил выбоины, сгладил рытвины, поэтому тряска внутри кареты почти не ощущалась. Отец Франциск поддерживал князя за плечи, помощник – за ноги, и таким образом они добились, что раненый лежал, практически полностью выпрямившись. Временами епископ бормотал себе под нос:

– Держись, мой мальчик… Все будет хорошо, Хирос милостив к тебе. Только не умирай… – затем сообразил, что не знает своего помощника. – Простите, сын мой, не напомните ваше имя?

Тот усмехнулся:

– Мы, отец, не знакомы. Меня зовут Иоган Ладенгир, вольный барон дель Рагервик. Левобережная провинция.

Отец Франциск хорошо владел собой, но и ему немалым усилием удалось подавить судорожное изумление. Только Ладенгира здесь и не хватало! За этим кланом сквозь века тянулась слава неотразимых убийц и непримиримых мятежников; отец Франциск много слышал о них, ибо Ладенгиры издревле были надежнейшими союзниками Хайрегардов. И бунтовали, к слову, обычно вместе.

И еще они были единственным кланом Аллантиды, состоявшим не из людей, а из тарнидов. Рослых, беловолосых, синеглазых тарнидов, носивших на правой ладони под перчаткой Метку Хаоса.

– Мне раньше казалось, что Ладенгиры практически вымерли, как и другие тарниды, – осторожно произнес отец Франциск.

Барон поморщился:

– Не. В трех последних мятежах мы потеряли почти всю знать, это да. Но вырезать Ладенгиров Эстиварам не удалось и никогда не удастся. А знать заново воспитаем и обучим.

– А какими судьбами в Сарграде?

– Да я, строго говоря, местный. Отец тут в армии служил, а мать из Глэннардов, на Варяжке у нас маленькое поместье было. Потом бабка Рагервик на меня переписала, туда перебрались. А сейчас дядю по матери навещаю. Он бездетный, и намекнул, что может оставить землю мне. Вот я и оказался здесь.

– Значит, за наследством приехали?

– За чем же еще? Так бы и с места не сдвинулся, дома дел хватает.

– Серьезный человек, а на поединок глазеть пошел, – упрекнул священник.

– И что с того, что серьезный? Не живой из-за этого, что ли? Из любопытства пошел. Вчера в кабаке сидел, мне все уши прожужжали, как будто битва богов намечается, – барон скривился от презрения. – Да дурь все это… Дуэль до первой крови, до второй, турниры эти идиотские. Пожили бы с месяц на Итоне – всю блажь выбило бы. Там набеги постоянные. Я в Рагервик приехал когда, мне четыре было, и бабка первым делом сказала: "Учись стрелять". И учился, хотя кочевникам Марейор – это замок мой – не взять в жизни. Пять лет в армии служил, как простой, на границе. Зато сейчас я лучший лучник не только в Рагервике, мне мало соперников во всем Левобережье отыщется. С палашом не расстаюсь, все эти пушки современные освоил… Стреляю вообще из всего. Из лука, из арбалета, из пистолета… – Сказал почти с вызовом: – Простите, забыл, что пистолеты и ружья Церковью запрещены. Вроде как от дьявола они.