Текст книги "Сталин. Том 1. Парадоксы власти, 1878–1928"
Автор книги: Стивен Коткин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 88 страниц) [доступный отрывок для чтения: 36 страниц]
Здесь мы видим более чем намек на будущего Сталина: воинственность, уверенность в своей правоте, способность убеждать, доступность, мировоззрение, сопряженное с практической политикой. Мир его идей – марксистский материализм, ленинская партия – предстает в качестве вторичного и догматичного, но в то же время логичного и глубоко укоренившегося.
Сразу же после издания этой серии статей Джугашвили тайно выехал из страны, чтобы присутствовать на V съезде Российской социал-демократической рабочей партии, проходившем с 30 апреля по 19 мая 1907 года в церкви Братства в северном Лондоне. Социал-демократические светила проживали в Блумсбери, однако Джугашвили поселился вместе с основной массой делегатов в Ист-Энде. Однажды вечером, напившись, он затеял в пабе ссору с пьяным британцем и хозяин вызвал полицию. Лишь вмешательство находчивого, говорящего по-английски большевика Меер-Геноха Моисеевича Валлаха, известного как Максим Литвинов, спасло Джугашвили от ареста. Кроме того, в столице мирового империализма будущий Сталин встретился и с Львом Бронштейном (он же Троцкий), прославленным бывшим председателем Петроградского совета 1905 года, но о том, какое впечатление они произвели друг на друга, ничего не известно. Сталин не выступал на съезде, а Троцкий дистанцировался даже от меньшевиков[500]500
Souvarine, Stalin, 109. Троцкий утверждал, что узнал о присутствии Сталина на том съезде лишь в 1935 г. из его биографии авторства Суварина (во французском издании): Trotsky, Stalin, 90.
[Закрыть].
По словам Жордании, Ленин затеял закулисную интригу: в том случае, если грузинские меньшевики не станут принимать участия в противостоянии между русскими большевиками и меньшевиками, он обещал предоставить им полную свободу действий на родине за счет кавказских большевиков. Больше у нас нет никаких подтверждений этого заявления о том, что Ленин мог сдать Джугашвили, пролившего столько пота и крови в борьбе за большевизм на Кавказе[501]501
Жордания. Моя жизнь. С. 53; Service, Stalin, 66.
[Закрыть]. Ленин нередко предлагал или заключал сделки, которые не намеревался выполнять. Как бы ни обстояло дело в данном случае, Жордания, находясь в последние годы жизни в изгнании, пытался противопоставить Сталина Ленину. С другой стороны, нам точно известно, что когда на съезде поднялся шум из-за того, что Джугашвили, как и некоторые другие, формально не был выбран делегатом – что заставило русского меньшевика Мартова воскликнуть: «Кто эти люди, откуда они взялись?», – хитроумный Ленин, председательствовавший на заседании, заставил признать Джугашвили и прочих в качестве делегатов с «совещательным голосом».
Наряду со всем прочим Столыпину приходилось усердно трудиться, чтобы уберечь Россию от проблем в международных делах. Особенно острыми были трения в отношениях с Великобританией – в то время сильнейшей глобальной державой. Британцы инвестировали четверть капитала своей страны за рубежом, финансируя сооружение железных дорог, портов, рудников и всего что угодно – и все это за пределами Европы. Более того, несмотря на то что Америка и Германия обогнали Великобританию во многих сферах промышленности, британцы все равно держали в своих руках мировые торговые, финансовые и информационные потоки. На океанах, где размер грузовых пароходов вырос с 200 тонн в 1850 году до 7500 тонн в 1900 году, британским было более половины мирового судоходства. В начале XX века две трети подводных кабелей мира принадлежало британцам, что обеспечивало их господство в сфере глобальных коммуникаций. Девять десятых международных трансакций производилось в британских фунтах стерлингов[502]502
По французской инициативе в 1865–1871 гг. обсуждались планы по учреждению единого европейского центрального банка и единой валюты, называвшейся «Европа», но британцы и немцы выступили против этих предложений. Вместо этого немцы в 1870-х гг. по примеру британцев перешли на золотой стандарт, к которому присоединились и прочие страны (Япония – в 1897 г.), что обеспечило конвертируемость валют и стабильность обменных курсов: Einaudi, Money and Politics.
[Закрыть]. Казалось, что Россия более чем заинтересована в достижении согласия с британцами, при условии, что этот шаг не приведет к вражде с Германией.
В 1905–1906 годах, после поражения от рук японцев, в России разгорелись энергичные дискуссии в отношении того, что называлось внешнеполитической ориентацией (и что мы бы назвали большой стратегией). Санкт-Петербург в 1892 году уже заключил оборонительный союз с французской Третьей республикой, но Париж ничем не помог России, когда та воевала в Азии. Наоборот, Германия во время трудной Русско-японской войны предлагала России благожелательный нейтралитет, а союзная Германии Австро-Венгрия не стала пользоваться ситуацией для усиления своего влияния в Юго-Восточной Европе. Тем самым открылось пространство для консервативной переориентации с демократической Франции на союз, основанный на «монархическом принципе» – то есть на союз России с Германий и Австро-Венгрией, в чем-то служивший возвращением к старой бисмарковской Лиге трех императоров. Однако против такого варианта единым фронтом выступали российские конституционные демократы – англофилы, желавшие сохранить союз с республиканской Францией и обеспечить сближение с либеральной Британией ради того, чтобы укрепить российскую Думу[503]503
Jablonowski, «Die Stellungnahme der russischen Parteien,» 5: 60–93.
[Закрыть]. В августе 1907 года, всего через два месяца после совершённого Столыпиным конституционного переворота, сузившего думскую избирательную базу, премьер-министр высказался за англо-русское соглашение[504]504
Со стороны Великобритании примирению с Россией способствовало вытеснение «викторианцев» (родившихся в 1830–1840-х гг.), которых тревожило русское проникновение в Среднюю Азию, «эдвардианцами» (родившимися в 1850–1860-х гг.), достигшими зрелости уже после бисмарковского объединения Германии и ее последующего усиления: Neilson, Britain and the Last Tsar, 48–50, 267–88.
[Закрыть]. Столыпин был более-менее германофилом и не испытывал симпатий к конституционной монархии в британском стиле, но во внешней политике его заклятые враги, конституционные демократы, добились своего, поскольку сближение с Британией представлялось для России наилучшим путем к обеспечению мира, в то же время, как считал Столыпин, не препятствуя и сохранению дружеских отношений с Германией[505]505
McDonald, United Government, 103–11.
[Закрыть]. Это было вполне логично. При этом англо-русское соглашение 1907 года не представляло собой чего-то значительного, сводясь главным образом к разграничению сфер влияния в Иране и Афганистане[506]506
Некоторые вопросы, которые не удалось решить, например о Тибете, были оставлены в подвешенном состоянии: Churchill, Anglo-Russian Convention; Williams, «Great Britain and Russia,» 133–47; Остальцева. Англо-русское соглашение 1907 года.
[Закрыть]. Но в отсутствие параллельного договора с Германией, хотя бы на символическом уровне, скромное англо-русское соглашение 1907 года привело к утрате равновесия.
На самом деле Николай II подписал договор с Германией: в 1905 году интриган Вильгельм II во время своего ежегодного летнего круиза, на этот раз проходившего в Балтийском море, 6 июля (19 июля по новому стилю) пригласил Николая II на тайную встречу, и Николай с готовностью принял приглашение. Цель кайзера заключалась в создании континентального блока, выстроенного вокруг Германии. «Никто не имеет ни малейшего представления о встрече, – телеграфировал Вильгельм II на английском, языке, на котором они с царем общались. – Стоит полюбоваться лицами моих гостей, когда они увидят твою яхту. Чудесный жаворонок… Вилли»[507]507
Bernstein, Willy-Nicky Correspondence, 107–8.
[Закрыть]. Вечером в воскресенье 23 июля он встал на якорь у побережья российской Финляндии (вблизи от Выборга), рядом с яхтой Николая II. На следующий день кайзер предъявил проект короткого тайного соглашения о взаимной обороне, согласно которому Германия и Россия должны были прийти друг другу на помощь в случае войны с третьей страной. Николай понимал, что такой договор с Германией нарушал условия договора с Францией, и настаивал, чтобы с ним сперва был ознакомлен Париж, на что кайзер не соглашался. Тем не менее Николай II все-таки подписал этот так называемый Бьёркский договор. Российский министр иностранных дел, как и Сергей Витте (только что вернувшийся из Портсмута в Нью-Гэмпшире), шокированный этим сюрпризом, требовал, чтобы договор считался недействительным до тех пор, пока его не подпишут и французы. Николай II уступил и 13 ноября (26 ноября по новому стилю) подписал составленное Витте письмо Вильгельму II о том, что вплоть до создания русско-немецко-французского союза Россия будет соблюдать свои обязательства перед Францией. Это привело Вильгельма II в ярость. Германо-русский союз, формально так и не отмененный, был разорван[508]508
McDonald, United Government, 77–81. Текст мертворожденного договора впоследствии был опубликован в «Известиях» (29.12.1917). См. также: Nekliudov, «Souvenirs diplomatiques»; Bompard, «Le traite de Bjoerkoe»; Fay, «The Kaiser’s Secret Negotiations»; Фейгина. Бьеркское соглашение; Витте. Воспоминания [1922]. Т. 2. С. 476–481; Iswolsky, Recollections of a Foreign Minister, 40–3; Астафьев. Русско-германские дипломатические отношения.
[Закрыть].
Это фиаско непреднамеренно повысило значение русско-британского соглашения, на первый взгляд сигнализировавшего о четкой геополитической ориентации России и, соответственно, о поражении консерваторов и германофилов. Более того, с учетом «сердечного согласия», уже заключенного между Великобританией и Францией, российский договор с Великобританией фактически означал создание тройственной Антанты, каждая из участниц которой брала на себя «моральное обязательство» поддерживать прочих в случае войны. А из-за существования Тройственного союза во главе с Германией и с участием Австро-Венгрии и Италии британско-французско-российская Антанта производила впечатление скорее союза, нежели простого соглашения. Дальнейшие события еще сильнее укрепили это ощущение существования двух противостоящих друг другу союзов. В 1908 году Австро-Венгрия аннексировала славянскую провинцию Босния-Герцеговина, отторгнутую у Османской империи, и хотя Босния-Герцеговина еще с 1878 года находилась под австрийской оккупацией, разъяренные российские правые осудили неспособность России оказать решительное противодействие этой формальной аннексии, окрестив эти события «дипломатической Цусимой» (имея в виду печально известное сражение, в ходе которого российский Балтийский флот был потоплен японцами)[509]509
Богданович. Три последних самодержца [1924]. С. 461.
[Закрыть]. Однако Столыпин, несмотря на то что некоторые правые обвиняли его в забвении якобы имеющейся у России «исторической миссии», заявил на совещании российских должностных лиц, что «наше внутреннее положение не позволяет нам проводить агрессивную внешнюю политику», и твердо стоял на своем[510]510
Пашуканис. К истории англо-русского соглашения. С. 32; de Taube, La politique russe, 118. Пожалуй, из всех прочих известных правых единственным, кто полностью поддерживал осмотрительность Столыпина во внешней политике, был Дурново, прославившийся своей консервативной критикой внутренней политики. Но и он не вполне оценил того факта, что Столыпин – который даже не нес ответственности за внешнюю политику и военные дела (являвшиеся прерогативой царя), – в 1908 г. умело не допустил повторения предыдущего российского внешнеполитического провала.
[Закрыть]. Тем не менее с учетом англо-германского антагонизма, а также системы двух противостоявших друг другу европейских союзов, вхождение России в тройственную Антанту было сопряжено с рисками, которые вследствие мировых событий вышли из-под ее контроля.
В Азии России по-прежнему никто не стал бы помогать в случае возможной очередной агрессии со стороны Японии. Британо-японский союз, заключенный в 1902 году и дополненный новыми положениями в 1905 году, был продлен в 1911 году[511]511
Nash, The Anglo-Japanese Alliance; O’Brien, The Anglo-Japanese Alliance; Daniels et al., «Studies in the Anglo-Japanese Alliance.»
[Закрыть]. Хотя обе тихоокеанские военно-морские державы опасались друг друга, сближению способствовало существовавшее у британцев ощущение, что Королевскому флоту не хватает сил для защиты их глобальной империи, а также разделявшееся и британцами, и японцами представление о необходимости бороться с русской экспансией в Азии, включая Среднюю Азию и Маньчжурию. Соответственно, когда японцы пообещали не поддерживать местных националистов в Британской Индии, Великобритания согласилась на превращение Кореи в японский протекторат, то есть колонию. Помимо Кореи, граничившей с Россией, императорская японская армия во время Русско-японской войны дошла до Чанчуня, захватив южную Маньчжурию (принадлежавшую Китаю). Несмотря на то что на мирных переговорах в Портсмуте Соединенные Штаты играли роль чего-то вроде сдерживающей силы, Япония все же заставила Россию убраться из Южной Маньчжурии и заявила о своих правах на Ляодунский полуостров (где находился Порт-Артур), переименованный японцами в Квантунскую арендованную территорию и господствовавший над подступами к Пекину. Кроме того, Япония забрала себе ветку Чанчунь – Порт-Артур, примыкавшую к построенной русскими Китайско-Восточной железной дороге и переименованную в Южно-Маньчжурскую железную дорогу. Японское гражданское население Квантунской арендованной территории и зоны Южно-Маньчжурской железной дороги быстро росло, уже к 1910 году достигнув более 60 тысяч человек. Понятно, что необходимость «защищать» этих людей, полосу отчуждения железной дороги и множившиеся экономические концессии стали предлогом для ввода японских войск, вслед за чем вскоре последовало создание особой Квантунской армии. Китайское правительство было вынуждено смириться с размещением японских войск на китайской земле, питая надежду на то, что оно окажется временным. Но как отлично понимали современники, японской сфере влияния в южной Маньчжурии предстояло стать трамплином для дальнейшей экспансии на азиатской части материка, в том числе и на север, в сторону России[512]512
Coox, Nomonhan, 1–16.
[Закрыть].
Таким образом, запутанная внешнеполитическая ситуация представляла собой проблему, по крайней мере не менее чреватую опасностями, чем отсутствие у самодержавия надежной внутриполитической базы. Вследствие такого сочетания обе эти проблемы намного повышали свою взаимную значимость. Оба стратегических варианта, фактически имевшихся у России – союз с Францией и Великобританией против Германии или чреватая гневом со стороны Франции и Великобритании роль младшего партнера при Германии, подмявшей под себя Европу, – были сопряжены с серьезными угрозами. Столыпин был прав, когда пытался ослабить трения в отношениях с Великобританией и в то же время старался избежать однозначного выбора между Лондоном и Берлином, но в тех обстоятельствах он оказался не способен проводить эту линию. Российские проблемы усугубляла позиция Японии. После 1907 года Великобритания не несла никаких обязательств перед Россией в том случае, если бы японцы стали вести себя агрессивно, однако Россия не могла остаться в стороне, если бы англо-германское противостояние дошло до точки кипения. Решительное намерение Столыпина отказаться от вмешательства на Балканах в 1908 году никак не повлияло на подспудное стратегическое течение, увлекавшее Россию в сторону внешнеполитических осложнений.
В тупикеВернувшись в мае 1907 года в Баку, Джугашвили выступил с сообщением о работе V съезда Российской социал-демократической рабочей партии на страницах большевистской подпольной газеты «Бакинский пролетарий». Он отмечал, что на съезде преобладали меньшевики, среди которых было много евреев. «…не мешало бы, – писал он в своем репортаже, вспоминая услышанную на съезде реплику другого большевика, – нам, большевикам, устроить в партии погром»[513]513
Лондонский съезд Российской социал-демократической рабочей партии (Записки делегата), в: Сталин. Сочинения. Т. 2. С. 46–77 (на с. 50–51), впервые опубликовано в: Бакинский пролетарий. 20.06 и 10.07.1907.
[Закрыть]. Это замечание – сделанное одним из делегатов, прибывшим из российской черты оседлости, и повторенное Джугашвили, – свидетельствует об уровне взаимной враждебности и сильном разочаровании, к 1907 году сопровождавшем поблекшие надежды 1905 года на объединение. Существенно, что это была первая не анонимная статья будущего Сталина на русском языке; отныне он уже до самого конца жизни больше ничего не публиковал на грузинском. Сохранившиеся исторические документы никак не объясняют этот поворот. Не исключено, что будущий Сталин стремился ассимилироваться. Большой социал-демократический треугольник, охватывающий северо-запад Российской империи – от Санкт-Петербурга к Москве, а оттуда к царской Польше и Литве – был европейским по своей культуре и облику. Ниже, на юго-западе (в более южной половине черты оседлости), социал-демократия в целом отсутствовала; еще дальше, к югу, она получила большое распространение на Кавказе, но здесь тон задавали меньшевики. В результате всякий раз, когда Джугашвили оказывался на одном из крупных партийных съездов в обществе других большевиков, он сталкивался с насквозь европеизированной культурой, на фоне которой заметно выделялись его грузинская внешность и резкий грузинский акцент. Евреи, входившие в большевистскую фракцию социал-демократов, нередко были людьми совершенно обрусевшими, как и многие из поляков (включая польских евреев) и латышей; но даже в тех случаях, когда последние были не очень обрусевшими, в них все равно без труда можно было распознать европейцев. Соответственно, несмотря на то что прочие нерусские большевики тоже в известной степени отличались от этнических русских, Джугашвили выделялся явной восточной внешностью. Возможно, этим объясняется, почему в 1906 году он вернулся с партийного съезда в европейском костюме. Не исключено, что этот же факт, продолжавший ощущаться им и в дальнейшем, стоял и за резким отказом от грузинского языка в пользу русского в его революционной публицистике в 1907 году.
Восточное наследие было не единственным, что его отличало или что он пытался использовать в качестве знака отличия. Состоявшийся в 1907 году V съезд Социал-демократической рабочей партии, прошедший под знаком преобладания меньшевиков, вошел в историю благодаря принятому на нем решению о смене тактики. Несмотря на то что самодержавие по-прежнему запрещало обычную легальную политику – за пределами стен редко заседавшей Думы, выбиравшейся очень узким кругом избирателей, – меньшевики указывали на то, что тактика боевых дружин и экспроприаций не привела к низвержению существующего строя. Вместо этого меньшевики хотели сделать основной упор на культурную работу (рабочие клубы и народные университеты), а также на выдвижение своих кандидатов в депутаты Думы. Мартов указывал, что немецкие социал-демократы пережили принятие бисмарковских законов против социалистов, принимая участие в легальной деятельности в рейхстаге и в других сферах приложения сил[514]514
Getzler, Martov, 124.
[Закрыть]. В итоге в Думу прошло пять депутатов от кавказских социал-демократов, включая патриарха Ноя Жорданию. В то же время на V съезде на голосование была поставлена резолюция о запрете «экспроприаций». Ленин и 34 других большевика проголосовали против нее, но она стала партийным законом. Тем не менее Ленин, еще в 1903 году отказавшийся признавать итоги голосования по предложению Мартова о партийной структуре, и на этот раз в нарушение партийной политики сговорился с Леонидом Красиным, инженером и опытным изготовителем бомб, и с Джугашвили о проведении крупной экспроприации на Кавказе[515]515
По словам Сосо Давришеви, бывшего тифлисского семинариста и сына священника из Гори (охранка долго путала его с Камо), для Джугашвили это был не первый и не последний опыт такого рода: Dawrichewy, Ah: ce qu’on, 174–5, 177, 181, 213, 237–8.
[Закрыть].
В разгар дня 13 июня 1907 года в самом центре Тифлиса, на Ереванской площади, два почтовых экипажа, доставлявшие деньги в тифлисское отделение Государственного банка, были обстреляны и забросаны не менее чем восемью самодельными бомбами. Налетчикам досталось примерно 250 тысяч рублей, феноменальная по тем временам сумма (это было больше, чем в предыдущем году получил Дурново в качестве награды за спасение царизма). Масштабы этого дерзкого преступления не были беспрецедентными: годом ранее в Петербурге эсеры, невзирая на сильную охрану, захватили экипаж, направлявшийся из таможни в казначейство, и похитили 400 тысяч рублей, что было рекордной суммой для всех политически мотивированных актов разбоя в 1906 году[516]516
Герасимов. На лезвии с террористами. С. 92.
[Закрыть]. Тем не менее тифлисское ограбление 1907 года – одно из 1732, совершённых в том году в российской провинции какими бы то ни было группировками, – вызвало большой шум[517]517
Кроме того, кавказский военный губернатор сообщал, что за 1905–1906 гг. жертвами бандитов и убийц в тех краях стали 1239 убитых и примерно столько же тяжело раненных: Гейфман. Революционный террор. С. 21, 34–35, 228.
[Закрыть].
Коба Джугашвили не рискнул лично появиться на площади. Тем не менее он сыграл ключевую роль при подготовке ограбления. В число налетчиков (которых насчитывалось до двадцати человек) входили многие члены его дружины времен горячих деньков в Чиатуре, а в некоторых случаях отличившиеся еще раньше. В тот день нападением на экипаж руководил Симон (Камо) Тер-Петросян (г. р. 1882), 25-летний полуармянин-полугрузин, тайно ввозивший в империю оружие, – будущий Сталин был знаком с ним еще со времен Гори[518]518
О причастности Сталина к этой экспроприации свидетельствует партийное дело Литвинова, разысканное Миклошем Куном: Kun, Unknown Portrait, 74–80. См. также: Montefiore, Young Stalin, 3–16 (где приводится ссылка в том числе и на неопубликованные мемуары Сашико Сванидзе, свояченицы Сталина), 178–91. Уцелевшие документы охранки о налете на Ереванской площади подверглись чистке: Бордюгов. Неизвестный Богданов. Т. 2. С. 120–142. Камо получил сведения о почтовом экипаже от другого почтового служащего, Гиго Касрадзе.
[Закрыть]. Про Камо говорили, что он был «совершенно очарован» Кобой[519]519
ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 7. Л. 64–84 (Г. Ф. Вардоян); Перспективы. 1991. № 6. С. 51–57; Гейфман. Революционный террор. С. 163–164; Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 257; Авторханов. Происхождение партократии. Т. 1. С. 183–186; РГАСПИ. Ф. 332. Оп. 1. Д. 53. Камо провел в школе три года. О его восхищении Сталиным упоминается в позднейших воспоминаниях младшей сестры Камо Джаваир Хутулашвили: Kun, Unknown Portrait, 75; Перспективы. 1991. № 6. С. 51–57; Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 257; Авторханов. Происхождение партократии. Т. 1. С. 183–186; РГАСПИ. Ф. 332. Оп. 1. Д. 53. См. также: Уратадзе. Воспоминания. С. 130–132, 163–167; Smith, Young Stalin, 193–211; van Ree, «The Stalinist Self,» 275–6; van Ree, «Reluctant Terrorists?»; Montefiore, Young Stalin, 7 (ссылка на: Candide Charkviani, «Memoirs,» рукопись, p. 15).
[Закрыть]. В тот день 13 июня 1907 года «яблоки» Камо разорвали на куски трех из пяти конных конвоиров-казаков, двух банковских служащих, сопровождавших экипаж, и множество прохожих. Погибло не менее трех дюжин людей; разлетевшимися осколками были тяжело ранены еще примерно два десятка[520]520
Как гласит легенда, в какой-то момент среди мертвых тел и хаоса показалось, что налет провалился – но тут Камо, переодетый армейским офицером, проехал на своем фаэтоне сквозь дым, подобрал большинство мешков с банкнотами, а затем направил подбежавшего полицейского по ложному следу: Медведева-Тер-Петросян. Товарищ Камо. С. 130. Налетчики оставили в экипаже 20 тысяч рублей; один из кучеров пытался прикарманить еще 9500 рублей, но был пойман.
[Закрыть]. Среди непроглядного дыма и суматохи Камо лично забрал залитую кровью добычу. В обличье грузинского князя, сопровождаемого невестой (ее роль сыграла одна из участниц банды), Камо поездом (в первом классе) отправился к Ленину, проживавшему в подполье в царской Финляндии, и доставил ему деньги. (По словам Надежды Крупской, жены Ленина, Камо также привез засахаренные орехи и арбуз[521]521
Wolfe, Three Who Made a Revolution, 393–4; Гейфман. Революционный террор. С. 164; Krupskaya, Reminiscences of Lenin, 155.
[Закрыть].) Но невзирая на такую браваду и пренебрежение партийной линией социал-демократов, это ограбление напоминало акт отчаяния, угрожая полностью подменить социал-демократическую борьбу бандитизмом. Не менее важно и то, что российский Государственный банк был подготовлен: он записал номера пятисотрублевых банкнот и разослал их по европейским финансовым учреждениям. Какую часть добычи, захваченной на Ереванской площади, удалось потратить на дело большевизма – если это вообще удалось, – неизвестно. Как писал Троцкий, «тифлисская добыча не принесла добра»[522]522
Троцкий. Сталин. Т. 1. С. 186.
[Закрыть].
Доносчики, готовые снискать расположение царских властей, предлагали множество противоречащих друг другу теорий о том, кто совершил ограбление, однако охранка вполне справедливо связывала налет с именем Ленина. Почувствовав, что становится жарко, Ленин в декабре 1907 года снова отправился из своего убежища в царской Финляндии в европейское изгнание – казалось, что навсегда. Несколько большевиков, включая Максима Литвинова, которому Ленин поручил от имени партии сдать похищенные деньги в европейские банки, были арестованы[523]523
Мартов. Спасители или упразднители? С. 22–23.
[Закрыть]. Эти аресты стали причиной трех отдельных расследований в РСДРП, продолжавшихся много лет. Вдохновителями этих расследований были меньшевики, увидевшие в них возможность подорвать авторитет Ленина. Во главе одного из расследований стоял Жордания. Вторым руководил Сильва Джибладзе, давний недруг Джугашвили времен Тифлиса и Батума. Меньшевики сумели получить показания подкупленного почтового служащего, который сообщил налетчикам сведения о графике движения почтового экипажа; он указывал на Джугашвили. Не исключено, что будущий Сталин был временно исключен из партии. Его до самой старости преследовали слухи о том, что он был обычным бандитом, изгнанным из партии[524]524
Бибинейшвили. Камо. С. 30–31, 371. Отважный Камо в дальнейшем регулярно находился под стражей в психиатрических лечебницах; в 1922 г., когда он ехал на велосипеде по Тифлису, его сшиб автомобиль, принадлежащий советскому учреждению. Он был слеп на один глаз (из-за взрыва одной из его собственных бомб в мае 1907 г.), что, возможно, стало одной из причин этого происшествия.
[Закрыть]. Каким бы ни был итог гипотетических дисциплинарных слушаний в рядах партии, Джугашвили больше никогда не жил в Тифлисе. Он перебрался в Баку вместе с женой Като Сванидзе и малолетним сыном Яковом[525]525
Не исключено, что Джугашвили выбирался за границу, где встречался с Лениным – в августе 1907 г. (в Штутгарте) и в январе 1908 г. (в Швейцарии).
[Закрыть].
Баку стал для него новой Чиатурой, только в гораздо более крупных масштабах. Этот нефтепромышленный и портовый город, расположенный на полуострове, вдающемся в Каспийское море, отличался живописным природным амфитеатром, старинным мусульманским кварталом с лабиринтом улиц, возникавшими подобно грибам казино, трущобами, вульгарными особняками – вилла одного плутократа походила на колоду карт – и многочисленными нефтяными вышками[526]526
Reiss, The Orientalist, 11–3; Hone and Dickinson, Persia in Revolution, 158–68.
[Закрыть]. К началу XX века на долю царской России приходилось более половины мировой добычи нефти, причем ее главные месторождения находились в Баку, и одновременно с тем, как нефть текла из скважин, а окрестное море полыхало пожарами, в городе сколачивались ошеломляющие состояния. К востоку от железнодорожной станции Баку находился нефтеперегонный завод, построенный шведами братьями Нобель, а еще восточнее располагалась нефтяная и торговая компания Ротшильдов. Рабочие трудились сменами по двенадцать часов, страдали от болезней, вызванных ядовитыми химическими соединениями, жили в землянках и получали ничтожный заработок, составлявший двенадцать-четырнадцать рублей в месяц, из которого еще производились «вычеты» за питание, предоставляемое нанимателями. По кавказским меркам угнетенный бакинский пролетариат был многочисленным: на нефтепромыслах трудилось не менее пятидесяти тысяч человек. И эти массы стали особым объектом для приложения усилий со стороны таких радикальных большевистских агитаторов, как Джугашвили[527]527
Орджоникидзе. Борьба с меньшевиками. С. 42. Многие мусульманские рабочие были сезонниками-азербайджанцами, легально или нелегально прибывавшими в Баку из северных провинций Ирана: Alstadt, «Muslim Workers,» 83–91; Chaqueri, Soviet Socialist Republic of Iran, 24–25; согласно оценкам, приведенным в последней работе, от 20 до 50 % мужчин из северного Ирана в возрасте от 20 до 40 лет какое-то время работали за границей, главным образом на российском Кавказе.
[Закрыть].
Бакинские деяния Джугашвили включали не только ведение пропаганды и политическую организационную работу, но и захват заложников с целью выкупа, рэкет под видом «защиты», пиратство и даже, может быть, организацию убийств нескольких человек, в которых подозревали провокаторов и предателей[528]528
Верещак. Сталин в тюрьме. С. 1306; Верещак. Окончание. С. 1308.
[Закрыть]. Насколько он выделялся в этом отношении? Даже по жутким меркам Российской империи 1905–1908 годов уровень политических убийств на Кавказе был невероятно высоким. Впрочем, подавляющее большинство революционных убийств на Кавказе было делом не большевиков, а армянских дашнаков. Так назывались члены Армянской революционной федерации, основанной в Тифлисе в 1890-х годах; первоначально ее целью являлось освобождение армян, проживавших в Османской империи, но достаточно быстро дашнаки стали большой проблемой и для Российской империи[529]529
Царский режим сам настроил дашнаков против российского государства, в частности конфисковав в 1903 г. собственность Армянской церкви (которую Николай II был вынужден вернуть в 1905 г.): Suny, Transcaucasia, 166–7; Suny, Looking Toward Ararat, 48–9, 92.
[Закрыть]. Кроме того, страх у охранки вызывали и анархисты. И все же, даже если подвиги будущего Сталина были далеко не самыми впечатляющими, впоследствии он с удовольствием вспоминал свои бандитские деньки в Баку. «Три года революционной работы среди рабочих нефтяной промышленности закалили меня, – отмечал он в 1926 году, – …я получил… второе свое боевое революционное крещение»[530]530
Ответ на приветствия рабочих главных железнодорожных мастерских в Тифлисе, в: Сталин. Сочинения. Т. 8. С. 174–175; Suny, «Journeyman for the Revolution.»
[Закрыть]. Будущему диктатору повезло: ему не довелось примерить «столыпинский галстук».
«На опыте кавказских экспроприаций», писал Троцкий, Ленин «оценил Кобу как человека, способного идти или вести других до конца». К этому Троцкий добавлял: «В годы реакции [будущий Сталин] принадлежал не к тем десяткам тысяч, которые покидали партию, а к тем немногим сотням, которые, несмотря ни на что, сохраняли верность ей»[531]531
Троцкий. Сталин. Т. 1. С. 186, 192.
[Закрыть].
Между тем вредная бакинская атмосфера окончательно подорвала здоровье его молодой жены Като и в декабре 1907 года она умерла ужасной смертью от тифа или туберкулеза, сопровождавшегося сильным кишечным кровотечением[532]532
Montefiore, Young Stalin, 190–3 (ссылка на мемуары семейства Сванидзе и интервью с родственницей Сванидзе).
[Закрыть]. Говорят, что на ее похоронах будущий Сталин пытался броситься на ее могилу. Как вспоминал один из его друзей, в порыве жалости к себе он восклицал: «Моя личная жизнь проклята!»[533]533
Dawrichewy, Ah: ce qu’on, 35; ГДМС. Ф. 87. Д. 1955–46. Л. 51–56 (Елисабедашвили). Главным источником сведений об этом браке издавна являлся эмигрант-меньшевик Иремашвили, утверждавший, что он присутствовал на похоронах Като, и называвший ее смерть переломным моментом, после которого у Сталина «не осталось никаких моральных тормозов»: Joseph Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 30–40.
[Закрыть] По рассказам, он с запозданием упрекал себя за то, что плохо заботился о жене, хотя вскоре после этого он, как оказалось, на целых четырнадцать лет бросил своего малолетнего сына Якова на мать и сестер Като.
Что касается его развеселого революционного бандитизма, то с ним было быстро покончено. Уже в марте 1908 года Джугашвили снова оказался в царской тюрьме, на этот раз бакинской, где он учил эсперанто – один из его товарищей по заключению вспоминал, что всегда видел его «с книгой», – и снова столкнулся с обвинениями в том, что предал товарищей (сразу после него были арестованы другие революционеры)[534]534
РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 655. Л. 18.
[Закрыть]. В ноябре он снова отправился в ссылку – в Сольвычегодск, старый центр торговли пушниной на севере России и «тюрьму без решеток под открытым небом»[535]535
Арсенидзе. Из воспоминаний о Сталине. С. 224; Deutscher, Stalin, 110.
[Закрыть]. Там, среди тайги, в сотнях миль к северо-востоку от Санкт-Петербурга, в колонии из пятисот ссыльных, проживавших в избах, можно было найти представителей любых политических течений, утомлявших других своими аргументами, и людей с самым разным криминальным прошлым. Джугашвили, переболевший тифом, который едва не свел его в могилу, завел роман с Татьяной Суховой, другой ссыльной, которая впоследствии вспоминала его бедность и то, что он даже днем любил читать лежа в постели. Он «много шутил, подсмеивался, подмечал какую-нибудь слабую черточку у того либо другого из нас», – отмечала она[536]536
РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 647. Л. 272 (Сухова).
[Закрыть]. Вообще же жизнь товарища Кобы стала печальной и даже горькой после полученного в 1905 году опыта неудачного социалистического переворота. Его красивая любящая жена была мертва; его сын был далеко от него. Все его подвиги бурных лет – Батум (1902), Чиатура (1905), Тифлис (1907) и Баку (1908), как и партийные съезды в российской Финляндии (1905), Стокгольме (1906) и Лондоне (1907), – не дали ему ничего. А некоторые, включая ограбление почтового экипажа, ударили по нему рикошетом.
Летом 1909 года Джугашвили был вынужден прибегнуть к помощи Татьяны Суховой, замыслив бежать из постылого Сольвычегодска на лодке. Подобно своему отцу Бесо, он всегда был довольно замкнутым человеком и испытывал все большую склонность к тому, чтобы лелеять мнимые обиды. Григорий (Серго) Орджоникидзе, впоследствии изучивший личность своего соотечественника-грузина как никто другой, отмечал «обидчивый характер» Сталина задолго до того, как тот стал диктатором[537]537
Дубинский-Мухадазе. Орджоникидзе. С. 92.
[Закрыть]. (Вспыльчивый Орджоникидзе знал, о чем говорил, – он сам отличался крайней обидчивостью.) Судя по всему, Джугашвили был подвержен вспышкам гнева и многие современники считали его загадочным человеком, хотя никто (в то время) не называл его социопатом. Но каким бы замкнутым, обидчивым и загадочным ни был будущий Сталин, его жизнь была незавидной. Незадолго до его побега, 12 августа 1909 года, его отец Бесо умер от цирроза печени. На его отпевание пришел только такой же, как он, сапожник, закрывший усопшему глаза. Отца будущего диктатора похоронили в безымянной могиле[538]538
РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 1. Д. 275. Л. 23; Smith, Young Stalin, 28–9; McNeal, Stalin, 336, n. 15; Kun, Unknown Portrait, 18. Светлана утверждает, что Бесо зарезали во время драки в кабаке, но не приводит никаких доказательств: Alliluyeva, Twenty Letters, 153, прим. В 1939 г. Сталин потребовал от тифлисской партийной организации не собирать никаких сведений о жизни Бесо.
[Закрыть].
А чего добился младший Джугашвили?
Говоря откровенно, к чему его привела жизнь? На тридцать втором году жизни у него не было ни денег, ни постоянного места жительства, ни профессии, помимо учительства – нелегального в тех формах, в которых он его практиковал. Он немного занимался вторичной марксистской публицистикой. Он выучился искусству маскировки и побегов, как в доморощенном виде (женская чадра), так и в более изощренных вариантах, и подобно актеру примерил на себя целый ряд образов и личин – «Чокнутый Осип», «Рябой Оська», «Священник», «Коба»[539]539
Среди социал-демократов – считавшихся его товарищами – он был известен под пренебрежительной кличкой «левая нога Ленина»: Арсенидзе. Из воспоминаний о Сталине. С. 223.
[Закрыть]. Возможно, лучшей чертой личности Чокнутого Осипа, Рябого Оськи и Кобы-священника, была его страсть к самообразованию: он непрестанно читал – несомненно, пытаясь найти в книгах утешение, но в то же время и из-за не оставлявшего его желания развиваться и самосовершенствоваться. Кроме того, он был способен очаровывать людей и внушать членам своего маленького кружка пылкую преданность. Впрочем, последние разбрелись кто куда и никто из них впоследствии не стал сколько-нибудь заметным человеком.
Одновременно с тем, как незаметно ушел из жизни старый непоседа Бесо Джугашвили, его сын, беглый непоседа Иосиф Джугашвили, направился в Петербург. Той осенью 1909 года он нашел убежище на конспиративной квартире Сергея Аллилуева, машиниста, сосланного в Тифлис, но затем вернувшегося в столицу, где ему нередко приходилось укрывать Джугашвили. (Дочь Сергея Надя впоследствии стала второй женой Сталина.) Оттуда Джугашвили вскоре вернулся в Баку, где охранка несколько месяцев висела у него на хвосте – очевидно, с тем чтобы выследить его связи в подполье, – прежде чем снова арестовать его в марте 1910 года. Тюрьма, ссылка, бедность: такой была его жизнь с того дня в марте 1901 года, когда он был вынужден бежать из тифлисской метеорологической обсерватории и уйти в подполье, и такой она оставалась до самого 1917 года. Однако маргинальный образ жизни Джугашвили не был его личной неудачей. Все многочисленные революционные партии России страдали от отсутствия серьезной опоры, несмотря на радикализм российских рабочих и непостоянство российских крестьян[540]540
О слабости революционных партий, несмотря на радикализм рабочего класса, см.: McKean, St. Petersburg.
[Закрыть]. Тем не менее охранке удавалось держать революционные партии на коротком поводке, разбавляя их ряды фальшивыми оппозиционными группами[541]541
Daly, Autocracy Under Siege, 117–23.
[Закрыть]. Из-за засилья провокаторов в партии социалистов-революционеров, особенно в ее террористическом крыле, она испытала резкий упадок к 1909 году. (Их самый выдающийся террорист, Евно Азеф, бывший растратчик, известный под прозвищем Золотые руки, был разоблачен как платный полицейский агент[542]542
Азеф стал главой Боевой организации социалистов-революционеров. Согласно некоторым подсчетам, находясь на содержании у охранки, он организовал 28 успешных покушений на государственных должностных лиц; охранка так и не выяснила ни его мотивов, ни того, на чьей стороне он стоял на самом деле. В 1909 г. он бежал в Германию, оставив партию эсеров в полном замешательстве и испытывающей чувство полного провала. Имя Азеф стало метафорой всей царской системы: Nicolaevsky, Aseff; Schleifman, Undercover Agents; Geifman, Entangled in Terror; Daly, Watchful State, 81–109.
[Закрыть].)
Впоследствии, когда история революционной партии задним числом переписывалась заново, неудачи и отчаяние были преданы забвению, а эпизоды длительного пребывания в тюрьме или ссылке стали трактоваться как авантюрные сюжеты о героизме и триумфах. «Те из нас, кто принадлежит к старшему поколению <…> до сих пор на 90 % находятся под влиянием <…> старых подпольных лет, – доверительно сообщал Сергей Костриков, он же Киров, ленинградской партийной организации, находившейся у него под началом. – Большой вклад внесли не только книги, но и каждый лишний год, проведенный в тюрьме: именно там мы думали, философствовали и по двадцать раз обсуждали каждый вопрос». И все же подробности биографии Кострикова показывают, что опыт подпольного существования был в лучшем случае горько-сладким. Помимо того, что в рядах партии изобиловали полицейские агенты, личные взаимоотношения нередко губила и кровная вражда. Самой большой проблемой обычно была скука. После ряда арестов Костриков жил во Владикавказе на Северном Кавказе (в 1909–1917 годах), где и взял себе звучный псевдоним Киров – возможно, произведенный от имени знаменитого древнеперсидского царя Кира. Ему удалось получить постоянную оплачиваемую работу в легальной русскоязычной газете либерального толка («Терек»), владелец которой был готов платить многочисленные полицейские штрафы, и вращался в кругах лиц свободных и технических профессий, одновременно читая Гюго, Шекспира, русских классиков, а также марксистские труды. В 1911 году Киров снова оказался под арестом по причине связей с нелегальной типографией, раскрытой в Томске (где он и вступил в ряды социал-демократов), но был оправдан. Впоследствии он признавался, что до 1917 года ощущал оторванность от интеллектуальной жизни империи и страдал от ужасной тоски – а ведь он жил даже не в какой-то ледяной пустыне, а в мягком климате и получал жалованье: и то и другое было роскошью, о которой несчастный Джугашвили мог только мечтать[543]543
Biggart, «Kirov Before the Revolution»; Мостиев. Революционная публицистика Кирова; Кирилина. Неизвестный Киров.
[Закрыть].
