Текст книги "Сталин. Том 1. Парадоксы власти, 1878–1928"
Автор книги: Стивен Коткин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 88 страниц) [доступный отрывок для чтения: 36 страниц]
Для того чтобы грузин из крохотного городка Гори – через Тифлис, Чиатуру, Баку и сибирскую ссылку – поднялся хотя бы на относительные вершины власти с тем, чтобы воплощать в жизнь марксистские идеи, должен был с грохотом рухнуть весь мир. Так и случилось. Роль Сталина в этих грандиозных событиях была ничтожной. В отличие от бурных лет с 1905 по 1908 год или периода после марта 1917 года в его биографии с 1909 по начало 1917 года содержится мало примечательных моментов. Большинство авторов либо приукрашивают эти годы, изображая их более драматическими, чем они были в действительности, либо опускают их. Но этот продолжительный отрезок времени, в течение которого Сталин не делал ничего или почти ничего, имел колоссальное значение для России, да и для всего мира. С тем чтобы осмыслить роль Сталина в неожиданных и поразительных событиях 1917 года, и прежде всего с тем, чтобы разобраться во всем созданном им впоследствии режиме, необходимо описать и подробно изучить грандиозные процессы, в которых он не сыграл никакой заметной роли. Но после того, как власть оказалась в пределах досягаемости Сталина, он неустанно сражался за нее, как человек, ощущающий себя орудием судьбы, и продемонстрировал революционные таланты, оказавшиеся особенно полезными в евразийских условиях.
Современные революции – яркие события, поражающие зрелищем миллионов людей, поднявшихся с намерением взять судьбу в свои руки и возбужденных обретенным чувством солидарности и ощущением неограниченных возможностей. Но в то же время революции несут с собой картину упадка и краха, гибели старой правящей системы и неприглядного становления новой. Вне зависимости от происходящего или не происходящего на улицах, в казармах, на заводах и в полях исход революции решается в коридорах власти – в столице и провинции. Поэтому не обойтись без изучения высокой политики и повседневных мелочей, связанных с созданием институтов, а также без ознакомления с практиками и процедурами управления, образом мысли и образом жизни, стоящими за проявлениями власти. Разумеется, высокая политика формируется под воздействием социальных сил, действий и чаяний широких масс, но политику нельзя свести к социальным аспектам. Более того, хотя новый режим в бывшей Российской империи был порожден самой народной из всех известных революций, в итоге он перестал быть подотчетным народу и даже самому себе. Кульминацией революционного процесса с участием широких масс не только может становиться, но и нередко становится власть ограниченного числа людей – не потому, что революция «деградировала», или потому, что благие намерения и хорошее начало были погублены негодяями или неудачным стечением обстоятельств, а потому что на каждом шагу дает о себе знать международное положение, институты возникают из обломков старого и утробы нового, а идеи тоже играют немалую роль. Революционеры могут усматривать в диктатуре как преступление, так и бесценное орудие; в людях могут видеть как граждан, так и рабов, возможных противников или прирожденных врагов; частная собственность может восприниматься как краеугольный камень и свободы, и угнетения. Решительное, неподдельное стремление к социальной справедливости способно – в зависимости от идей, которыми руководствуются люди, и соответствующих практик – привести к институционализации самой возмутительной несправедливости. Успешная революция может обернуться трагедией. Но и трагедии порой являются великими геополитическими проектами. Русская революция оказалась неотделима от давних дилемм и новых представлений о России как о великой державе мирового уровня. И это тоже способствовало выявлению скрытых черт личности Сталина.
Глава 5. Глупость или измена?
П осле встречи Теодора Рузвельта с кайзером Вильгельмом II, в 1910 году, бывший американский президент (1901–1909) признавался жене: «Теперь я абсолютно уверен, что нам всем достанется»[633]633
Morris, Colonel Roosevelt, 56.
[Закрыть]. После смерти предшественника и деда кайзера (в возрасте 91 года) неопытный Вильгельм II отправил в отставку 75-летнего канцлера Отто фон Бисмарка[634]634
«Кайзер отправил меня паковать вещи как лакея», – писал озлобленный экс-канцлер. Впоследствии Бисмарк в каком-то смысле отмстил за себя, выбрав в качестве своей эпитафии слова: «Верный немецкий слуга кайзера Вильгельма I». Steinberg, Bismarck, 454–5, 463, 480. Кайзер, избавившись от Бисмарка, обошелся с ним примерно так же, как Николай II – с Витте.
[Закрыть]. В дальнейшем молодой кайзер, выказавший себя надменным и в то же время неуверенным в себе человеком, регулярно покушался на германскую конституцию и парламент и вызывающе вел себя во внешней политике, усугубляя парадокс бисмарковского объединения Германии: немцы, угрожая своим соседям, сами явно были уязвимы от них на двух фронтах. Вильгельм II – известный как Высочайший Воитель – отказался продлевать так называемый русско-германский Договор перестраховки, заключенный по инициативе Бисмарка, и тем самым непреднамеренно подтолкнул Россию к сближению с Францией и повысил для Германии вероятность войны на два фронта[635]635
Kennan, Fateful Alliance.
[Закрыть]. Запоздалая попытка Вильгельма II исправить эту ошибку и склонить Николая II к заключению Бьёркского договора провалилась. Наконец, не надо забывать и о военно-морской программе кайзера. В 1913 году на Великобританию приходилось 15 % международной торговли, но на втором месте находилась Германия с 13 %, и в этом все более взаимозависимом мире глобальной торговли – особенно торговли жизненно необходимыми продуктами питания – Германия была абсолютно вправе строить военно-морской флот[636]636
Offer, The First World War, 324–30. Третье место занимали США, на долю которых приходилось 11 % международной торговли: Kennedy, Over Here, 298.
[Закрыть]. Однако Вильгельм II и его окружение лелеяли фантастические планы о постройке флота в 60 линкоров для Северного моря[637]637
Steinberg, Yesterday’s Deterrent.
[Закрыть]. Это способствовало сближению Великобритании с Францией – несмотря на едва не состоявшуюся между ними в 1898 году войну из-за колоний – и даже с самодержавной Россией. «Кайзер похож на воздушный шарик, – отметил однажды Бисмарк. – Если не держать его за ниточку, никогда не знаешь, куда он полетит»[638]638
Цит. по: Paul Kennedy, «The Kaiser and Weltpolitik: Reflexions on Wilhelm II’s Place in the Making of German Foreign Policy,» in Rohl and Sombart, Kaiser Wilhelm II, 143–68 (на p. 155). См. также: J. G. Rohl, «Introduction» и «The Emperor’s New Clothes: A Character Sketch of Kaiser Wilhelm II,» в том же сборнике (p. 1–62); Hull, Entourage of Kaiser Wilhelm II; Hewitson, «The Kaiserreich in Question.»
[Закрыть].
Впрочем, танго танцуют вдвоем, а глобальная установка «в наших владениях никогда не заходит солнце», которой пыталась следовать Великобритания, сама по себе была агрессивной. Британия неохотно уступила – по крайней мере временно – военно-морскую гегемонию в Западном полушарии – усилившимся США, а на Дальнем Востоке – выскочке Японии. (Но на содержание британского Королевского флота по-прежнему тратилась четверть государственных доходов.) В то же время первоочередной задачей британской внешней политики являлось сдерживание гипотетической угрозы со стороны России имперским владениям в Персии, Центральной Азии и Китае. Вследствие того, что в состав России входили земли в Европе, на Ближнем Востоке и на Дальнем Востоке, многие видели в ней единственного потенциального соперника глобальной Британской империи[639]639
Neilson, Britain and the Last Tsar.
[Закрыть]. И все же даже до заключения англо-российского соглашения 1907 года более непосредственную и опасную угрозу для Великобритании представляло собой усиление Германии. Между Британией и Германией существовали тесные экономические и культурные связи[640]640
McClelland, German Historians and England; Sontag, Germany and England; Conrad, Globalisation and Nation.
[Закрыть]. Но не менее серьезными были и противоречия между ними и при этом Германия не была ни Америкой, ни Японией, и Британия не намеревалась смиряться с ростом ее могущества. «По моему мнению, – отмечал в частном письме от 25 сентября 1901 года лорд Керзон, – самым примечательным аспектом международной ситуации в течение следующей четверти века станут не успехи России – это в любом случае неизбежно, – и не враждебность со стороны Франции – которая является наследственной, – а возрастание Германской империи за счет Великобритании; и я полагаю, что любой британский министр иностранных дел, желающий оказать хорошую услугу своей стране, никогда не должен забывать об этом соображении»[641]641
Цит. по: Ronaldshay, Life of Lord Curzon, III: 117.
[Закрыть]. С тем чтобы обуздать принципиальный антагонизм между главной мировой державой и Германией, стремившейся обеспечить себе место в мировом порядке, зарождавшемся на европейском материке у самых дверей Британии, с обеих сторон требовались усилия чрезвычайно опытных политиков[642]642
Kennedy, Rise of the Anglo-German Antagonism, 360.
[Закрыть]. Но вместо этого никто не мешал антагонизму вылиться в гонку вооружений и становлению двух враждебных систем союзов (или соглашений): тройственной англо-франко-российской Антанты и блока Центральных держав, а именно Германии и Австро-Венгрии.
Сами по себе союзы не являются причиной войн; те становятся следствием расчетов и просчетов[643]643
Литература об общих причинах войн во многих отношениях исходит из опыта Великой войны: Blainey, The Causes of War; Howard, The Causes of Wars. К сожалению, политологическая литература, посвященная причинам войны, некоторое время назад зашла в тупик, из которого ей до сих пор не вполне удалось выбраться: Fearon, «Rationalist Explanations for War». Более полезна работа: Jervis, Perception and Misperception.
[Закрыть]. В Германии сочли, что путь к победе над Британией ведет через Россию. Подобно тому, как британским империалистам не давала покоя российская экспансия в Азии, так и германская военная верхушка оказалась зациклена на мнимой российской «угрозе» в Европе. В 1860–1914 годах российский ВВП еще сильнее отстал от немецкого: например, в 1914 году в России было выплавлено в четыре раза меньше стали, чем в Германии. Но за тот же срок российская экономика выросла вчетверо[644]644
Gatrell, The Tsarist Economy, 31–2.
[Закрыть]. При этом немецкие специалисты по военному планированию – задача которых заключалась в подготовке к возможной войне – упирали еще и на громадное население России (около 178 миллионов человек при населении Германии в 65 миллионов человек) и на недавно анонсированную в России большую программу перевооружения, завершение которой предполагалось к 1917 году[645]645
Stone, The Eastern Front, 42; Knox, With the Russian Army, I: xix.
[Закрыть]. Немецкий генералитет подчеркивал необходимость не допустить, чтобы индустриализующаяся Россия вместе с другой европейской сухопутной державой – союзной России Францией – имела возможность выбрать подходящее время для нападения на Германию с двух сторон, и объявлял Россию ближнесрочной угрозой, которую следовало устранить путем превентивного удара. «Чем дольше мы будем ждать, – сетовал в мае 1914 года начальник германского Генерального штаба Хельмут фон Мольтке-младший (г. р. 1848) начальнику австрийского штаба, – тем ниже будут наши шансы на успех; невозможно соперничать с Россией в количественном отношении»[646]646
Fischer, War of Illusions, 400; Berghahn, Germany and the Approach of War, 181. «Россия все растет и растет, – отмечал германский канцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег. – Она нависает над нами подобно кошмару». См. также: Pollock, Creating the Russian Peril; Mombauer, Helmuth von Moltke. Британские судостроительные предприятия строили боевые корабли вдвое быстрее, чем в России, при вдвое меньших издержках, но Великобритания добровольно взвалила на себя бремя господства на мировых судоходных маршрутах: Gatrell, Government, Industry, and Rearmament.
[Закрыть]. Якобы в порядке самообороны Германия стремилась к столкновению со слабой Россией, пока та еще не стала непобедимой[647]647
Wohlforth, «The Perception of Power»; John C. G. Rohl, «Germany,» in Wilson, Decisions for War, на p. 33–8.
[Закрыть].
Британские просчеты имели давнюю историю. Британия обещала всему миру глобальный порядок, Pax Britannica, не имея ни желания, ни средств для его насаждения, в то время как вызывавший большую зависть британский империализм порождал империализм соперничающих наций, который, в свою очередь, заражал страхом британское геополитическое воображение. «Война стала неизбежной из-за усиления Афин и страха, который оно внушало Спарте», – писал древнегреческий историк Фукидид. Тогда, в V веке до нашей эры, столкновение между периферийными государствами, Коринфом и Керкирой, вылилось в схватку между Афинами и Спартой – схватку, которой каждая из этих держав добивалась и о которой каждая из них впоследствии пожалела. Бисмарк называл подобные решения игрой в «железные кости». В 1914 году британцы не вполне осознавали последствия соперничества, которое отчасти спровоцировали они сами. Но хотя скрытой причиной Первой мировой войны служил англо-германский антагонизм, а Россия являлась ключевым осложняющим фактором, роль детонатора сыграл не спор из-за африканских колоний, чего ожидали левые, и не только они одни, а события в Восточной Европе, в соответствии со сделанным еще в 1888 году предсказанием Бисмарка, что поводом к войне может стать «какая-нибудь ужасная глупость на Балканах»[648]648
Halevy, The World Crisis, 24–5; см. также: Crampton, «The Balkans,» 66–79.
[Закрыть]. Именно здесь, по мере отступления Османской империи, друг на друга, подобно тектоническим плитам, надвигались другие большие сухопутные империи – Австро-Венгрия, Россия, Германия, – из-за чего маленькая Сербия и стала линией разлома, вызвавшей мировую войну, а на Восточном фронте – и революцию в Российской империи.
Сербия вычленилась из Османской державы в начале XIX века, а столетием позже увеличила свою территорию в ходе двух Балканских войн (1912–1913), но ни одна из этих войн не вылилась в более масштабную войну. Правда, Австро-Венгрия аннексировала Боснию и Герцеговину (отторгнув ее от Османской империи), и тем самым резко увеличила численность своего южно-славянского (югославского) населения – сербов, хорватов и боснийских мусульман. Следствием этой осуществленной в 1908 году аннексии, которую не смогла предотвратить Россия, стали многочисленные заговоры с целью освобождения южных славян, организованные «Молодой Боснией» – террористической организацией, посвятившей себя защите югославских интересов. В 1914 году «Молодая Босния» приняла решение об убийстве австрийского губернатора в Сараево, столице Боснии и Герцеговины. Но затем члены «Молодой Боснии» узнали – очевидно, из газет, – что в Сараево приедет наследник габсбургского престола, эрцгерцог Франц-Фердинанд – причем в газетах указывалось точное время и место визита, – и решили устроить покушение на него, а не на губернатора. Эрцгерцог, племянник Франца-Иосифа, стоял первым в очереди на австро-венгерскую корону в силу стечения обстоятельств: сын кайзера совершил самоубийство. Многие наблюдатели надеялись на то, что после того, как 84-летний Франц-Иосиф – занимавший престол уже 66 лет – в конце концов отправится к праотцам, 50-летний Франц-Фердинанд займется реорганизацией и стабилизацией внутриполитической жизни в империи. Как-никак эрцгерцог, женатый на славянке (чешке), в 1913 году раскритиковал австрийского главнокомандующего за «шапкозакидательские планы по покорению сербов и бог знает кого еще».
В воскресенье 28 июня 1914 года – на годовщину свадьбы супругов, а также в священный для сербов День святого Вита – светлейшая чета, как и было объявлено, прибыла в Сараево. Местный габсбургский губернатор специально запланировал визит эрцгерцога на день, святой для Сербии. Он отмечался в память о событиях 1389 года, когда поражение в битве на Косовом поле ознаменовало конец Сербской империи, но в то же время некий серб сумел убить османского султана в его шатре (после чего был обезглавлен телохранителями султана)[649]649
Fay, The Origins of the World War, II: 335; Albertini, Origins of the War of 1914, II: 74–88; Dedijer, The Road to Sarajevo; Vucinich, «Mlada Bosna and the First World War,» 45–70; Zeman, The Break-Up, 24–34; Remak, Sarajevo; MacKenzie, Apis, p. 123 и далее. 3 июня 1910 г. 22-летний серб Богдан Жераич пытался убить кайзера Франца-Иосифа; 12 дней спустя он совершил покушение на тогдашнего губернатора Боснии и Герцеговины генерала Марьяна Варешанина. Потерпев неудачу, Жераич покончил с собой.
[Закрыть]. Первый из шести террористов из «Молодой Боснии», расставленных по заранее анонсированному маршруту Франца-Фердинанда, ехавшего в открытом автомобиле, упустил подходящий момент. Второй сумел швырнуть в машину эрцгерцога гранату, но она отскочила и, несмотря на ее взрыв под следующей машиной, ранивший двух офицеров, наследник престола смог продолжить свой путь; оставшиеся заговорщики остались на местах, но никому из них тоже не удалось ничего сделать. Наследник габсбургского престола прибыл в сараевскую ратушу, выстроенную в мавританском стиле, где выступил с речью. Дерзкий план покушения шел прахом.
В ратуше, после завершения всех выступлений и церемоний, эрцгерцог решил изменить график визита и навестить жертв взрыва, доставленных в больницу. 19-летний боснийский серб Гаврило Принцип, член «Молодой Боснии» и один из тех, кому в тот день не улыбнулась удача, попытался поправить дело, заняв позицию на сараевской улице Франца-Иосифа рядом с лавкой деликатесов Морица Шиллера в надежде на то, что ему удастся перехватить Франца-Фердинанда на его дальнейшем маршруте. Водитель эрцгерцога, не знавший о том, что нужно ехать в больницу, по ошибке свернул на улицу Франца-Иосифа, услышал недовольные возгласы пассажиров, начал сдавать задним ходом, но машина заглохла – в пяти футах от Принципа. Шестеро из восьми братьев и сестер Принципа умерли в младенчестве, а сам он был болен чахоткой и в его тщедушном теле еле теплилась жизнь. Он мечтал стать поэтом. Внезапно оказавшись лицом к лицу с историей, он выхватил пистолет и выстрелил в австрийского наследника, которого было легко опознать по шлему с плюмажем из зеленых перьев, и в его жену (попавшая в нее пуля предназначалась губернатору). Оба супруга умерли почти мгновенно.
Сербия только что прошла через две Балканские войны, в которых потеряла не менее 40 тысяч человек убитыми, и новая война была последним, в чем она нуждалась. Но после ареста террористов из «Молодой Боснии» (все они были гражданами Австро-Венгрии) некоторые из них сознались, что их втайне вооружала и натаскивала сербская военная разведка, ведомство-изгой в этой стране-изгое[650]650
Mark Cornwall, «Serbia,» in Wilson, Decisions for War, 55–96.
[Закрыть]. Сербский премьер-министр не был инициатором покушения, но он не отрекался от него и не смог обуздать охватившую Сербию эйфорию, что лишь усугубило ярость венских властей. «Широкое пространство перед военным министерством было сплошь покрыто народом, – писал Лев Троцкий, живший в изгнании в Вене и работавший корреспондентом киевской газеты. – И не публикой, а действительным народом, в корявых сапогах и с корявыми пальцами <…> Махали в воздухе черно-желтыми флажками, пели патриотические песни, кое-кто выкрикивал: <…> „Все сербы должны умереть!“»[651]651
Троцкий. Сочинения. Т. 9. С. 3.
[Закрыть]. Если бы кайзер Франц-Иосиф ничего не сделал в ответ на «сараевское злодеяние», это могло бы стать сигналом к новым актам политического террора. Но что он мог сделать? Габсбурги едва не лишились своего государства в 1740 году и еще раз в 1848–1849 годах; в 1914 году перед ними стояла дилемма, с которой не приходилось сталкиваться даже многонациональной Российской империи: из одиннадцати основных народов Австро-Венгрии лишь пять проживали более-менее в границах империи; в том, что касалось остальных шести народов, большинство их представителей проживало вне пределов империи[652]652
Агрессивная позиция Франца-Иосифа напоминала некоторым наблюдателям поведение Британии 15 годами ранее, во время Англо-бурской войны, когда Лондон, опасаясь лишиться своих владений в Южной Африке, изобрел концентрационные лагеря и поставил своей целью уничтожение «спесивого» африканерского (бурского) населения в Капской области: Lieven, «Dilemmas of Empire,» 187.
[Закрыть]. Австрийские правящие круги решили раздавить Сербию, несмотря на риск спровоцировать общеевропейскую войну; по сути, страх смерти толкал их на риск самоубийства.
Венский посланник, посетивший 5 июля Берлин с целью получить от Германии добро на сведение счетов с Сербией, вернулся, заручившись «всемерной поддержкой» со стороны кайзера Вильгельма II. Оставалось добиться согласия со стороны Будапешта, столицы венгерской половины империи. 23 июля, после внутренней дискуссии с венгерскими вождями (включившимся в процесс к 9 июля), а также интенсивных военных приготовлений, Вена телеграфировала в Белград ультиматум, состоявший из десяти пунктов, включая и требование о создании в Сербии совместной следственной комиссии, работу которой должны были контролировать австрийские должностные лица. Правительство Сербии с некоторыми оговорками согласилось на все требования, кроме последнего – которое означало посягательство на ее суверенитет – и еще одного. Даже сейчас у кайзера Франца-Иосифа оставалась возможность удовольствоваться достигнутым, сохранив лицо. «Едва ли гениальные, – писал великий историк Якоб Буркхардт о величайшем европейском семействе, Габсбургах, – но доброжелательные, серьезные и рассудительные; стойкие и хладнокровные в случае несчастий»[653]653
Wandruszka, House of Habsburg, 178.
[Закрыть]. Увы, все это осталось в прошлом; Вена, руководствуясь ощущением того, что монархия пребывает в состоянии едва ли не фатального упадка и что ее время истекает, 28 июля объявила войну – причем впервые в истории сделала это с помощью телеграфа[654]654
Австрийское решение сурово критикуется некоторыми авторами (Taylor, The Struggle for Mastery, 521; Williamson, Austria-Hungary, 211). С другой стороны, см. проницательную защиту игры, которую вела Австро-Венгрия, в: Schroeder, «Stealing Horses,» 17–42. 3 августа 1914 г., когда войну объявила Великобритания, командующие британскими силами на Дальнем Востоке узнали об этом через четыре минуты по телеграфу.
[Закрыть].
Этот шаг не обязательно повлек бы за собой всеобщий конфликт. Быть ли эскалации, в первую очередь зависело от двух людей, кузенов по крови и по браку, Вилли и Ники. Вильгельм II был невысокого мнения о Николае II; в 1901 году, на похоронах королевы Виктории, он заявил британскому министру иностранных дел, что царь «годится лишь на то, чтобы жить в деревне и выращивать репу»[655]655
Newton, Lord Lansdowne, 199.
[Закрыть]. Кайзер не имел никакого понятия о российской большой стратегии. В свою очередь, Николай II не спешил с решением, отмечая, что «война станет катастрофой для всего мира, а после того, как она разразится, ее будет трудно остановить»[656]656
Lieven, Russia and the Origins, 77–80. Не исключено, что на Николая повлияли не только взгляды Дурново и опыт злосчастной Русско-японской войны, но и книга русско-польского банкира Ивана Блиоха «Будущая война» (в 6 т., СПб.: Ефрон, 1898).
[Закрыть]. На протяжении первой половины 1914 года в Санкт-Петербурге и других частях империи, включая бакинские нефтяные промыслы, произошло больше стачек, чем в какой-либо другой момент после 1905 года, а в июле 1914 года рабочие держались как никогда грозно, отчасти вследствие отчаяния перед лицом репрессий. Дума, прежде чем в начале июня отправиться на летние каникулы, отказалась одобрять многие разделы государственного бюджета, в том числе не пожелав выделять средства для Министерства внутренних дел, занимавшегося внутренними репрессиями. Что же касается российской военной мощи, то союзные России Франция и Великобритания переоценивали ее, в то время как Германия и Австро-Венгрия недооценивали – но не так сильно, как сами русские[657]657
Ropponen, Die Kraft Russlands; Fuller, «The Russian Empire,» 110–20.
[Закрыть]. Более того, Россия и Сербия даже не состояли в формальном союзе, а кузен Ники никогда бы не начал войну, руководствуясь какими-либо романтическими панславянскими бреднями[658]658
Сразу же после начала войны российский министр иностранных дел требовал от Сербии отказаться от территории Македонии (в пользу Болгарии): Paleologue, An Ambassador’s Memoirs, I: 22–23 (запись от 23.07.1914).
[Закрыть]. Российские должностные лица советовали Сербии дать разумный ответ на австрийские требования. Тем не менее было ясно, что Россия не позволит сильной Германии унижать Сербию из-за того урона, который бы это нанесло российской репутации, особенно после того, как в 1908 году Россия не сумела предотвратить аннексию Боснии и Герцеговины Австрией[659]659
Albertini, Origins of the War of 1914, II: 352–62; Lieven, Russia and the Origins, 139–51; Spring, «Russia and the Coming of War», 57–86. Книга Альбертини отличается от прочих обзорных работ глубоким знакомством автора с российскими источниками.
[Закрыть]. Николай II был полон решимости дать отпор Австро-Венгрии, начавшей мобилизацию, не ради Сербии, а ради России.
В конце июля вожди Германии в последний момент пошли было на попятную, но Австро-Венгрия отвергла пробные мирные инициативы – и Германия уступила. Если бы Вильгельм II проявил сдержанность и обуздал своих зависимых от него австро-венгерских союзников, то Николай II ответил бы ему тем же. Но вместо этого, перед лицом воинственности своего кузена, давления со стороны отечественных элит, требовавших проявить твердость, и внутренних волнений царь отдал приказ, затем отменил его, и наконец 31 июля снова отдал приказ о всеобщей мобилизации[660]660
Turner, «The Russian Mobilization in 1914,» 252–66; Geyer, Russian Imperialism, 312–3; Сазонов. Воспоминания. С. 248–249 (Сазонов был министром иностранных дел). Соответствующие документы см. в: Начало войны 1914 г.: поденная запись.
[Закрыть].
Впрочем, Россия не была невинной жертвой. В верхах постоянно затевались интриги, имевшие целью заставить царя упразднить Думу или понизить ее статус, превратив ее в чисто совещательный орган. По сути, принятое Николаем II решение о войне представляло собой замаскированный путч против презираемой им Думы. Война позволила бы восстановить непосредственный мистический союз между царем и народом (и в этом смысле стала бы продолжением отмечавшегося в прошлом году 300-летнего юбилея Романовых). Царь испытывал неподдельные угрызения совести при мысли о своих невинных подданных, обреченных на смерть, но в то же время он ощущал мощный эмоциональный подъем, вызванный избавлением от отвратительных политических компромиссов и посягательств на самодержавный идеал. Кроме того, Николай II возлагал надежды на патриотический подъем в стране, «вроде того, который наблюдался во время войны 1812 года»[661]661
Hans Rogger, «Russia in 1914». Александра в письме Николаю, выдавая желаемое за действительное, утверждала, что война «принесла воодушевление, покончила с застоем в умах, обеспечила единство чувств» и называла ее «здоровой войной в нравственном смысле»: Pares, Letters of the Tsaritsa, 9 (24.09.1914). О публичном объявлении о войне, сделанном Николаем II с балкона Зимнего дворца, см.: Vasilyev, Ochrana, 36.
[Закрыть]. Вторя подобным заблуждениям, одна из провинциальных газет отзывалась на известие о войне такими словами: «нет больше ни политических партий, ни диспутов, ни правительства, ни оппозиции, а есть лишь единый русский народ, готовый сражаться месяцами и годами до последней капли крови»[662]662
И далее: «Начинается вторая Великая Отечественная война»: Gatrell, Russia’s First World War, 18. О милитаристском угаре и в немецкой, и в российской прессе в 1914 г. см.: Fischer, War of Illusions, 370–88. «Почему вообще война, всякая, – зло, а только эта одна – благо?» – писала в своем дневнике в августе 1914 г. петербургская поэтесса Зинаида Гиппиус: Гиппиус. Синяя книга. С. 12.
[Закрыть]. В этом и заключалась великая иллюзия: сомнительная, нежеланная война, имевшая своей целью поддержание международного престижа России, выдавалась за внутриполитический триумф, когда толпы падают на колени перед своим царем на Дворцовой площади. Умами овладели мечты и о дальнейшем расширении империи: в кои-то веки перед ней открылась возможность захватить Черноморские проливы и армянские регионы османской Анатолии, аннексировать владения Австрии с польским и украинским населением, а также войти в Персию, китайский Туркестан и Внешнюю Монголию[663]663
Как отмечал Джон Ле Донн, «Это не были цели политического истеблишмента, утратившего выдержку и загипнотизированного германской угрозой». Вообще говоря, как справедливо отмечал Борис Нольде, империалистические военные цели России не стояли за решением о войне, будучи поставленными уже после начала войны. Тем не менее они возникли не на ровном месте. Задним числом один из главных виновников, бывший российский министр иностранных дел Александр Извольский, пытался оправдать Россию, утверждая, что ее решения диктовались лишь страхом перед германской гегемонией в Европе: Le Donne, Russian Empire and the World, 366–7; Б. Нольде. Цели и реальность в великой войне. С. 81–86; Izvolsky, Memoirs, 83.
[Закрыть].
Не один лишь Николай II неожиданно вывернул наизнанку традиционную причинно-следственную связь между войной и революцией в России, сочтя, что война каким-то образом поможет предотвратить революцию[664]664
Как пишет один исследователь, «Российское правительство, долгое время не желавшее войны из страха перед ее социальными последствиями, теперь решилось на нее по тем же самым причинам»: McDonald, United Government, 207.
[Закрыть]. В Берлине чувство уязвимости тоже порождало фантазии о зарубежной экспансии и внутриполитической консолидации. Перспектива войны на два фронта вызвала к жизни германский план покорения континента. Этот план, получивший известность как план Шлиффена по имени генерала графа Альфреда фон Шлиффена (1833–1913) и первоначально отчасти замышлявшийся как смелый способ добиться предоставления военным дополнительных ресурсов, после его переработки Хельмутом фон Мольтке-младшим предусматривал вторжение колоссальной армады в Бельгию и Францию по огромной дуге с тем, чтобы в дальнейшем разбить Россию. Предполагалось, что Германия сможет компенсировать численное превосходство противников тактической внезапностью, мобильностью и отличной подготовкой[665]665
Zuber, Inventing the Schlieffen Plan. См. также: Snyder, Ideology of the Offensive, chapters 4–5; Sagan, «1914 Revisited».
[Закрыть]. Германский генеральный штаб, одолеваемый приступами пессимизма, питал меньше иллюзий в отношении скоротечности войны, чем нередко считается, но не желал признавать, что война перестала быть эффективным политическим инструментом: в глазах немецких армейских кругов война по-прежнему обещала разом решить многочисленные проблемы, стоявшие перед страной, – и штатские были согласны с ними. Таким образом, Германия шла на нарушение бельгийского нейтралитета с тем, чтобы поддержать Австрию в ее противостоянии с Россией, притом что основой целью было избежать поражения в гонке вооружений с Россией, что означало также войну с Великобританией[666]666
Forster, «Dreams and Nightmares: German Military Leadership and the Images of Future War,» 343–76 (особенно p. 360, 365, 372); Herwig, «Germany and the ‘Short War’ Illusion,» 688; Snyder, Ideology of the Offensive, 112, 122–24; Howard, The First World War, 28–9; Offer, «Going to War in 1914».
[Закрыть].
Намного менее известен тот факт, что британское Адмиралтейство, аналог германского Генерального штаба, намеревалось сделать ставку на скорый крах финансовой системы Германии, который должен был парализовать ее экономику и лишить ее вооруженные силы возможности вести войну: эта формула быстрой победы, предполагавшая очень низкие издержки, представляла собой британский эквивалент плана Шлиффена. План Адмиралтейства по разгрому Германии был разработан в комитете по торговле с врагом, во главе которого стоял Гамильтон (Хэм) Каффи (1848–1934), известный как лорд Дезарт. Он не только выводил войну за рамки чисто военных задач, но и предполагал крупномасштабное государственное вмешательство в работу свободно-рыночной экономики. Адмиралтейство стремилось к тому, чтобы в военное время контролировать передвижение торговых судов, несущих британский флаг, и перевозимые ими частные грузы, ввести цензуру на всех телеграфных линиях и осуществлять надзор за финансовыми операциями лондонского Сити. Поскольку Великобритания располагала крупнейшим военно-морским флотом и почти полностью монополизировала инфраструктуру глобальной торговой системы, Адмиралтейство питало необоснованные надежды на то, что ему каким-то образом удастся справиться с воздействием хаоса на экономику самой Великобритании. Все это входило в противоречие с международным правом. Британский кабинет в 1912 году одобрил план Адмиралтейства и даже заранее делегировал ему соответствующие полномочия на случай начала военных действий. Внутренние военные дискуссии в Великобритании касались вопроса о том, сумеет ли Британия избежать участия в чисто военных действиях (отправки войск на континент), оставив Германию без доступа к морским путям, коммуникациям и кредиту[667]667
Lambert, Planning Armageddon. Один из аргументов Шлиффена о необходимости молниеносной победы заключался в предполагаемой неспособности выдержать войну на истощение с учетом новых ограничений, накладываемых на войну экономикой: Albertini, Origins of the War of 1914, III: p. 369 и далее.
[Закрыть].
В какой-то момент казалось, что Великобритании и Германии удастся отойти от края пропасти. Вильгельм II никак не давал окончательной отмашки к войне, пока ему не сообщили, что Россия объявила мобилизацию[668]668
Clark, Kaiser Wilhelm II, 214–18.
[Закрыть]. 1 августа 1914 года в пять часов вечера кайзер подписал приказ о мобилизации, но всего двадцатью тремя минутами позже была получена телеграмма от германского посла в Лондоне. Как сообщал германский посол, британский министр иностранных дел сэр Эдвард Грей «только что позвонил мне и спросил меня, могу ли я дать гарантию того, что, если Франция останется нейтральной в случае войны между Россией и Германией, мы не станем нападать на французов»[669]669
Посол князь Карл Макс Лихновский – в Берлин, 1.08.1914: Die deutschen Dokumente zum Kriegsausbruch, 2nd ed., 4 vols. (Berlin: Deutsche Verlagsgesellschaft für Politik und Geschichte, 1922), III: 66; Albertini, Origins of the War of 1914, III: 171–8, 380–6; Berghahn, Imperial Germany, 282–3. О беспокойстве и осторожности кайзера см. в: Stevenson, Cataclysm, 21–35.
[Закрыть]. Был ли это аналог (не принятого во внимание) совета Петра Дурново Николаю II не встревать в англо-германские дрязги, то есть выражение мечты Лондона о том, чтобы избежать войны, направив германские армии на восток, на Россию? Лондон не слишком распространялся на эту тему. Разговор Грея с германским послом продолжался всего шесть минут. Но в телеграмме, как представляется, был поднят ключевой вопрос, вокруг которого вращалась вся мировая политика в первой половине XX века и который стал главной дилеммой сталинского режима – в кого метит Германия?
Ликующему германскому кайзеру лондонская телеграмма от 1 августа показалась спасением: речь шла о расколе Тройственной Антанты, о войне не на два, а на один фронт. Грей как будто бы обещал, что Великобритания и даже Франция оставят без внимания поддержку, оказанную Германией Австрии в ее противостоянии с Сербией, а соответственно, и русско-германский конфликт. Фон Мольтке, которого едва не хватил удар, заявил протест, указывая на чрезвычайный риск и хаос, сопряженные с остановкой выполнения четких германских военных планов и (едва ли осуществимым) разворотом целых армий с запада на восток – «Ваше Величество, это невозможно! Перемещение миллионов солдат невозможно сымпровизировать!»[670]670
Tuchman, Guns of August, 99 (где цитируются мемуары фон Мольтке).
[Закрыть] – но затем пришла новая телеграмма, как будто бы подтверждавшая нейтралитет Великобритании в том случае, если Германия нападет только на Россию, и Вильгельм II приказал подать шампанское. Кроме того, кайзер отправил телеграмму другому своему кузену, королю Георгу V, в которой давал слово, что германские войска, несмотря на продолжение мобилизации на западе страны (в целях обороны), не перейдут французскую границу. Казалось, что сделка состоялась. Но тем же самым вечером британский король прислал ответ, расставлявший точки над i. В этом ответе, составленном Греем, разговор Грея с германским послом назывался «недоразумением»[671]671
Nicolson, King George V, 328–9 (где цитируется нота Грея, сохранившаяся в Королевском архиве); Young, «The Misunderstanding of August 1, 1914».
[Закрыть]. Было ли это коварством со стороны британцев? Нет, только глупостью. Париж никогда бы не смирился с уничтожением России Германией, потому что это полностью изменило бы соотношение сил на континенте в пользу Германии, да и в любом случае Франция имела перед Россией формальные договорные обязательства. Грей – который называл Германию линкором без руля, но сам вел себя необъяснимым образом, – с запозданием уточнил, что если Берлин хочет избежать войны с Британией, то Германия должна воздержаться и от нападения на Россию. Побелевший от ярости Вильгельм II к облегчению фон Мольтке приказал ему продолжить подготовку к оккупации Бельгии. Его пересмотренный план Шлиффена начал претворяться в жизнь[672]672
Von Moltke, Erinnerungen, 21; von Zwehl, Erich von Falkenhayn, 58–9.
[Закрыть].
Германия объявила войну России и Франции; Великобритания объявила войну Германии[673]673
В соответствии с заключенным в октябре 1907 г. соглашением, вступившим в силу 26 января 1910 г., международное право требовало объявлять войну перед тем, как начинать военные действия.
[Закрыть]. Германские должностные лица посредством хитрых пропагандистских приемов ухитрились подать вступление Германии в войну как вынужденный ответ на «агрессию» со стороны России, которая первой начала мобилизацию[674]674
«[Германское] правительство, – с одобрением записывал в дневнике начальник военно-морского кабинета, – весьма успешно сумело выдать нас за жертв нападения»: Berghahn, Germany and the Approach of War, p. 213 и далее.
[Закрыть]. (Впоследствии Сталин, к большому несчастью, придерживался общепринятой точки зрения, согласно которой всякая мобилизация, даже объявленная в качестве меры сдерживания или самообороны, неизбежно ведет к войне[675]675
А. Дж. П. Тейлор дал этим событиям знаменитое определение «война по графику», несправедливо возложив вину на мобилизацию и даже утверждая, что ни одна из великих держав не стремилась к войне: Taylor, War by Timetable.
[Закрыть].)
К исполнению был принят, по крайней мере на первых порах, и план лорда Дезарта, несмотря на то что финансовые группы, министерство торговли и прочие заинтересованные круги решительно выступали против этой большой стратегии. Однако утрата уверенности в июле 1914 года вызвала грандиозную финансовую панику: лондонские банки начали отзывать краткосрочные займы и избавляться от гигантских запасов векселей, ввергнув лондонский рынок в ступор; процентные ставки подскочили. В Нью-Йорке европейские инвесторы отказывались от американских ценных бумаг и требовали платежей золотом. Впрочем, вследствие угрозы войны страховые ставки взлетели так высоко, что морские перевозки золота прекратились, несмотря на то что глобальная финансовая система держалась на этом металле. «Еще до того, как прозвучал первый выстрел, еще до того, как началось уничтожение материальных ценностей, распалась вся мировая сеть кредита, – осенью 1914 года отмечал исполнительный директор фирмы Lazard Brothers. – Биржа закрылась, учетный рынок умер <…> по всему миру остановилась торговля; деньги были в дефиците; у Банка Англии наблюдались проблемы с ресурсами». Нейтральные США не потерпели бы того, что Великобритания в ходе конфликта с Германией разрушит глобальную экономическую систему. Вскоре британское правительство отказалось от попыток разом сокрушить германскую экономику и вместо этого стало постепенно вводить импровизированные меры экономической блокады. Из этого ничего не вышло. Трансокеанский поток предназначенных для Германии товаров и сырья, финансируемый британскими банками и перевозимый на британских судах, только возрастал[676]676
У британского правительства имелись средства для установления блокады, но не имелось возможности скоординировать действия многочисленных британских учреждений, от которых зависело ее проведение. Экономическая война превратилась из краеугольного камня в побочный аспект британской большой стратегии: Lambert, Planning Armageddon, цит. на p. 189 (Роберт Брэнд). См. также: Ferguson, Pity of War, 189–97; Ferguson, «Political Risk».
[Закрыть]. Вместе с тем Британия отправила на континент сухопутную армию.
