Текст книги "Сталин. Том 1. Парадоксы власти, 1878–1928"
Автор книги: Стивен Коткин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 88 страниц) [доступный отрывок для чтения: 36 страниц]
Глава 6. Спаситель-калмык
Некоторые товарищи говорили, что так как у нас капитализм слабо развит, то утопично ставить вопрос о социалистической революции. Они были бы правы, если бы не было войны, если бы не было разрухи, не были расшатаны основы народного хозяйства.
Спасите Россию, и благодарный народ увенчает вас!
«Поразительно! – воскликнул некий революционер-эмигрант, узнав из газет о свержении монархии в России. – Это так невероятно и неожиданно!»[830]830
Карпинский. Владимир Ильич за границей. Т. 2. С. 105–106; Figes, A People’s Tragedy, 385. Месяцем ранее теряющий терпение Ленин сетовал, обращаясь к молодым швейцарским социалистам: «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции»: ПСС. Т. 30. С. 328; Tucker, Lenin Anthology, 292.
[Закрыть]. Ему было сорок семь лет и его звали Владимир Ульянов, хотя он был больше известен как Ленин. Он уже почти семнадцать лет жил за пределами России. Понятно, что крах царского режима с его гнетом и коррупцией, с его узкой привилегированной прослойкой и повсеместной бедностью, и прежде всего с его неустанным подавлением человеческого достоинства, внушал самые смелые надежды. Вся воюющая империя словно бы вышла на один гигантский, бесконечный политический митинг, охваченная чувством, что теперь может случиться все что угодно[831]831
Корнаков. Знамена Февральской революции. С. 12–26; Корнаков. Опыт привлечения вексилологических памятников для решения геральдических проблем.
[Закрыть]. Оказалось, что отстранение царя и династии от власти во время эпохальной войны лишь обострило едва ли не все проблемы управления страной, которые оно было предназначено решить. Само собой, падение какого бы то ни было авторитарного режима само по себе еще не порождает демократию. Условием для создания и сохранения конституционного строя является устойчивая поддержка со стороны масс, а также наличие эффективных инструментов власти. Ничего этого не имелось у Временного правительства, пришедшего на смену царю.
По мере того как измученную войной страну охватывали анархия и надежда, в ней множились новые и обновленные массовые организации[832]832
Keep, Russian Revolution, ix. До октября 1917 г. советы были созданы лишь в девяти селах.
[Закрыть]. В их число входили революционные движения – большевики и все прочие, – низовые советы и солдатские комитеты, но в первую очередь армия и флот. В 1914 году население Российской империи, составлявшее 178 миллионов человек, было рассеяно по территории в 8,5 миллиона квадратных миль, однако по причине войны около 15 миллионов подданных империи оказалось призвано в ряды массовой организации – российского парового катка. Это беспрецедентное сосредоточение людей после устранения царя обеспечило доселе недостижимый уровень политической активности, когда дело доходило до полноценных съездов выборных депутатов на самом фронте. В середине 1917 года численность фронтовых войск составляла около 6 миллионов человек. Помимо этого, еще 2,3 миллиона насквозь политизированных солдат насчитывалось в многочисленных тыловых гарнизонах, расположенных почти во всех городах империи[833]833
White, «1917 in the Rear Garrisons,» 152–68 (на p. 152–3).
[Закрыть]. Для этих миллионов Февральская революция означала «мир» – конец казавшейся бесконечной Первой мировой войны – и зарю новой эры.
Еще задолго до 1917 года простые люди с готовностью усвоили идею о непримиримом конфликте между трудом и капиталом, но вместо того, чтобы говорить о классах как таковых, они обычно говорили о противостоянии света и тьмы, чести и бесчестия. Борьбу со своими господами они воспринимали как путь, ведущий через страдания и искупление к спасению, а вовсе не в таких понятиях, как накопление капитала, прибавочная стоимость и прочие марксистские категории[834]834
Steinberg, Moral Communities; Steinberg, «Workers and the Cross».
[Закрыть]. Все изменилось после того, как весь печатный и устный публичный дискурс в революционной России, от полей и заводов до армии, флота и коридоров власти оказался заражен классовым языком. Даже такие классические либералы, как конституционные демократы, стремившиеся стоять над классами (или вне классов), согласились с определением февральских событий как «буржуазной» революции, тем самым совершив фатальную ошибку[835]835
Rosenberg, «Representing Workers».
[Закрыть]. Этот шаг неявно предполагал, что Февральская революция – не конец процесса, а лишь промежуточная станция на пути к грядущей новой революции, которая покончит с либеральным конституционализмом. После того как 1917 год обернулся массовым привлечением к политике солдат и матросов, объединенных в гигантскую организацию, российская армия прошлась паровым катком не по Германии, а по политической системе своей собственной страны.
С учетом той роли, которую исполняла армия в 1905–1906 годы в ходе спасения режима, и с учетом аналогичной роли, которую она вполне могла исполнить и на этот раз, решение царя сыграть в кости из железа представляло собой игру ва-банк, ставка в которой делалась на патриотизм масс. Фатальным изъяном царского режима оказалась его неспособность привлечь массы к политике, однако по причине всеобщей политизации масс, вызванной войной, конституционный эксперимент 1917 года мог иметь какие-либо шансы на выживание лишь в том случае, если бы он был распространен не только на какие-либо массы, но и на мобилизованных солдат и матросов. Но если Первая мировая война, по сути, преобразовала политический ландшафт, резко усилив движение за социальную справедливость, еще до 1917 года обеспечившее популярность социалистическим идеям, то Временное правительство не сумело ответить на этот вызов. Вся его символическая вселенная, венчавшая его жалкие правящие структуры – от использования лишенного короны царского орла в качестве символа государства до нового национального гимна «Боже, народ храни», который полагалось петь на мелодию гимна «Боже, царя храни», сочиненную Глинкой, – потерпела плачевный крах. Карикатуры на Временное правительство сопровождались популярными памфлетами, песнями и жестами, дискредитировавшими все буржуазное, и нападками на образованных, прилично одетых, грамотных людей как на толстосумов и мошенников – буржуазию высмеивала даже российская газета «Биржевые ведомости»[836]836
Kolonitskii, «Anti-Bourgeois Propaganda».
[Закрыть]. В то же время в 1917 году в еще большей степени, чем даже в 1905–1906 годах, российская конституционная революция тонула в многогранной левой революционной культуре, находившей воплощение в запоминающихся жестах и образах – таких, как «Интернационал», красные флаги и красные лозунги, а также расплывчатая, но убедительная программа народовластия: «Вся власть Советам». Весной 1917 года (задолго до большевистской революции) появился такой мощный символ, как серп и молот, который вскоре стал обозначать связь (реальную или ожидаемую) между чаяниями городского населения и крестьян, объединенных возможностью социальной справедливости (социализма). Как справедливо отмечал один современник, для политических настроений в 1917 году было характерно «повальное стремление громадной части россиян непременно, во что бы то ни стало объявлять себя социалистами»[837]837
Кизеветтер. Мода на социализм.
[Закрыть].
Как «социализм» превратился в большевизм и как большевики превратились в ленинцев – два разных вопроса. Ни Ленин, ни большевики не изобрели и не сделали крайне популярным в России давно существовавший символический репертуар европейского социализма, получивший дополнительный мощный импульс благодаря войне и Февральской революции. Но если Российская империя прошла через массовую социалистическую революцию разума и духа, творившуюся на городских улицах и в деревнях, на фронте и в гарнизонах, в приграничье и даже в зарубежных регионах, примыкающих к российской границе, задолго до большевистского переворота в октябре 1917 года, то большевики в 1917 году (и позже) сумели заявить претензии на социалистический революционный репертуар и, более того, сравнительно быстро почти целиком монополизировали его. «Революция» пришла к Ленину, и он оказался готовым взять ее в свои руки, даже вопреки желаниям большей части большевистской верхушки.
Роль, сыгранная Сталиным в 1917 году, служит предметом дискуссий. Николай Суханов (Гиммер), вездесущий хроникер революционных событий, член партии эсеров, женатый на большевичке, отчеканил бессмертную формулировку, написав, что Сталин, каким он был в 1917 году, производил «впечатление серого пятна, иногда маячившего тускло и бесследно. Больше о нем, собственно, нечего сказать»[838]838
Суханов. Записки. Т. 2. С. 265–266. Суханов, объявленный полицией в розыск, нелегально проживал в столице, скрываясь под своей настоящей фамилией (Гиммер), с помощью которой он получил в министерстве земледелия должность специалиста по орошению в Туркестане.
[Закрыть]. Эта формулировка Суханова, опубликованная в начале 1920-х годов, была абсолютно неверна. Сталин принимал самое активное участие во всех дискуссиях и делах верхушки большевистского руководства, а накануне и во время переворота находился в самой гуще событий. «Никогда прежде я не видел его в таком состоянии! – вспоминал Давид Сагирашвили (г. р. 1887), еще один социал-демократ из Грузии. – Такая спешка и лихорадочная работа были для него совершенно нетипичны, так как обычно ему была свойственна крайняя флегматичность, чем бы он ни занимался»[839]839
De Lon, «Stalin and Social Democracy», 198.
[Закрыть]. В первую очередь Сталин заявил о себе как о мощном рупоре большевистской пропаганды. (Несмотря на все разговоры – по большей части негативные – о его участии в экспроприациях в безумные дни 1905–1908 годов, в подполье он с самого начала в действительности выступал в качестве агитатора и пропагандиста.) 1 мая 1917 года он отмечал в типичной для него зажигательной передовице: «Третий год проходит с тех пор, как хищническая буржуазия воюющих стран втянула мир в кровавую бойню»[840]840
Правда. 18.04.1917 (1 мая по старому стилю). Цит. по: Сочинения. Т. 3. С. 37–38.
[Закрыть]. Он выступал перед партийными кругами, как и перед широкой публикой, с одной речью за другой, многие из которых были опубликованы в печати. Сталин часто писал для главной большевистской газеты, в то же время еще больше работ редактируя и готовя к печати[841]841
Во всех многочисленных произведениях Ленина, созданных с июля по октябрь 1917 г. (том 34 Полного собрания сочинений), имя Сталина упоминается лишь однажды: McNeal, Stalin’s Works, 51–7. Кроме того, Сталин участвовал в работе большевистской комиссии по подготовке к выборам в Учредительное собрание и фигурировал в списке кандидатов. Он выдвигался от Ставрополя, и его номинальным избирателям из этого города пришлось обратиться к нему с просьбой сообщить его подлинное имя, возраст, адрес и род занятий – сведения, требовавшиеся согласно правилам о регистрации кандидатов: McNeal, Stalin, 35–6 (ссылка на: Переписка Секретариата ЦК РСДРП(б). Т. 1. С. 378).
[Закрыть]. В самые критические месяцы, с августа по октябрь, он написал около сорока передовиц для «Правды» и временно заменявших ее газет «Пролетарий» и «Рабочий путь»[842]842
Название этого партийного органа в 1917 г. менялось несколько раз в ответ на попытки закрыть его: «Правда» выходила как «Рабочий и солдат» (23 июля – 9 августа), «Пролетарий» (13–24 августа), «Рабочий» (25 августа – 2 сентября) и «Рабочий путь» (3 сентября – 26 октября).
[Закрыть]. Весь этот словесный потоп – резко контрастировавший с его молчанием за почти три первых года войны, – главным образом сводился к призывам захватить власть от имени Советов, что для Ленина означало «от имени большевиков».
Воссоздание работоспособных государственных институтов и новой власти, призванных заполнить зияющую пустоту, было грандиозной задачей, которую продолжающаяся война делала еще более неподъемной, сужая спектр политических возможностей. Может показаться, что все это заранее предопределяло установление новой диктатуры. Однако страна сама собой не в состоянии скатиться в диктатуру так же, как она не способна прорваться к демократии. Диктатуру тоже необходимо выстраивать и укреплять. А современная диктатура – правление немногих от имени многих – требует не только вовлечения масс в политику, но и мощного символического репертуара и системы представлений, наряду с эффективными инструментами управления и хорошо мотивированными репрессиями[843]843
«Ранний вариант (авторитаризма) представлял собой правление немногих от имени немногих; современный авторитаризм – правление немногих от имени многих»: Perlmutter, Modern Authoritarianism, 2.
[Закрыть]. В условиях государственного распада, который Россия претерпевала в 1917 году, идея о том, что из буйного хаоса родится сильная современная диктатура, может – как и соответствующие опасения – показаться надуманной. Однако один из ключей к установлению большевистской власти лежал в неустанном стремлении русского истеблишмента найти спасителя. Всевозможные попытки предотвратить триумф большевизма, особенно те, которые были связаны с верховным главнокомандующим генералом Лавром Корниловым, в итоге привели к обратному результату, решительно укрепив большевизм. Итоги участия масс в политике после февраля 1917 года сохраняли зависимость как от войны и принципиальной структуры солдатских настроений, так и от призрака контрреволюции – по аналогии с развитием французской революции после 1789 года. Для большевиков идея контрреволюции была подарком судьбы.
Российская конституционная революция получила второй шанс – на этот раз, в отличие от 1905–1906 годов, в отсутствие самодержца. Тем не менее над Временным правительством с самого момента его зарождения нависала тень неудач и незаконности. Николай II согласился отречься от престола в пользу 13-летнего Алексея и назначить регентом своего брата, великого князя Михаила. Верховное командование и председатель Думы Родзянко, будучи монархистами, ставили на то, что ангелоподобная фигура Алексея сплотит страну, в то время как сами они получат свободу действий. Однако царь, еще раз посовещавшись с придворным врачом, снова услышал от него, что гемофилия неизлечима, а ведь после того, как на болезненного мальчика будет возложена корона, Николаю пришлось бы расстаться с ним и отправиться в изгнание, и потому царь, обуреваемый отцовскими чувствами, импульсивно отказал в праве на престол и Алексею, сразу же назвав своим преемником Михаила[844]844
Собрание узаконений и распоряжений правительства. 6.03.1917. № 54. С. 344; Golder, Documents of Russian History, 297–8; Щеголев. Отречение Николая II; Мартынов. Царская армия. С. 160; Last Days at Tsarskoe Selo, 46–7. «…разлучаться с ним я не могу», – заявил Николай Шульгину и Гучкову, имея в виду Алексея: Мельгунов. Мартовские дни. С. 192 (ссылка на стенограмму встречи в Пскове); Steinberg and Khrustalëv, Fall of the Romanovs, 96–100.
[Закрыть]. Однако согласно закону 1797 года о престолонаследии преемником царя мог быть только его законный наследник, в данном случае – первородный сын Николая II, а несовершеннолетний, каким был Алексей, не имел права отрекаться от престола[845]845
De Basily, Memoirs, 119–20.
[Закрыть]. Помимо того что называть наследником великого князя Михаила было незаконно, никто не удосужился спросить его мнения; 3 марта в Петрограде состоялась поспешная встреча с его участием. Павел Милюков, лидер конституционных демократов (кадетов), настаивал на сохранении монархии, упирая на традиции и необходимость предотвратить развал государства; напротив, Александр Керенский, в то время – левый думский депутат, уговаривал Михаила отречься, исходя из настроений народа[846]846
Мельгунов. Мартовские дни. С. 226–227; Miliukov, «From Nicholas II to Stalin». Четыре месяца спустя Керенский арестовал великого князя по сфабрикованному обвинению в измене; великий князь был казнен 12 июня 1918 г.
[Закрыть]. Михаил выслушал их, все обдумал и решил не принимать царского венца, если только будущее Учредительное собрание не призовет его на трон[847]847
Гессен. Архив русской революции. Т. 6. С. 62 (Родзянко); Шульгин. Дни. С. 295–307; Мартынов. Царская армия. С. 181; Милюков. История второй русской революции. Т. 1. С. 53–55; Милюков. Воспоминания. Т. 2. С. 316–318.
[Закрыть]. Таким образом, то, что начали генералы, добившись отречения Николая II, завершили политики: Россия фактически превратилась в республику. Два юриста наспех составили манифест об «отречении», согласно которому Михаил вручал «неограниченные полномочия» Временному правительству, хотя у великого князя не было на это никакого права. В хаосе, сопровождавшем смену режима, манифест нецаря Михаила Романова об «отречении» стал единственной «конституцией», на которую когда-либо опиралось никем не избранное Временное правительство[848]848
Этими юристами были Владимир Набоков и Борис Нольде: Набоков. Временное правительство. С. 17–22; Б. Нольде. В. Д. Набоков в 1917 г., в: Гессен. Архив русской революции. Т. 7. С. 5–14 (на с. 6–8); Medlin and Powers, V. D. Nabokov, 17–28, 49–55; Мельгунов. Мартовские дни. С. 356–357; Katkov, Russia, 1917, 409–15; Holquist, «Dilemmas». Дума также не могла легально передать верховную власть Временному правительству: согласно Основным законам 1906 г. Дума даже не имела полноценных законодательных полномочий и к тому же Николай II в любом случае уже распустил ее.
[Закрыть].
Революция по определению связана с пренебрежением юридическими тонкостями. Но в данном случае одиннадцать человек – по сути, лично отобранные 58-летним Милюковым, который забрал себе Министерство иностранных дел, – сменили не только выхолощенное самодержавие, но и Думу, из которой они вышли[849]849
Милюков. Воспоминания. Т. 2. С. 299; Шульгин. Дни. С. 182; Набоков. Временное правительство. С. 67–68. По-видимому, Милюков самовольно принял решение о том, чтобы Временное правительство не опиралось на Думу, отчасти с тем, чтобы не допустить в него председателя Думы Михаила Родзянко. Кроме того, это была Дума, созванная после столыпинского избирательного «переворота» 1907 г., который осуждали кадеты. В 1920 г. Милюков уже сожалел о своем решении оттеснить Родзянко в пользу такого ничтожества, как князь Львов. Родзянко в 1920 г. эмигрировал в новосозданное Королевство сербов, хорватов и словенцев, где четыре года спустя умер неимущим в 64-летнем возрасте.
[Закрыть]. И дело было не в том, что Дума оказалась вне закона. К марту 1917 года большинство фронтовых частей если и не доверяли Думе, то по крайней мере признавали ее[850]850
Какурин. Разложение армии. С. 25–27; Burdzhalov, Russia’s Second Revolution, 179.
[Закрыть]. Дума, несмотря на все ее изъяны, все же имела репутацию института, на протяжении многих лет выступавшего против самодержавия. А после ее роспуска некоторые ее члены продолжали собираться, игнорируя волю царя. Однако черновой протокол первого заседания Временного правительства (состоявшегося 2 марта) свидетельствует о том, что эта группа избранных была не прочь прибегнуть к пресловутой статье 87 царских Основных законов, предусматривавшей правление без парламента, за что конституционалисты сурово осуждали Столыпина. Кроме того, в протоколе отмечалось, что «вся полнота власти, принадлежащая монарху, должна считаться переданной не Государственной думе, а Временному правительству»[851]851
Сторожев. Февральская революция 1917 г.; Набоков. Временное правительство. С. 39–40; Старцев. Внутренняя политика. С. 114–116. В конце концов Временное правительство сохранило царские законы, за исключением нарочно отмененных или исправленных, до того момента, когда сможет начать работу Учредительное собрание.
[Закрыть]. По сути, Временное правительство присвоило себе прерогативы как законодательной, так и исполнительной власти: бывшей Думы (нижней палаты) наряду с Государственным советом (высшей палаты, отмененной правительственным декретом), бывшего Совета министров (представлявшего собой исполнительную власть и распущенного согласно указу Николая II об отречении), а вскоре после этого – и отрекшегося царя. Первоначально Временное правительство заседало в Таврическом дворце, отданном Думе, но затем перебралось в роскошный императорский Мариинский дворец, где проходили формальные заседания Совета министров и Государственного совета. Очень немноголюдные «частные» совещания Думы (председателем которой оставался Михаил Родзянко) продолжались до 20 августа 1917 года, а министры Временного правительства время от времени отправлялись в Таврический дворец, чтобы в частном порядке встретиться с депутатами Думы, утратившей всякий смысл. Но никакого законодательного собрания не существовало. Депутаты Думы призывали к восстановлению легальной законодательной власти, но Милюков и прочие члены Временного правительства отказывали им в этом[852]852
Государство субсидировало публикацию «резолюций» Думы в сотнях тысяч экземпляров. В июне 1917 г. съезд Советов проголосовал за «упразднение» Думы; Временное правительство формально ликвидировало Думу лишь 7 октября, о чем было объявлено в газетах: Владимирова. Контр-революция. С. 72; Дрезен. Буржуазия и помещики 1917 года. С. 4–5; Гальперина. Частные совещания Государственной думы. С. 111–117.
[Закрыть].
Что все это значило? Временное правительство не было исполненным благих намерений, но оказалось неудачливым сборищем, с которым покончили беспрецедентный экономический коллапс и большевистский мятеж. Смутьяны из числа старорежимного истеблишмента уже давно заявляли, что хотят конституционную монархию с «ответственным» правительством, под которым они имели в виду правительство, опиравшееся на парламентское большинство, но в тот момент, когда история призвала их к великим делам, они немедленно создали очередное центральное правительство, подвешенное в пустоте. После того как 2 марта в многоколонном Екатерининском зале Таврического дворца Милюков впервые публично огласил состав Временного правительства, ему задали вопрос: «Кто вас выбрал?» «Нас выбрала русская революция», – ответил Милюков и дал клятву не держаться за власть «ни минуты после того, как свободно избранные народом представители скажут нам, что они хотят на наших местах видеть людей, более заслуживающих доверия»[853]853
Милюков. История второй русской революции. Т. 1. Ч. 1. С. 51; Miliukov, The Russian Revolution, I: 36.
[Закрыть]. Никто не выбирал их и, что самое важное, никто так и не получил возможности сместить их. Правда, самозваное правительство пообещало «начать немедленную подготовку к созыву Учредительного собрания на основе всеобщего, равного, прямого и тайного голосования, которое определит форму правления и примет конституцию страны». К этому правительство добавляло, что не имеет «ни малейшего намерения воспользоваться военной ситуацией, чтобы каким-либо образом замедлить проведение реформ и необходимых мер». Может показаться, что такое всенародно избранное Учредительное собрание, грядущий созыв которого и диктовал «временный» характер существующего правительства, делало Думу излишней[854]854
Browder and Kerensky, Russian Provisional Government, I: 135–6.
[Закрыть]. Но за все восемь месяцев существования Временного правительства, состав которого трижды менялся (в мае, июле и сентябре), конституционное собрание так и не было созвано. И это упущение не может быть объяснено сложными обстоятельствами. (В 1848 году, после падения Июльской монархии во Франции, Учредительное собрание было созвано через четыре месяца.) Собственно говоря, Милюков и кадеты сознательно не спешили проводить выборы в Учредительное собрание, в своем кругу опасаясь того, как проголосуют «уставшие от войны» солдаты и матросы, не говоря уже о крестьянских массах[855]855
Kochan, «Kadet Policy in 1917». См. также: Милюков. История второй русской революции. Т. 1. Ч. 1. С. 51; Miliukov, The Russian Revolution, I: 36.
[Закрыть]. Конституционалисты, не имевшие конституции, шарахались от избирательной урны. Февральская революция представляла собой либеральный путч.
На протяжении всей войны в Петрограде, как и в Москве, находились классические либералы, кричавшие, что им следует брать власть в свои руки – и вот они получили власть, или по крайней мере им так казалось[856]856
Гайда. Либеральная оппозиция. Согласно более раннему портрету либералов военного времени, они не были властолюбивыми и трусливыми: Pearson, The Russian Moderates.
[Закрыть]. Единственный социалист в первом составе Временного правительства, 36-летний Керенский – занимавший сперва должность министра юстиции, затем военного министра и, наконец, премьер-министра, хотя до 1917 года он не имел серьезного опыта работы в исполнительной власти, – впоследствии писал, что «после отречения императора вся машина государственного аппарата была разрушена»[857]857
Hoover Institution Archives, Aleksandr F. Kerensky papers, box 1, folder 19: «The February Revolution reconsidered,» 12.03.1957, совместно с Леонардом Шапиро (машинопись с вычеркиваниями); Шапиро выражает восхищение Керенским. См. также: Rogger, Russia in the Age of Modernization, 25. Последний глава охранки признавался, что его ведомство учредило надзор за Керенским, но «к несчастью», их мишень «защищал иммунитет депутата Думы»; Васильев обратился к царскому министру юстиции с просьбой лишить Керенского иммунитета – но прежде чем он получил ответ, Керенский сам стал министром юстиции и прочел просьбу Васильева. «В своем [новом] качестве», – добавляет Васильев, – Керенский «принял к сведению сделанное мной предложение об ограничении его свободы»: Vasilyev, Ochrana, 213–4. Васильев умер в Париже в 1928 г.
[Закрыть]. Это так, но Керенский сам энергично добивался отмены монархии. Кроме того, Временное правительство сознательно содействовало распаду российского государства. 4 марта 1917 года, вместо того, чтобы взять под свое крыло чинов гибнущей царской полиции, чьи отделения в столице подвергались разгрому, Временное правительство формально упразднило Департамент полиции и охранку, переведя офицеров Отдельного корпуса жандармов в армию. Однако новая «гражданская милиция», призванная прийти на смену полиции, самым плачевным образом не справлялась со своими обязанностями: грабежи и распад общества распространялись все шире, причиняя ущерб не только богатым, но и бедным и позоря дело демократии[858]858
Звягинцева. Организация и деятельность милиции Временного правительства России; Hasegawa, «Crime, Police and Mob Justice», 241–71. По крайней мере один талантливый шифровальщик-аналитик охранки бежал в Великобританию и на протяжении всех 1920-х гг. помогал Лондону взламывать советские шифры.
[Закрыть]. (Как и можно было ожидать, кое-где во главе милиции вставали бывшие заключенные, бежавшие или освобожденные из тюрем во время хаоса.) 5 марта 1917 года Временное правительство в порядке борьбы с «привилегиями» и «контрреволюцией» отправило в отставку всех губернаторов и заместителей губернаторов, за немногими исключениями принадлежавших к числу потомственных дворян. Некоторые из этих провинциальных представителей исполнительной власти сами подали в отставку, а некоторые были арестованы местными революционерами. И все же большинство губернаторов участвовало в торжествах по случаю учреждения нового Временного правительства – и им за это отплатили, обойдясь с ними как с фигурами, нелояльными по своей природе[859]859
Авдеев. Революция 1917 года. Т. 1. С. 73; Medlin and Powers, V. D. Nabokov, 62–3, 83–4; Дубенцов, Куликов. Социальная эволюция высшей царской бюрократии. С. 75–84; Orlovsky, «Reform During Revolution», 100–25; Rosenberg, Liberals, 59. О Февральской революции в провинции см.: Ferro, La revolution de 1917, 126–31. О революции в Москве см.: Burdzhalov, «Revolution in Moscow». О революции в Туркестане см.: Khalid, «Tashkent 1917».
[Закрыть]. Временное правительство так и не создало своих учреждений на местах, а «комиссаров», которых оно командировало в местные органы власти, зачастую игнорировали. Вместе с тем этим местным органам требовалось время для того, чтобы наладить работу, а затем их нередко захлестывал экономический и административный хаос. Единственными уцелевшими заметными институтами «старого режима» были аппараты министерств и армия. Однако влияние функционеров из центральных органов власти ослабевало, в то время как армия при всем ее значении была окончательно погублена Временным правительством при Керенском[860]860
Куликов. Временное правительство. С. 81–83; Wildman, End of the Russian Imperial Army, I: 3. Об армиях в периоды политических кризисов и революций см.: Finer, Man on Horseback.
[Закрыть].
В новой России существовал организационный принцип, который нельзя было игнорировать и который ожидал того, кто им воспользуется: путеводная звезда «революции». Отвергнув Думу как опору нового правительства, Милюков тем самым пригласил на ключевую парламентскую роль выборный Петроградский совет. Последний, чье воссоздание и стало толчком к формированию Временного правительства, постепенно занимал в Таврическом дворце – этом символе сопротивления царизму и выборного представительства – все больше и больше помещений[861]861
Melancon, «From the Head of Zeus».
[Закрыть]. И все же, представляя собой гибрид представительной и прямой демократии (наподобие Якобинского клуба), Совет – численность которого со временем превысила 3 тысячи человек – изо всех сил и, как мы увидим, в итоге безуспешно старался оправдать доверие своих избирателей в условиях все более радикализующихся ожиданий[862]862
Chernov, Great Russian Revolution, 103. В Совете были слабо представлены какие-либо партии, к большой досаде не одного лишь Чернова.
[Закрыть]. Более того, еще до объявления о создании Временного правительства солдаты столичного гарнизона, получив от Военной комиссии Думы приказ вернуться в свои казармы и соблюдать дисциплину, 1 марта 1917 года ворвались на заседание Совета и предъявили ему свои требования. Разъяренные солдаты сперва пытались добиться того, чтобы их выслушала Дума, но получили отпор[863]863
Boyd, «Origins of Order Number 1»; Шляпников. Семнадцатый год. Кн. 1. С. 170; Wildman, End of the Russian Imperial Army, I: 189.
[Закрыть]. «Я не знаю, к кому обращаться, кого слушать, – жаловался в тот день на армейские власти один из солдат-депутатов Петроградского совета. – Ничего не разобрать. Давайте хоть что-нибудь проясним»[864]864
Hasegawa, February Revolution, 396.
[Закрыть]. Так называемый Приказ № 1 давал «комитетам из выборных представителей от нижних чинов» право определять взаимоотношения между солдатами и офицерами, тем самым, по сути, покончив с формальной дисциплиной в армии. Де-факто такое положение дел уже существовало в мятежном гарнизоне, но теперь и солдатам, и матросам на фронте де-юре следовало подчиняться офицерам и Временному правительству лишь в том случае, если эти приказы не были сочтены противоречащими постановлениям Совета[865]865
Известия. 2.03.1917; Golder, Documents of Russian History, 386–7; Browder and Kerensky, Russian Provisional Government, II: 848–9; Шляпников. Семнадцатый год. Кн. 1. С. 212–213; Злоказов. Петроградский Совет рабочих. С. 58–62; Миллер. Солдатские комитеты русской армии. С. 25–30. См. также слегка иной вариант приказа в: Правда. 9.03.1917.
[Закрыть]. 9 марта царь обратился к новому военному министру, Александру Гучкову, одному из двух депутатов-монархистов, отправленных Думой к Николаю II с целью добиться от него отречения, с вопросом о том, будет ли это отречение иметь какие-либо последствия. Сейчас же Гучков узнал об обращенном к армии Приказе № 1 только после того, как тот был опубликован. Он телеграфировал генералу Алексееву в фронтовую ставку, сообщая, что «Временное правительство не располагает какой-либо реальной властью и его распоряжения осуществляются лишь в тех размерах, как допускает Совет», которому подчиняются «войска, железные дороги, почта и телеграф». Гучков предложил всем членам правительства подать в отставку и тем самым признать, что оно не обладает реальной властью[866]866
Medlin and Powers, V. D. Nabokov, 88; Шляпников. Семнадцатый год. Кн. 2. С. 236; Гапоненко. Революционное движение. С. 429–430. Сам Гучков сложил свои полномочия в мае.
[Закрыть].
Всего Временное правительство продержалось 237 дней, 65 из которых были потрачены на попытки сформировать кабинет (это было больше, чем просуществовал какой-либо из четырех его кабинетов). Загвоздка была еще и в том, что фактическая власть Совета тоже очень сильно переоценивалась. Солдатские комитеты не считали себя обязанными подчиняться Совету. 5 марта Временное правительство и Совет совместно издали Приказ № 2, который однозначно опровергал слух о якобы полученном солдатами праве самим выбирать себе офицеров и подтверждал необходимость армейской дисциплины – но все было тщетно[867]867
Golder, Documents of Russian History, 386–90; Browder and Kerensky, Russian Provisional Government, II: 851–4. Приказ № 2 не был опубликован в главном органе Совета. Приказ № 3, опубликованный там, подтверждал запрет на избрание офицеров: Известия. 8.03.1917.
[Закрыть]. Троцкий дал этой ситуации знаменитое определение «двоевластия», но, скорее, можно было говорить о «двойных притязаниях на власть»: со стороны Временного правительства, не имевшего ни законодательного органа, ни эффективных органов исполнительной власти, и Петроградского совета, представлявшего собой неповоротливый квазизаконодательный орган, который не обладал законным признанием в этом качестве.
Существовала и третья сила: правые партии, первоначально смирившиеся с сенсационной заменой развалившегося самодержавия Временным правительством, но при этом жившие в страхе и в надежде[868]868
Князь Е. Н. Трубецкой, член партии кадетов, уловил надежды элит, написав: «Все участвовали в этой революции, все ее делали, – и пролетариат, и войска, и буржуазия, даже дворянство»: Речь. 5.03.1917. Об опасениях элит см.: Pipes, Russian Revolution, 289.
[Закрыть]. Около 4 тысяч должностных лиц «старого режима» были арестованы во время Февральской революции, многие сдались сами, пока толпа не разорвала их на куски. Собственно говоря, крови было пролито относительно немного: жертвами революции стали до 1300 раненых и 169 убитых, главным образом на военно-морских базах в Кронштадте и Гельсингфорсе, где матросы расправлялись с офицерами (которых молва обвиняла в измене). Тем не менее в революционной печати множились нападки на организации правого толка, а революционеры громили отделения самой одиозной из ультраправых групп, черносотенцев. (Петроградский совет конфисковал у правых часть типографий, чтобы использовать их в своих целях.) Через несколько недель после отречения Николая II Владимир Пуришкевич – один из тех, кто в 1905 году основал ультраправый Союз русского народа, и один из убийц Распутина – разразился памфлетом, широко разошедшимся в машинописном виде, в котором утверждал, что «старая власть не может воскреснуть»[869]869
Пуришкевич. Без забрала. С. 3–4. Кроме того, памфлет был напечатан в Москве и Могилеве и распространялся в машинописном виде в армии и на флоте.
[Закрыть]. Однако к июлю 1917 года позиции ультраправых вновь укрепились, а Пуришкевич демонстративно называл российских революционеров из числа евреев настоящими именами и требовал разгона Петроградского совета, а также реорганизации «трусливой» власти[870]870
Пуришкевич. Вперед! в: Московские ведомости. 23.07.1917. С. 1–3. См. также: П. Ш. Чхартишвили. Черносотенцы в 1917 году, в: Вопросы истории. 1997. № 8. С. 133–143.
[Закрыть]. Что касается менее радикальных правых, многие из них небезосновательно полагали, что они сыграли значительную роль в свержении Николая II, и стремились найти свое место при новом строе, однако различные союзы дворян и землевладельцев, деловые элиты, церковные функционеры, должностные лица царского государства, правые военные офицеры и самозваные патриоты всех мастей с огромным трудом добивались признания со стороны нового строя после февраля 1917 года. Наоборот, традиционных консерваторов обвиняли в «контрреволюции» лишь за то, что они пытались воспользоваться своим законным правом на создание организаций[871]871
Rendle, Defenders of the Motherland.
[Закрыть]. Эти обвинения в адрес истеблишмента, по большей части готового и впредь оказывать поддержку Февральской революции, но, по сути, лишенного права на это, стали самоисполняющимся пророчеством.
Наконец, оставалась империя. После ликвидации мультинационального института царской власти многие приграничные территории империи провозгласили себя национальными единицами (не губерниями), обладающими «автономией в составе свободной России», но потоки экстренных телеграмм, которые они слали в адрес столичного Временного правительства, зачастую оставались без ответа, и приграничные земли – Финляндия, Польша, Украина, Кавказ, Прибалтика – понемногу вставали на путь к фактической независимости. Как писал в июне 1917 года Максим Горький, «все согласны, что российское государство трещит по всем швам и разваливается, как старая баржа в половодье»[872]872
Новая жизнь. 29.06.1917. Горький в юности трудился на барже.
[Закрыть].
Разумеется, в глазах многих людей это ослабление государства несло с собой свободу. 1–11 мая 1917 года мусульманские депутаты усопшей Думы в качестве акта религиозной и общинной солидарности провели первый Всероссийский съезд мусульман, на который прибыло около 900 делегатов (вдвое больше, чем ожидалось), представлявших все части страны и все оттенки политического спектра – приглашение на съезд отклонила лишь ничтожная горстка мусульманских активистов-большевиков. Съезд открылся декламацией одной из сур Корана, после чего профессор С. А. Котляревский, начальник Департамента духовных дел иностранных вероисповеданий при Министерстве иностранных дел Временного правительства выступил с речью, в которой обещал свободу совести и развитие национального образования, в то же время призывая сохранить единую страну вместо федерации, основанной на этнотерриториальных единицах. Многие мусульманские делегаты выразили свое разочарование. Некоторые, особенно татары, выступали за единое государство для всех тюркских народов (во главе с татарами); несколько делегатов-пантюркистов отказались говорить по-русски, хотя не было такого тюркского языка, который был бы понятен всем делегатам. Окончательная резолюция по вопросу о государственной организации носила компромиссный характер: «формой государственного устройства России, наиболее обеспечивающей интересы мусульманских народностей, является демократическая республика на национально-территориально-федеральных началах; причем национальности, не имеющие определенной территории, пользуются национально-культурной автономией». Хотя более 200 делегатов подписали петицию протеста по поводу резолюции за равное право женщин на наследство и против полигамии, она была принята большинством голосов – тем самым Россия стала первой страной с крупной мусульманской общиной, в которой это произошло[873]873
Daulet, «The First All-Muslim Congress of Russia»; Давлетшин. Советский Татарстан. С. 64–65; Rorlich, Volga Tatars, 127–9; Диманштейн. Революция и национальный вопрос. Т. 3. С. 294–295.
[Закрыть].
Свобода, несомненно, пьянила[874]874
«Свершилось великое, – заявило Временное правительство 6 марта 1917 г. – Родилась новая свободная Россия»: Вестник временного правительства. 7.03.1917; Речь. 8.03.1917. С. 5; Степун. Бывшее и несбывшееся. Т. 2. С. 48–49.
[Закрыть]. Все подданные Российской империи наслаждались беспрецедентным уровнем гражданских свобод, не зависевшим от социального статуса: свободы собраний и печати, равенства перед законом, выборов в местные органы власти на основе всеобщего избирательного права, и Временное правительство, в котором преобладали юристы и интеллектуалы, зафиксировало эти права с навязчивой юридической дотошностью[875]875
Leonard Schapiro, «The Political Thought of the First Provisional Government», in Pipes, Revolutionary Russia, 97–113; White, «Civil Rights», 287–312.
[Закрыть]. Керенский с ликованием провозгласил Россию – перешедшую от последнего в Европе самодержавия к «самому демократическому» из европейских правительств – «самой свободной страной в мире», и он был прав[876]876
Речи А. Ф. Керенского. Киев, 1917. С. 8. В апреле 1917 г. Керенский заявил солдатам с фронта: «Мы можем сыграть колоссальную роль в мировой истории, если сумеем заставить другие народы идти нашим путем». А. Ф. Керенский об армии и войне. Одесса, 1917. С. 10, 32; Речь А. Ф. Керенского, военного и морского министра, товарища председателя Петроградского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов, произнесенная им 29 апреля, в Совещании Делегатов Фронта (М., 1917). С. 4; Pitcher, Witnesses, 61. Ираклий Церетели, один из руководителей Совета, предвещал «конечную победу демократии внутри страны и за ее пределами»: Церетели. Воспоминания. Т. 1. С. 147.
[Закрыть]. Однако свобода в отсутствие эффективных государственных институтов в конечном счете не может быть долговечной. Она играет роль приглашения для всевозможных авантюристов и кандидатов в спасители[877]877
«Сейчас у нас демократия без политической организованности общества», – отмечал в мае 1917 г. видный ученый и член партии кадетов Владимир Вернадский: Речь. 3.05.1917.
[Закрыть]. Февральское опьянение свободой всего через несколько месяцев переродилось в отчаянную тоску по «сильной власти»[878]878
Классические либералы тоже быстро вспомнили о значении «государственности»: Rosenberg, Liberals, 134–69; Holquist, Making War, 49–51.
[Закрыть]. К лету 1917 года многие видные классические либералы из числа конституционных демократов наряду с традиционными правыми и ультраправыми увидели спасителя в генерале Лавре Корнилове, верховном главнокомандующем российской армии.
