Текст книги "Дети солнца"

Автор книги: Светлана Шишкова-Шипунова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

– Если хотите, можете и мою порцию съесть, я не голодная.

Он, видать, и правда, очень проголодался, не стал отказываться, съел и её курицу. Ну, дальше слово за слово. А лететь‑то целых 7 часов, пока летели, почти все друг другу про себя рассказали.

Выяснилось, что молодой человек только что окончил военное училище в Краснодаре, получил назначение во Владивосток, и вот следует (через Москву) к месту службы. На Дальнем Востоке никогда раньше не бывал, что там и как – не представляет. Ну, она ему на правах старожила все про Владивосток рассказала, какой он красивый, весь на сопках, а рядом лежит океан, который, между прочим, она лично бороздит на судах Дальневосточного рыбфлота вот уже пять лет. Молодой человек оказался скромным и даже немного застенчивым, слушал с интересом и смотрел на нашу Котю с большим уважением.

Ну, а ближе к посадке она, конечно, поинтересовалась, есть ли у него, где остановиться на первый случай. Прилетали‑то они на место в выходной день, в субботу, когда начальство, которому он должен доложиться о прибытии, наверняка отдыхает. И Котя пригласила попутчика на квартиру к своей подружке, той самой, с которой вместе они приехали когда‑то из Краснодара, только та уже успела к тому времени выйти замуж и родить ребёночка, поэтому сидела дома. А Котя, прийдя из очередного плавания, всегда у неё останавливалась.

Лейтенанта звали Сергей, назначен он был в штаб флота, и поскольку никаких других знакомых, а тем более земляков, в городе у него не было, стал он захаживать к нашей сестрице, когда она бывала на берегу. Она его и покормит, и приветит, и гостинец из загранки привезёт. И кончилось, конечно, женитьбой, хотя разница в возрасте у них – 5 лет не в пользу Коти. (Тут она в очередной раз всех нас «умыла»).

С рождением Аринки (и опять сестра наша отличилась, родив – единственная из нас – девочку) загранплавания ей пришлось оставить. Ещё через три года родился Сашка, а потом Сергея перевели на Камчатку, в маленький городок под названием Елизово, где жили одни военные моряки. Дальше – полный абзац, как говорили когда‑то в нашей редакции. Котя поступает на… военную службу! Ей присваивают благородное звание «старший матрос» со всеми вытекающими последствиями (книжка моряка, льготы и все такое), однако, по сути ничего не меняется, она опять печёт хлеб, только теперь не для рыбаков, а для военных моряков.

Поначалу жизнь на Камчатке им нравилась: места красивые, природа почти нетронутая… Потом начались проблемы. То трясёт, то зарплату не платят. На случай землетрясения был у них всегда наготове «тревожный чемоданчик» с вещами первой необходимости, а дети обучены тому, как себя вести.

– Ну и как вы должны себя вести? – спрашивали мы у маленького Сашки.

– Открыть дверь в туалет, стать в дверной косяк, упереться руками–ногами и стоять.

– Нас когда в прошлый раз затрясло, – рассказывает в свою очередь Аринка, – папа ночью первым делом к нам кинулся, а мама, знаете куда?

– Куда? – в ужасе спрашиваем мы.

– Свою любимую вазочку держать!

К землетрясениям постепенно привыкли, хуже было с зарплатой. Чтобы прокормиться зимой, когда по полгода нет никаких выплат, пришлось ещё с лета завести и выкармливать кабанчика. Всякий выходной Сергей с другими офицерами рыбычил на океане, рыба – кижуч, горбуша, корюшка – была у них основным продуктом, они её и варили, и жарили, и вялили, и сушили, и консервировали. Сама Алла с другими жёнами офицеров все лето и осень собирала в окрестных лесах грибы (белые, подосиновики, опята) и ягоды – бруснику, княженику, жимолость. Из этих запасов приготавливали на зиму варенье, компоты, даже винцо своё.

Через несколько лет их ещё дальше вглубь полуострова заслали, в некий Вилючинск. Там старшего матроса Котю зачислили на службу в секретную часть при плавучем штабе, и стало ей хоть немного полегче: бумаги перекладывать – это вам не хлеб из печи тягать. Теперь она пекла его только дома, для своих. А в нескольких километрах, рядом с базой подводных лодок, хорошо ловились большие океанские крабы. Привезёт Сергей мешок таких крабов – на неделю есть, чем семью кормить.

Последние несколько лет жить на Камчатке стало совсем невмоготу. Алла писала нам отчаянные письма, мы собирали в ответ посылки с продуктами. Мама несла крупу и домашние закрутки, мы с Неллей покупали самую сухую колбасу, печенье–конфеты детворе, а больше что пошлёшь – посылка идёт долго, мясо испортится, фрукты потекут.

– Надо им уезжать оттуда, – все чаще говорили мы между собой.

И в письмах стали их уговаривать: возвращайтесь! А как вернёшься, как уедешь? Они же оба на военной службе. Да и как ни плохо там, а на большую землю ехать тоже боятся, как насмотрятся по телевизору, наслушаются по радио, что тут творится, в Москве и везде… Нет, говорят, мы уж лучше здесь останемся, у нас хоть в подъездах не убивают, и войны нет.

– Серёня, посмотри, где дети, что‑то их давно не слышно!

«Серёня» отлипает от телевизора и идёт искать детей – Аринку и Сашу, потом заглядывает к нам на галерею и доладывает:

– Котя, все нормально, они внизу, возле бассейна.

Мы сидим в полном расслаблении, прикрыв глаза и подставив лица слабым лучам зимнего солнца. Нет, хорошо все‑таки – тепло, тихо, морем пахнет, и мы снова вместе. Как когда‑то, как в детстве.

– Светка, может, ты нам ещё сказку расскажешь?

…Тогда это было так. Все трое устраиваются с ногами на мамином диване и наблюдают, как я чищу пылесосом палас. (Дело происходит на старой квартире, в бараке). Я вожу щёткой по паласу и в такт собственным движениям нараспев декламирую:

 
Царь с царицею простился,
В путь–дорогу снарядился,
И царица у окна
Села ждать его одна.
Ждёт–пождёт с утра до ночи,
Смотрит в поле,
Инда очи…
 

Иногда я нарочно замолкаю, предоставляя моим сёстрам самим закончить строфу, пора ведь уже запомнить, сколько раз им читано. Наизусть я знала три сказки Пушкина: кроме Мёртвой царевны, ещё о Царе Салтане и о Золотом петушке. Но сёстрам больше всего нравилось о Мёртвой царевне, особенно то место, где «королевич Елисей между тем по свету скачет…». Когда мне надоедало рассказывать им настоящие сказки, я начинала придумывать что‑нибудь сама, но забиралась в дебри, запутывалась и долго не знала, как закончить.

– Ладно. Конец я вам завтра дорасскажу.

Другим любимым нашим занятием были самодельные куклы. Вот я, уже довольно большая девочка, можно сказать, девица, сижу на веранде и, высунув от старания кончик языка, рисую на плотном картоне куколок – с косичками, с ручками–ножками, в кружевных трусиках и сорочках. Потом каждая куколка вырезается, и на неё «шьются» из бумаги разные красивые наряды. Мы играем в ателье. Мои сестры, а также их подружки выстраиваются к окну нашей веранды в очередь и делают мне заказы для своих картонных кукол.

– Сделайте мне, пожалуйста, бальное платье вот из этого матерьяла!

И протягивает мне золотистый фантик от конфеты. Я беру его, разглаживаю на столе, кладу на него куколку и по её силуэту «выкраиваю» ей бальное платье. Куклами обеспечены девочки не только нашего двора, но и всей улицы, и у каждой в запасе уже целая коробка нарядов.

Я хожу в детскую художественную школу, и рисовать для меня – одно удовольствие. Кроме кукол, я ещё рисую «на заказ» карадашные портреты моих сестёр и их подружек. Особенно мне нравится рисовать младшую сестрёнку, Женечку, но трудность состоит в том, чтобы уговорить её позировать. Она у нас слишком подвижная, шустрая, заставить её хотя бы несколько минут посидеть, не шевелясь, на стуле никак не удаётся, тут же вскочит и убежит. Так что Женечку я рисую по памяти.

…Во дворе нашего старого дома была небольшая полянка, к которой примыкал узкий проулок. Возвращаясь из школы, мы шли прямо по трамвайным шпалам и через этот проулок попадали к себе во двор. И вот первые сентябрьские дни 1963 года, я хожу уже в седьмой класс, мы идём из школы с двумя подружками, которых я не видела все лето, минуем наш проулок и видим, что на полянке во дворе стоит детская коляска, накрытая тюлевой накидкой.

– Смотрите, коляска! – говорит одна из моих подружек. – А у кого это ребёнок родился, не у вас?

– Да… нет… – почему‑то говорю я и краснею.

В коляске спит моя младшая сестра Женечка. Она родилась ещё 5 июня, ей уже три месяца. Но мне стыдно сказать подружкам, что мои мама и папа родили ещё одного ребёнка, и я делаю вид, что никакого отношения ко мне эта коляска не имеет.

На самом деле я обожаю эту девочку с первой минуты. Когда её привезли из роддома и спящую положили в эту самую коляску, я села рядом, на бабушкин диван, и сидела, не сводя с неё глаз, очень долго, пока она не проснулась. С тихим изумлением разглядывала я длинные чёрные реснички, пуговку носика в мелких белых крапушках, пухлые щёчки, нависающие над туго завёрнутой пелёнкой, и крошечный ротик, причмокивающий во сне. Когда она проснулась, обнаружились совершенно синие глазки, окончательно меня изумившие. Я полюбила её раз и навсегда.

Теперь нам с сёстрами не нужны были куклы – ни целлулоидные, ни картонные, теперь у нас была живая кукла. Мы не спускали её с рук, даже ссорились из‑за этого.

– Ты уже подержала, дай мне подержать.

Очень быстро мы научились все делать сами, без мамы – пеленать, подмывать, поить из бутылочки, укачивать спать. «Три няньки, одна лялька», – говорили про нас соседи. Чуть она научилась ходить, мы стали везде таскать её за собой. Мне было уже 14 лет, Нелле – 13, и когда я или она несли куда‑нибудь на руках свою маленькую сестричку, нам хотелось выглядеть ещё старше, нам даже хотелось, чтобы чужие люди думали, что это наш – мой или её – ребёнок.

– Женюшка, – шептала я в трамвае ей на ушко, – скажи, пожалуйста, на меня: ма–ма!

Она смотрит хитрыми глазками и выкрикивает громко, на весь трамвай:

– Се–та!

Позже, когда у меня уже появился жених, случилось вот что. Как‑то я пошла к нему в гости и взяла с собой Женечку, которой было уже лет, наверное, пять. Родителей его дома не было, но соседи нас заметили, и по двору пошли слухи, что Юра из 16–й квартиры встречается с девушкой, у которой есть ребёнок. Мать его очень по этому поводу забеспокоилась, стала наводить справки, потом спрашивает у него:

– Это правда, что у неё есть ребёнок?

Юра рассмеялся и говорит:

– Да это её сестра.

– Как сестра? А почему она такая маленькая?

Тогда я опять пришла к ним с Женькой, чтобы его мать сама посмотрела и убедилась. Она завела её на кухню, дала конфетку и спрашивает:

– Женечка, а Света тебе кто?

Та говорит:

– Сестричка.

– Не мама?

Та говорит:

– Мама.

– Так мама или сестричка?

– Сестричка–мама.

Совсем запутала бедную женщину. Позже, когда мы с Юрой уже поженились, она сама объясняла соседям:

– Это сестрёнка её, но она ей, как мать.

В садик водил Женю тот из нас, кто учился во вторую смену, а забирал – кто в первую. Вождение в садик было не таким простым делом, надо было всю дорогу рассказывать ей сказку, иначе она идти не хотела. Иногда, зимой, когда долго не было трамвая, приходилось топать две остановки пешком, а её нести на руках. Сама в шубе, она в шубе, идёшь, ничего под ногами не видишь, да ещё сказку рассказываешь. Однажды я выносила её на руках из трамвая, на мне были сапоги на каблуках, я задела каблуком за подножку и… не вышла, а вывалилась из вагона вместе с ней лицом вниз. Зима в Краснодаре сырая, слякотная, на остановке была, как всегда, большая лужа, в неё мы и угодили. Лежим и хохочем. Люди идут:

– Ой, девочки, вам помочь?

– Спасибо, мы сами.

Встали, отряхнулись, посмотрели друг на друга и опять хохочем. Шубы у нас были из искусственного меха, у Женьки светло–серая, у меня – бежевая, а стали обе чёрные.

– Ну, все, Нелька меня убьёт.

Дело в том, что это была не моя, а Неллина шуба, и, когда я её надевала, я не хотела, чтобы она об этом знала. Думала: сбегаю быстро за Женькой в садик и сниму. А тут эта лужа. Вообще‑то шубы нам покупали в своё время, конечно, две, совершенно одинаковые, но моя была уже старая, изношенная, а у Нелли ещё ничего. Просто она носила свои вещи более аккуратно, чем я. После неё ещё Аллочка могла донашивать, а после меня можно было только выбросить. И часто бывало так, что, износив свою вещь, я начинала покушаться на точно такую же Неллину.

Увидев свою шубу, мокрую и грязную, Нелля сказала:

– Так. За это я буду твои сапоги на платформе носить не три дня, как договаривались, а всю неделю.

Ничего ни за кем не донашивала одна только Женя. Ей покупалось все новенькое, все самое красивое, все самое–самое. Кто бы из нас куда ни поехал, где бы ни оказался, первым делом искали, что бы такое купить Женечке. Теперь уже не мама, а я привозила из Москвы, из магазина «Детский мир», платьица–туфельки, куколок–зайчиков, употребляя на покупки всё, что удавалось сэкономить во время учёбы.

– На кой вы её так балуете? – говорила, бывая у нас в гостях, баба Даша. – Потом наплачетесь с ней.

Вот Нелля, уже студентка, едет летом в Джубгу, вожатой в пионерлагерь «Чайка». Женю, которая только что закончила первый класс, естественно, берет с собой. В отряде все дети называют вожатую по имени–отчеству – Нелля Евгеньевна. Женя никак не может к этому привыкнуть и открывает другим девочкам «страшную тайну»:

– Это никакая не Нелля Евгеньевна! Это моя сестра Нелька! Я, если захочу, могу даже на неё «дура» сказать.

Девчонкам интересно, они просят: а ну, скажи!

Женька подходит к Нелле и говорит, правда, тихо:

– Нелька, ты дура!

Нелля уже не рада, что взяла её в свой отряд.

– Если ты не перестанешь называть меня Нелькой, – говорит она ей. – Я тебя домой отправлю.

– Ладно, я больше не буду, – соглашается Женя. – А ты мне грамоту дашь?

Права, права была баба Даша: избаловали на свою голову.

Я выхожу замуж, в доме предсвадебная суета, все радостно возбуждены, считают, сколько будет гостей, закупают продукты. Одна Женя ходит грустная, смотрит на меня большими своими печальными глазами и вздыхает.

– Света–а, а когда ты замуж выйдешь, ты мне будешь кто?

– Вот дурочка маленькая! Я тебе всегда буду сестра, всю жизнь!

– Да–а–а?

Всё равно не верит и на свадьбе чуть не плачет. Не представляет, как она будет без меня жить. Честно говоря, я и сама себе плохо это представляю.

Но когда у нас с Неллей рождаются дети, эта избалованная всеобщей любовью и заботой девочка становится нашей первой и незаменимой помощницей. Каждый день, рано утром (благо, лето, каникулы) она садится сама в трамвай и едет к Нелле. Там она безропотно делает всё, что ей Нелля ни скажет: застирывает подгузники, гладит пелёнки, качает Антошку. У Нелли она находится до обеда, после чего снова садится в трамвай и едет ко мне, чтобы делать всё то же самое, только для Алёшки. В первое время она даже кое‑что мне подсказывает:

– А Нелля ему пупочек не так мазала, а вот так.

И я её слушаюсь, потому что Антоша на два месяца старше Алёши, и Женя уже успела набраться кое–какого опыта.

Но больше всего ей нравится катать маленьких племянников в коляске, лучше – обоих сразу, потому что она никак не может решить, кого из них она больше любит. Теперь мы называем её уважительно: «тётя».

– Где же наша тётя? Когда же она придёт мальчика понянчить? Ах, тётя, у братика Антоши!

А тёте всего‑то 12 лет.

Иногда я беру её с собой на работу, в секретариат редакции. Она помогает мне раскладывать на столе свежие оттиски гранок, ей это дело очень нравится.

– Я тоже хочу быть журналистом.

– Правда?

– Да. Мне так нравятся эти длинные ножницы, и как ты ими хранки режешь.

Через несколько лет она поступает на журфак. До экзаменов надо пройти творческий конкурс – написать некий текст, показав при этом свои литературные способности.

– Ты, главное, не пытайся никому подражать. Как сама думаешь и чувствуешь, так и пиши. Искренность – это главное, – научаю я её.

Дали несколько тем, в том числе: «Мой дед – ветеран войны». По рядам ходил преподаватель и смотрел, чтобы ниоткуда не списывали. Женя подозвала его и спросила:

– А можно я буду писать «Мой отец – ветеран войны»?

Преподаватель опустил очки на нос, внимательно посмотрел на абитуриентку: вроде молоденькая девочка.

– Ну, если у вас действительно отец воевал… Пишите.

Перед первым и главным экзаменом – сочинением сидим с ней всю ночь в гостинице, пишем шпоры. Устно все уже проговорено сто раз. Но со шпорами надёжнее. В три часа ночи, оторвав голову от стола, я вижу, что моя сестра спит сладким младенческим сном. Видала она эти экзамены! Я тоже хочу спать, но чувство ответственности перевешивает. Одну шпору я, пожалуй, ещё в состоянии написать. Но надо решить, какую именно. И я начинаю думать. Значит, так, в прошлом году на вступительных была тема «Реализм и народность «Евгения Онегина». Но в этом году – юбилей Гоголя, 130 лет со дня смерти, следовательно, обязательно будет Гоголь. И скорее всего – «Мёртвые души», что же ещё? А как могут сформулировать тему? Как, как… Да господи! Так же: «Реализм и народность…». Поняв это, я быстренько строчу мелким почерком очередную гармошку. Сестра сладко спит. В шесть утра засыпаю, завершив свой кропотливый труд, и я. В восемь просыпаюсь, бужу свою абитуриентку, мы наскоро приводим себя в порядок, пьём чай, приготовленный с помощью кипятильника, я упаковываю её карманы шпаргалками, и мы отправляемся на Моховую, тогда ещё проспект Маркса.

Дальше – тягостные часы ожидания в таком знакомом и любимом скверике, в виду памятника Ломоносову, в течение которых только куришь да вздыхаешь, да обмениваешься незначительными репликами с другими ожидающими, как правило, родителями, но у нас я вместо них. Наконец, моя сестра выплывает из дверей факультета на зелёный пригорок двора, и по её вполне довольной физиономии я понимаю, что все не так плохо.

– Знаешь, какая тема была?

– Ну? – напрягаюсь я.

– «Реализм и народность поэмы Гоголя «Мёртвые души»!

– Не ври!

– Честное пионерское, под салютом всех вождей!

– Ты списала?

– А то!

На втором курсе Евгения наша является на летние каникулы уже с женихом, однокурсником по имени Юра. Жених нам вроде нравится. Хоть и рановато ей замуж, но раз уж надумала, пусть выходит, мама никому из нас не препятствовала, и ей не будет.

– Женюшка, а когда ты замуж выйдешь, ты мне будешь кто?

Прямо в длинном свадебном платье невеста падает на диван, я – рядом, и мы начинаем дико хохотать.

– Эй, вы, дурносмешки! – говорит мама. – Смотрите, не уписяйтесь! Скоро в загс ехать.

Мы многого ещё не знаем в тот год, 1984–й, когда выдаём замуж нашу младшую сестру. Мы безмятежны, мы смеёмся. Нам кажется, что и их, и всех нас ждут одни только радости, что впереди у них и у нас – бесконечно долгая, счастливая жизнь…

У наших родителей теперь полный комплект зятьёв: два Сергея и два Юрия. Оба Сергея – военные, оба Юрия – штатские. Оба Сергея моложе своих жён, оба Юрия – старше. Оба Сергея – краснодарские, оба Юрия – иногородние (второй из Калининграда). Там, где Серёжи, родится по два ребёнка, а там, где Юрии, – по одному. Вы спросите: что все это значит? Я отвечу: ровным счётом ничего, совпадение оно и есть совпадение, хотя… Что‑то в этом все‑таки есть.

– Ну, что, мать, все дочки устроены, внуков дождались, теперь можно и на Славянскую? – шутит папа.

– Теперь только и пожить, порадоваться за них! – возражает мама.

Когда в семье три журналиста, а в городе две газеты, вопрос трудоустройства решается непросто. Тем более, если один из троих числится в газете главным редактором. Работать с родственниками – не мой принцип, прямо скажем, это не слишком удобно. Но, как говорила наша бабушка: «А шо зробишь?». Хорошо хоть время уже другое, перестроечное, и на семейственность в одном коллективе смотрят теперь сквозь пальцы.

– А как нам тебя лучше называть? – спрашивает Женя при поступлении ко мне на работу. – По имени–отчеству или как?

– Зачем? – говорю я. – Называйте, как всегда, главное, не говори при других сотрудниках «Светка–дура». Тут тебе не пионерлагерь «Чайка».

Мы ещё не знаем и даже в страшном сне не можем себе представить, что эта газета когда‑нибудь развалится и рухнет, а для нашей младшей сестры и её семьи начнётся длинная и тяжёлая полоса безработицы, переездов с места на место (из Краснодара в Калининград и обратно), скитаний и неустроенности.

Мы также не знаем ещё, что примерно в то же самое время на Тихоокеанском флоте начнётся сокращение офицерского состава. И другому моему зятю, совсем ещё молодому офицеру (ему и сорока нет), дослужившемуся только до звания капитана 3–го ранга, придётся уходить в отставку, после чего семейство нашей средней сестры вернётся‑таки домой, в Краснодар. (Родители не доживут до этого события, они бы порадовались. Не отставке зятя, конечно, а возвращению дочери).

И почти в то же самое время, «отдубасив», как он сам говорит, двадцать с лишним лет в органах внутренних дел, в звании подполковника, подаст рапорт об отставке наш третий, а вернее, самый первый по счету зять. И двинется, куда бы вы думали? В частное детективное агентство, уму непостижимо…

Все в очередной раз совпало. Все разом остались без работы (слава богу, родители этого уже не увидели). Всех разом надо трудоустраивать. И если бы не Алексей…

Тут требуются некоторые пояснения.

Моего первого мужа, Юры, давно уже нет на свете, он умер молодым от тяжёлой болезни, опухоли мозга. Случилось это в 1985 году, и стало для нас неким началом и знамением наступающих тяжких лет, хотя мы далеко не сразу это поняли. (Это отдельная и трагическая история, которую я расскажу как‑нибудь в другой раз).

С его родителями, которые по сей день живы–здоровы, мы живём, как родные. Ходим друг к другу в гости, и, если я не позвоню хотя бы раз в неделю, свекровь пугается, не случилось ли чего. Они как‑то сразу признали и полюбили моего второго мужа, оказавшегося (очередное совпадение имён в нашей семье) тёзкой моему сыну, а их любимому внуку. Мы называем их Алёша–большой и Алёша–маленький.

Алёшу–большого все мои сестры боготворят. Они его любят и боятся одновременно. Боятся, потому что он строг и суров, как все генералы. А любят, потому что он добр и щедр, как «отец родной». Алёша–большой (а он действительно большой – рост 5–й, размер 60–й, башмаки – 46–й) – это благотворительный фонд и спасательная служба в одном флаконе. Мне его жалко. Быть женатым на женщине, у которой полно родни, – не самая большая удача в жизни. Добро бы в родне числилась, к примеру, парочка старших братьев, это ещё куда ни шло. Но три сестры, и все – младшие…

Он говорит, что ему меня тоже жалко. Быть старшей сестрой – это всё равно, что мамой, тем более, когда мамы уже нет на свете. Всё время приходится думать о них: как там одна, а как там вторая, да что там у третьей? Плюс зятья, плюс племянники. Если я когда‑нибудь проснусь, и меня не посетит мысль о моих сёстрах, или хотя бы об одной из них (обычно это бывает очень конкретная мысль о том, что надо решить какую‑то её проблему), это будет означать не то, что все проблемы кончились, этого мне не дождаться никогда. Это будет означать, как в том анекдоте, что я уже умерла.

Проблемы своих сестёр я решаю чаще всего так. Выбираю подходящий момент, чтобы муж был, во–первых, сыт, во–вторых, в хорошем расположении духа, и… жалобным голосом начинаю рассказывать ему про «бедную» Нелличку, или про ещё более «несчастную» Аллочку, или про совсем уж «разнесчастную» Женечку…

– Жениться, конечно, лучше на сироте, – говорит Алёша ритуальную в нашем доме фразу, но при этом снимает трубку и включается в решение «вопроса».

Не знаю, на ком лучше жениться, но он женат на мне. По той простой причине, что любит меня, а я люблю его. А раз уж так случилось, что мы любим друг друга (кстати, случилось это довольно поздно, когда ему было уже 40, а мне 37), значит… Вообще‑то, это ещё ничего не значит, он ведь на мне женат, а не на моих сёстрах.

– Просто человек такой попался, отзывчивый, – говорит Нелля. – Повезло нашей Светке. И нам заодно.

Алёша–маленький, слыша краем уха об очередной проблеме в стане своих тёток, говорит:

– Мама! Когда ты перестанешь грузить его этими делами? У человека своих дел выше крыши!

За глаза Алёша–маленький называет его «отец».

– А ты сам разве не грузишь его своими проблемами?

– Гружу. Но я же сын.

– Гружу, но я же дочь, – могла бы сказать и Маша.

Маша у нас врач–гинеколог. У неё тоже случаются проблемы, а у кого их нет. Материально–технические она решает с отцом, морально–психологические – со мной. Наши отношения с Машей развивались не просто. Поначалу она меня не воспринимала никак, потом был длительный период очень сложных и противоречивых контактов, а теперь, как бы шутя, она называет меня «мамо» и звонит из Москвы, чтобы я погадала ей на картах на жениха.

– Семейка у вас, конечно, интересная, – говорят мои сестры. – Все на разных фамилиях, все в разных городах, но все вращаются вокруг одной оси.

«Ось» нашей семьи  – это, конечно, он, Алёша.

– Передай ему, что мы его очень любим!

– Передай ему большое спасибо за все и скажи, что ваш «домик у моря» нам очень понравился.

– И ещё передай: жаль, что в этот Старый новый год его не было с нами.

– Ничего, у нас ещё все впереди! – обещаю я.

– Да и жизнь вроде налаживается! – в тон мне говорит Женя.

Взрыв беспричинного смеха оглашает тишину подворья. Отсмеявшись, мы, наконец, встаём с уютных кресел и идём готовить праздничный стол. Одна чистит, другая моет, третья режет, и все вместе варим, парим и жарим. Вместе возиться на кухне хорошо, получается в четыре раза быстрее, и совсем не устаёшь.

– Ну, что, ты пишешь про нас? – спрашивают сестры.

– Пишу.

– Все–все пишешь?

– Все–все написать невозможно. Так, кое‑что.

Новый 2000–й год по–старому календарю мы встречаем, как я и мечтала, при свечах, при горящем камине и ёлке, сверкающей посреди холла, за большим овальным столом, накрытым так, как обычно накрывала новогодний стол наша мама. Специально приготовили все её блюда – салат оливье, винегрет, холодец, судака под маринадом, буженину по–домашнему, гуся с яблоками…

– Ну что, девчонки, первый тост за маму и папу. Царство им небесное!

– Да… Не дожили, бедные, такую красоту увидеть.

– А может, они оттуда все видят. Смотрят сейчас на нас и радуются.

– Чему?

– Тому, что мы все живы и вместе.

– А что? Это тост. Давайте тогда сразу по второй. Как ты сказала?

– За то, что мы живы и вместе!