Текст книги "Дети солнца"

Автор книги: Светлана Шишкова-Шипунова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Светлана Шипунова
Дети солнца

Курортные рассказы

Ужин в Христофоре

Замысел возник так.

Однажды сидели мы с друзьями на летней террасе ресторана «Христофор Колумб», пили красное сухое вино и смотрели на море. Метрах в трёхстах от берега, раздув паруса, скользила мимо нас знакомая яхта.

– Абханак дует, – сказал тот из моих друзей, кто знает толк в морских ветрах, и мы согласились: действительно абханак, с этим ветром легко бежать по волнам в сторону Дагомыса.

– Туда легко, назад хуже.

И с этим мы согласились. Когда возвращаешься в Парусный центр, лучше, чтобы от Новороссийска дул норд–ост, но это уж как повезёт.

Время от времени нам надоедало смотреть на море, тогда мы свешивали головы с террасы и глазели вниз. Там, внизу, по узкой набережной пляжа «Маяк», лениво прогуливались туда–сюда загорелые, беззаботные отдыхающие. Некоторые из них останавливались у ворот нового аквапарка, задирали головы вверх и прислушивались.

– Любить, так любить, гулять, так гулять… – гремело сверху. Это в «Фестивальном», у которого отсутствует стена, выходящая на море (так что, сидя в зале, можно одновременно смотреть на сцену и видеть проходящие мимо корабли), шёл заключительный концерт «Кинотавра».

– Розенбаум поёт, – заметила моя подруга, которая все ещё следит за современной эстрадой. – Не вылезает из Сочи.

– И правильно делает, на его месте мы бы тоже не вылезали, – сказали мы, дружно поднимая бокалы.

Итак, в тот, видимо, июньский вечер (поскольку кинофестиваль в Сочи всегда бывает в июне), когда дул абханак и пел Розенбаум, мы сидели в «Христофоре», смотрели на море, слушали бесплатно концерт и пили красное сухое вино. Кажется, это было «Каберне Мысхако», хотя не исключено, что и «Бордо» или какое‑нибудь «Мерло». Теперь в Сочи французских вин больше, чем кубанских или грузинских, не говоря уже о молодом абхазском вине «Маджара», которого нет вообще по причине все ещё закрытой границы по реке Псоу и все ещё не снятой экономической блокады этой маленькой, но, как известно, гордой республики.

И тут мне в голову ни с того, ни с сего пришла мысль, которая крайне меня удивила, и я поспешила поделиться ею с друзьями.

– Все‑таки странно, – сказала я. – Про все черноморские города есть рассказы, – про Севастополь есть, про Одессу есть, про Сухум тоже есть, – а про такой замечательный город, как наш Сочи, почему‑то нет.

Друзья не меньше моего удивились, сразу даже не поверили и принялись каждый про себя что‑то припоминать, но скоро должны были согласиться: действительно нет. Тогда стали думать, почему такая несправедливость, чем это наш город хуже других, и быстро установили, что не только ничем не хуже, но совсем наоборот – лучше!

В обоснование этого тезиса один из моих приятелей, по национальности абхаз, свободно говорящий на русском, абхазском и украинском, сказал следующее:

– Потому что Сочи, слава Богу, пока ещё в России! А вот где все остальные? Где Ялта вместе с Евпаторией? Где Гагра с Пицундой и где, наконец, Батум?

– За границей! – ответили мы, и, не сговариваясь, устремили грустный взгляд к горизонту, за которым скрывались где‑то в морской дали все вышеперечисленные города.

– И о чём только эти писатели думают?

Всё более или менее продвинутые писатели живут в Москве, а в Сочи, если и бывают, то на кратковременном отдыхе и уже после того, как наваяют за зиму очередной роман из столичной жизни, и надо же им после этого как следует расслабиться и оттянуться. Своих же писателей в нашем городе нет, если не считать одной всеми уважаемой поэтессы преклонных лет. Да и может ли нормальному человеку прийти в голову заниматься каторжным литературным трудом в городе, где даже дети, отвечая на вопрос, кем они хотят стать, когда вырастут, отвечают: «Отдыхающими».

Последним из писателей, кто жил, писал и умер в Сочи, был Николай Островский. Дело было очень давно, в 1936 году, да и роман «Как закалялась сталь» написан хотя и в Сочи, но, строго говоря, немножко не про то. Тем не менее, благодарные сочинцы до сих пор содержат музей–квартиру единственного дорогого их сердцу писателя – в переулке, разумеется, носящем имя Павла Корчагина, по соседству с библиотекой имени, естественно, Николая Островского. Мало того, они ещё ухаживают за гранитным горельефом на углу Курортного проспекта и улицы Театральной, изображающим голову писателя с большим, выпуклым лбом, а по праздникам носят цветочки к бронзовому памятнику в сквере у кинотеатра «Стерео», где он, напротив, изображён в полный рост (раза в три преувеличенный), в красиво развевающейся шинели, весь в движении, правда, немного паралитическом.

– Жизнь даётся человеку один раз, – любят повторять мои приятели, – и прожить её надо в Сочи!

Последнее слово произносится обычно хором, после чего неизменно следует тост за наш замечательный город и его жителей, то есть – за нас.

– Я конечно, не Островский, – сказала я, отхлебнув для куража то ли «Каберне Мысхако», то ли «Божоле» розлива 1999 года. – Но вообще‑то могу попробовать написать что‑нибудь такое… про наш город. Если, конечно, вы мне поможете.

– А сколько нужно? – поинтересовался тот из моих друзей, кто ближе других к коммерческому банку «Сочи».

– Деньги тоже не помешают, но это потом. Когда надо будет проталкивать текст в печать. А пока гоните сюжеты.

– О! – сказали мои друзья. – Это пожалуйста, сколько хочешь! Чего, чего, а сюжетов у нас навалом!

Сделав такое заявление, они глубоко и надолго задумались.

– Только не пиши, ради Бога, про «сочинское дело», – сказал, наконец, знаток морских ветров. – Зачем ворошить старое? Люди своё отсидели, вышли. Какая это мафия? Так, смех один… Лучше напиши про нашу гордость.

– Про что это?

– Да про Красную Поляну!

– Путеводитель по биосферному заповеднику?

– Зачем? Рассказ. Можно сказать, быль. Вот слушай. Поднимаются люди по канатке на третью очередь, и вдруг подъёмник остановился, завис (ну, это бывает), они смотрят, а на встречной линии, прямо перед ними висит в кресле… президент страны. В красивом таком лыжном костюме и с супругой. От неожиданности они чуть вниз не попадали, не каждый день встретишь живого президента на высоте полторы тысячи метров над уровнем моря. Они ему говорят: «Здрасьте, Владим Владимыч!», он им тоже: «Здрасьте». Тут подъёмник врубился, их ка–а–ак дёрнет! И поехали в разные стороны.

– Подумаешь! Что у нас президента никто не видел, что ли? – пожала плечами я.

– Так они же не местные были, из Норильска!

Тут вмешивается ещё один мой приятель, между прочим, лицо, приближённое к городской мэрии, и говорит:

– Нет, напиши лучше, как мы приглашали к себе Зимнюю Олимпиаду, и как сам Самаранч признал, что у нас тут не хуже, чем в швейцарских Альпах.

– Толку от этого…

– Эх!.. Построили бы олимпийские деревни, одну внизу, в Адлере, другую наверху – в Красной Поляне… Международный аэропорт, наконец, достроили бы, отели пятизвездные пооткрывали…

– Кстати, почему все‑таки не получилось?

– Чечня.

– Где мы, а где Чечня!

– Но они‑то этого не понимают! Они на карту смотрят – кажется, что рядом. Вот МОК и сдрейфил, выбрал вместо нас Солт–Лейк–Сити какой‑то.

Приятель мой вздохнул, подумал немного и добавил:

– Ну, да ещё не все потеряно, наши опять заявку подали, теперь на 2010 год.

– Думаешь, война к 2010 году закончится? – спросила я с надеждой.

– Кавказские войны длятся обычно лет сто, от силы сто пятьдесят, – сказал наш друг абхаз, безжалостно убивая надежду на открытие Международного аэропорта в Сочи ещё при нашей жизни.

– А напиши‑ка ты лучше, знаешь, про что? – встрепенулась подруга, имеющая родственные связи в правоохранительных органах. – Про клад! Помнишь, в прошлом году один чудак клад нашёл где‑то в районе старого монастыря – монеты там, женские украшения, сосуды всякие…

Как же, помню. Чудак этот ещё пытался клад втихаря в Грецию сбыть и даже кое‑что успел‑таки переправить, но доблестные сочинские чекисты узнали, пресекли и вернули законному владельцу, то есть государству. Оказалось, второй век до нашей эры. Из Эрмитажа специалисты приезжали и сделали заключение, что кладу цены нет, а главное, окончательно подтверждается факт проживания древних греков на территории современного Сочи.

– Ну, как, годится сюжет?

– А если греки прочтут мой рассказ и начнут качать права насчёт территории? – усомнилась я. – Мы ещё с потомками древних убыхов не разобрались.

– Логично, – сказали друзья.

На этом поиски сюжетов временно зашли в тупик, тем более что нам как раз принесли заказанную час назад форель. Рыба эта, доставляемая в «Христофор Колумб» прямиком из Адлерского форелевого хозяйства, особенно хороша запеченая с грибами и сыром, а если выдавить сверху ещё и ломтик лимона, – то и вовсе пальчики оближешь. Этим приятным делом мы и занялись.

Между тем, солнце коснулось моря и в считанные минуты в нём утонуло, яхта скрылась из виду, и даже отдыхающие перестали бессмысленно бродить туда–сюда, расселись за столиками в нижних кафе, а из «Фестивального» грянула с хрипотцой Алла Борисовна, из чего мы заключили, что концерт там подходит к концу.

– А я такая, блин, такая…

И тут меня второй раз за вечер осенило.

– Может, мне к Деду съездить?

– Это мысль! – одобрили друзья с явным облегчением. – Вот уж кто знает кучу всяких историй! Дед – это ж не просто дед, а ходячая курортная энциклопедия. Поезжай!

Всякому замыслу надо дать отстояться. Я не поехала к Деду ни на следующее утро, ни через неделю, ни через месяц. Только в конце лета случилось мне побывать с гостями в Уч–Дёре, в знаменитых «чайных домиках». Там‑то, за чашкой чая с горным мёдом и вареньями из фейхоа и айвы, я и услышала несколько типично сочинских историй, из которых получился впоследствии первый курортный рассказ.

Ну, а дальше оно как‑то само пошло.

Байки чайного домика

Один крупный краевой начальник, сам выходец из степной станицы, любил подразнить сочинцев, когда те наезжали в Краснодар отчитываться о готовности к очередному курортному сезону.

– Та шо там готовиться? – говорил он. – Лодки покрасить, да девок на пляже вовремя переворачивать, шоб не сгорели, ото и вся ваша работа.

Сочинские функционеры знакомой шутке подхихикивали, но про себя обижались. Какие лодки, какие девки? На самом деле с наступлением курортного сезона не знали они ни сна, ни отдыха. Помимо обычных дел – вроде ремонта санаториев, обустройства пляжей и создания запасов продовольствия, раз в пять превышающих потребности местного населения, была у них ещё одна головная боль – как следует встретить прибывающих на отдых высоких гостей, обеспечить им приятное времяпрепровождение и так же, как следует, проводить.

В Сочи, отдыхающие высокого ранга преображались до неузнаваемости: ходили в светлых брюках и лёгких цветных рубашках, много пили и ели, рассказывали анекдоты и пели хором песни советских композиторов, для чего в отделе пропаганды горкома всегда держали наготове песенные сборники. Местные партийцы, обязанные повсюду сопровождать высоких гостей, напротив, должны были оставаться в рамках номенклатурных приличий, т. е. носить все же галстуки, исключительно белые рубашки и ни в коем случае не светлые брюки. Светлые брюки – прерогатива отдыхающих, а мы – на работе. Единственное попустительство состояло в том, что рукава у рубашек могли быть короткими, из‑за чего руки у сочинских функционеров всегда загорали только ниже локтя (это называлось «партийный загар»). Но пиджак был всегда наготове. Что касается пития, то пить местным партийцам позволялось и даже вменялось, только надо было знать – с кем и сколько. Если отдыхающее лицо само было пьющее, то и прикреплённый к нему на время отпуска местный чиновник должен был всячески поддерживать компанию. Если лицо было уже старенькое и больное (как поздний Брежнев), то и прикреплённому надлежало держаться трезвенником. Через несколько лет работы в Сочинском горкоме партии или горисполкоме печень у многих превращалась, как любили шутить сами чиновники, в «ливер».

Анатолий Алексеевич Масленников был одним из таких функционеров. Во времена, когда в Кремле ещё сидел Брежнев, а Краснодарским краем правил Медунов, Анатолий Алексеевич служил первым секретарём Адлерского райкома партии. Вообще‑то высокие гости размещались на отдых не у него, а на территории Центрального района Сочи, где и по сей день находятся государственные дачи и лучшие санатории. Зато в Адлере, то есть в партийном ведении Анатолия Алексеевича, был аэропорт, и это значило, что за всё, что связано с прилётом–отлётом, встречами–проводами гостей, отвечает именно он, Масленников.

Теперь, когда Анатолий Алексеевич давно уже не партийный работник, да и партии прежней не стало, а высокие гости (с другими, конечно, лицами и другими именами) как ездили, так и продолжают ездить в Сочи, случается ему иногда бывать участником застолий, и всегда просят его:

– Ну, расскажите что‑нибудь про те времена!

И Анатолий Алексеевич, довольный вниманием, рассказывает.

Сетка с грушами

– Отдыхал у нас, значит, один товарищ, не буду называть фамилию, вы все его хорошо знаете, потому что потом он был председателем Центральной избирательной комиссии, а тогда отвечал в правительстве РСФСР за самое главное, то есть за распределение фондов. Ну, и сами понимаете, как мы его обхаживали весь отпуск. И вот надо ему улетать, и, как положено, в санатории, прямо в его люксе накрыт стол, все городское начальство приехало, провожаем. Ну, тосты, спасибо, что приехали к нам отдыхать, ждём вас на следующий год и все такое прочее, как обычно. Первый горкома меня потихоньку спрашивает: «Там с билетом все в порядке у него?». Я говорю: «Все в порядке, билет у нашего заворга, он нас ждёт на лётном поле, у трапа».

Едем. В аэропорту, в спецдомике, тоже стол накрыт, как положено, тут уже начальник аэропорта угощает. Спасибо, что не забываете нас, дорогой Василий Иванович, желаем, как говорится у нас, авиаторов, чтобы количество взлётов всегда совпадало с количеством приземлений. (А «посадок» говорить было не принято, могли неправильно понять). Тут подсказывают, что самолёт к взлёту готов, и пассажиры уже сидят в салоне, ждут.

Приезжаем к трапу, опять прощание, спасибо, что отдохнули у нас, объятья, поцелуи, все, как положено. И тут вдруг выясняется, что билет у него не в первый салон, а где‑то в самом хвосте самолёта. (Тогда ведь никакого бизнес–класса ещё не было, все летали за одну цену). Как не в первом? Почему? Кто оформлял билет? Отзываю я в сторону начальника аэропорта, делаю ему страшные глаза и приказываю, чтобы быстро нашли место впереди, а если нету, то освободили, пересадили кого‑нибудь. Начальник аэропорта, в свою очередь, делает ещё более страшные глаза своему работнику и посылает его в салон улаживать дело. Гость, ни о чём не подозревая, продолжает со всеми прощаться, хотя и посматривает уже с нетерпением на трап. Пассажиры тоже выглядывают в иллюминаторы, не пора ли, мол, лететь, имейте совесть.

Минут через несколько работник аэропорта, весь красный, сбегает по трапу и растерянно так докладывает, что мест впереди нет, ни одного. Ещё бы! Дело происходит перед самым первым сентября, отдыхающие детей в школу увозят, в эти дни мы обычно дополнительные борта даже заказывали, и всё равно на всех не хватало, самолёты летели битком набитые.

Тогда я посылаю в салон самого начальника аэропорта и прошу его высадить какого‑нибудь пассажира, гарантируя тому, что буквально через час он улетит следующим рейсом. Бедный начальник в белой парадной форме идёт нехотя в самолёт, оглядывает внимательно пассажиров и замечает в первом ряду какую‑то старушенцию. Она, значит, сидит и держит на коленях авоську с грушами, такую, знаете, с крупными ячейками, и из них торчат во все стороны хвостики этих груш. Начальник аэропорта подходит к ней и начинает сначала шёпотом, а потом все громче уговаривать её пересесть в конец салона или, на худой конец, выйти вообще из самолёта. Бабка ни в какую. Вцепилась в свою сетку и сидит, грушами ощетинилась. Он ей и так, и этак, меня, говорит, с работы уволят, если вы не пересядете. Ну, уломал, в общем. Стюардессы поволокли эту бабку с авоськой в хвост самолёта, а на её место благополучно водрузился высокий гость, ведающий распределением фондов в РСФСР. Он, между прочим, так ничего и не понял, что произошло.

Улетели. Мы все, конечно, перенервничали немного и потому решили вернуться в спецдомик. А поскольку в этот день никто из больших людей из Сочи уже не улетал, сели мы за оставленный стол и, пока все не доели и не допили, не встали.

На следующий день звонит мне начальник аэропорта и говорит:

– Анатолий Алексеевич, меня с работы снимают.

– Как снимают? Кто? За что?

– Министр наш. За вчерашнее.

Я сначала не понял, что такого вчера было, выпили не больше обычного, разъехались засветло, никаких ЧП вроде не было потом.

– За что за вчерашнее?

– Ну, за то самое, что с местами получилось.

– Постой, так мы же его отправили, он что, не долетел?

– Он‑то долетел.

– Так в чём же дело?

– Помнишь, эту бабку с сеткой?

– Ну.

– Пожаловалась в ЦК.

– Как в ЦК? Ах, ты, старая кляча!

– Кляча‑то кляча, да она, оказывается, Ленина видела.

Тут я и сел.

– Ну а дальше? – спрашивают уже нынешние гости. – Дальше что было? Сняли его?

– С трудом, но удалось отстоять. Он мужик‑то хороший был, работник толковый и как человек. Доложили в Краснодар, Медунову, тот на кого‑то в Москве вышел (он ведь до этого десять лет в Сочи первым работал, всю московскую верхушку лично знал), ну, и отстояли кое‑как, выговором отделался. В аэропорту, правда, пришлось кое–кого наказать, но это уж как водится.

– Да… – говорят гости. – Суровые были времена. А можно ещё чайку?

Всем известный Краснодарский чай на самом деле растёт в Сочи. Это для России здесь юг, а с глобальной точки зрения город наш стоит все же в северных широтах, где‑то между 41–м и 42–м градусами. Поэтому здешний чай считается самым северным в мире.

В прежние времена фирма «Краснодарский чай» гремела на весь Советский Союз. Каждый, кто отдыхал в Сочи, желал увезти с собой в Москву, на Камчатку или за Полярный круг хотя бы несколько упаковок с нарядными этикетками, изображавшими наши чайные плантации. Особо высоким гостям чайные наборы в фирменных коробках преподносились в качестве сувениров, а для простых отдыхающих это был, конечно, предмет большого дефицита. Однако с приходом в наши широты рынка фирма «Краснодарский чай» как‑то быстро захирела и скоро перестала быть предметом гордости сочинцев.

Сохранились, однако, знаменитые «чайные домики» в маленьком предгорном селении Уч–Дёре под Дагомысом, куда и прежде возили, и теперь ещё возят «на чаёк» гостей, отдыхающих в Сочи. Чаепитие в Уч–Дёре имеет свой незыблемый ритуал. Сначала гостям предлагают обозреть вид чайных плантаций, разбросанных по окрестным склонам. Прежде во время такого обзора московскому начальству докладывали о видах на урожай в текущем году и прямо тут же, на склоне горы, обещали перевыполнить, как всегда, план. Теперь сопровождающие от фирмы только вздыхают и разводят руками: часть плантаций уже погибла, а те, что ещё остались, давно не дают и половины прежних сборов чайного листа. Прежде начальство качало довольно головами, теперь отводит глаза и тоже вздыхает, мол, сами знаете, не до чая нам сейчас.

Потом по тропинке гуськом идут к двухэтажному домику, похожему на терем. Говорят, его построила когда‑то семья гуцулов – отец и два сына, орудуя только топорами. В тереме уже накрыт длинный деревянный стол, и девушки в русских сарафанах и кокошниках начинают носиться, как угорелые, подавая в большом количестве закуски и напитки, отнюдь не в чайниках. Упадок чайного производства никаким образом не сказался на обилии застолья, которое неизменно заканчивается чаепитием из огромного старинного самовара. К чаю подаются разнообразные варенья, мёд в сотах и пироги с сыром, называемые по–кавказски хачапури. И уже на выходе довольным и вспотевшим от чая гостям преподносят фирменные пакеты с набором «Краснодарского чая», уже почти забытого на просторах необъятной Родины.

Чаепитием в Уч–Дёре неизменно руководит лично генеральный директор фирмы «Краснодарский чай» Анатолий Алексеевич Масленников (тот самый), между прочим, агроном по образованию и знаток субтропического земледелия. Едва ли он не один–единственный из бывших сочинских партийцев, кто и сегодня при деле. С некоторых пор все зовут его Дедом, признавая, значит, за аксакала.

– Анатолий Алексеевич, а расскажи‑ка ты про этого, как его… ну с которым вы к узбекам‑то завалились…

– А… – отзывается Масленников. – Было такое дело…