Текст книги "Сталин. Том 1. Парадоксы власти, 1878–1928"
Автор книги: Стивен Коткин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 88 страниц) [доступный отрывок для чтения: 36 страниц]
Революции подобны землетрясениям: их всегда предсказывают и иногда они происходят. На протяжении всего 1916 года и в начале 1917 года о грядущей революции (как и о еврейских погромах) предупреждали почти все отделения охранки[761]761
Мартынов, руководитель московской охранки, отмечал, что причиной радикализации масс являлись не сторонние агитаторы, а ошибки правительства и падение царского престижа, равно как и придворные скандалы: Царская охрана о политическом положении в стране в конце 1916 г., в: Исторический архив. 1960. № 1. С. 204–209; Daniels, Russian Revolution, 9–12 (в этой публикации приводятся выдержки из: Покровский, Гелис. Политическое положение России накануне Февральской революции в жандармском освещении).
[Закрыть]. Все главные вожди революционеров – Ленин, Мартов, Чернов, Троцкий – находились за границей, а многие из второстепенных лидеров социалистов, проживавших в Петрограде, были нейтрализованы охранкой, если не своими собственными политическими ошибками[762]762
Февральская революция и охранное отделение. «На месте событий ни у одной из партий не нашлось авторитетных вождей. Все они находились в ссылке, тюрьме или за границей»: Sukhanov, Russian Revolution, I: 21.
[Закрыть]. 9 января 1917 года, в двенадцатую годовщину Кровавого воскресенья, на улицы столицы вышли 170 тысяч забастовщиков, выкрикивавших: «Долой правительство предателей!» и «Долой войну!», но в тот день благодаря многочисленным арестам обошлось без революции. 14 февраля 1917 года в столице забастовало до 90 тысяч рабочих и полиция снова произвела массовые аресты[763]763
Бурджалов. Вторая русская революция. С. 90–91, 107–108.
[Закрыть]. Но забастовки не прекращались; 22 февраля из-за локаута на Путиловском заводе, объявленного вследствие недовольства рабочих зарплатой, на улицы вышли тысячи человек[764]764
David Longley, «Iakovlev’s Question, or the Historiography of the Problem of Spontaneity and Leadership in the Russian Revolution of February 1917,» in Frankel, Revolution in Russia, 365–87.
[Закрыть]. Из-за нехватки топлива закрылся ряд заводов, что увеличило число праздношатающихся рабочих. К тому же после морозного января февраль в Петрограде выдался не по сезону теплым. 23 февраля, в Международный женский день – 8 марта по европейскому календарю – на улицах столицы состоялись демонстрации с участием около 7 тысяч женщин, трудившихся за гроши на петроградских ткацких фабриках; они кричали не только «Долой царя!» и «Долой войну», но и «Хлеба!». С какой стати участницы демонстраций в Международный женский день требовали хлеба? Вопреки распространенным мифам царским властям удавалось удовлетворять потребности воюющей страны, как продемонстрировало поначалу хорошо снабжавшееся наступление Брусилова (к концу 1917 года на складах скопилось 18 миллионов артиллерийских снарядов)[765]765
Маниковский. Боевое снабжение русской армии [1923].
[Закрыть]. Но царское государство едва справлялось с организацией продовольственного снабжения[766]766
Matsuzato, «Soryokusensoto chihotochi».
[Закрыть]. Чрезвычайная ситуация со снабжением страны продовольствием оказалась своего рода последней из последних соломинок.
Довоенная Россия кормила и Германию, и Англию, обеспечивая 42 % глобальных поставок пшеницы. Вся империя – от зернохранилищ до железных дорог – работала как грандиозный механизм по экспорту зерна, в огромных объемах снабжая хлебом самые отдаленные рынки до тех пор, пока война не покончила с внешней торговлей – что в теории должно было улучшить питание российского населения (сидевшего на голодном пайке)[767]767
Anstiferov, Russian Agriculture.
[Закрыть]. Правда, площадь посевов несколько сократилась, так как многие крестьяне отправились на фронт и в города, а западные области страны были оккупированы противником. Более того, призванные в армию мужчины, прежде выращивавшие хлеб, теперь потребляли его – в 1916 году армии досталась половина российского зерна, предназначенного для рынка[768]768
Китанина. Война, хлеб и революция. С. 170–171.
[Закрыть]. Но это была не главная проблема. Не была главной проблемой и транспортная система, на которую почти все возлагали вину. Действительно, железнодорожная сеть не была приспособлена для того, чтобы доставлять хлеб на рынки внутри империи. И все же более существенным было то, что многие крестьяне отказывались продавать зерно государству из-за низких цен, в то время как цены на промышленные товары, необходимые крестьянам (такие, как косы), резко подскочили[769]769
Кондратьев. Рынок хлебов. С. 137–138; Holquist, Making War, 31–2.
[Закрыть]. Но, пожалуй, что еще более существенно, государственные органы контроля, руководствуясь сильнейшими антикоммерческими побуждениями, вытеснили оклеветанных, но необходимых посредников (мелких хлеботорговцев), но не сумели в должной мере заменить их, тем самым дезорганизовав внутренний рынок зерна[770]770
Lih, Bread and Authority; Holquist, Making War, 44–6. До войны на рынок попадала лишь треть произведенного в России зерна, причем половина этого количества шла на экспорт.
[Закрыть]. Так, несмотря на наличие в России запасов продовольствия, к концу января 1917 года поставки хлеба в северную столицу из южных зернопроизводящих регионов не достигали даже одной шестой от абсолютного минимального уровня ежедневного потребления[771]771
Кондратьев. Рынок хлебов. С. 127; Struve, Food Supply in Russia, 128; Житков. Продфуражное снабжение русских армий; П. Волобуев. Экономическая политика Временного правительства. С. 384–387; Yaney, Urge to Mobilize, 408–19; Китанина. Война, хлеб и революция. С. 217–218.
[Закрыть]. Правительство долго не желало вводить нормирование, опасаясь того, что учреждение карточной системы породит ожидания в отношении снабжения, которые оно будет не в силах удовлетворить. Тем не менее 19 февраля правительство наконец с запозданием объявило о введении карточек с 1 марта. Эта попытка разрядить ситуацию привела к панической скупке продовольствия. В хлебных лавках били стекла. Отмечалось, что продавцы в этих лавках прячут товар – очевидно, для его спекулятивной перепродажи. Кроме того, по Петрограду гуляли слухи о том, что, хотя многие хлебные лавки из-за нехватки муки работают всего несколько часов в день, в дорогих ресторанах беспрепятственно подают свежеиспеченный белый хлеб[772]772
Lih, Bread and Authority, 12; Гибель царского Петрограда. С. 7–72. «Мы имеем зерно на той мельнице, на которой нет топлива, муку там, где нет вагонов для ее вывоза, вагоны там, где нет грузов для их наполнения», – сообщал московский градоначальник. Цит. по: Дякин. Русская буржуазия. С. 314.
[Закрыть]. Один из агентов охранки предполагал, что «подпольные революционные партии готовят революцию, но если революция состоится, это случится само собой, на манер голодного бунта»[773]773
Как предупреждал тот же агент, «Матери, изнуренные непрерывным стоянием в очередях и <…> глядящие на своих голодных, больных детей, вероятно, гораздо ближе к революции, чем господа Милюков и К° – то есть думский Прогрессивный блок». Однако он недооценивал Милюкова. Hasegawa, February Revolution, 201 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 111 (ПОО). Оп. 5. Д. 669 [1917]. Л. 25–33); Щеголев. Падение. Т. 1. С. 184 (Хабалов).
[Закрыть].
Всего через четыре часа после того, как царское правительство объявило о введении нормирования, в Петрограде состоялась демонстрация женщин, требовавших хлеба; через семь дней после этой демонстрации самодержавие, столетиями правившее Россией, перестало существовать.
Зимой 1917 года Россия не страдала от голода, как в 1891 и 1902 годах, память о которых еще была жива, хотя события тех лет не привели к свержению царского режима. (Голод 1891–1892 годов унес не менее 400 тысяч жизней[774]774
Gatrell, Russia’s First World War, 170.
[Закрыть].) Во время Первой мировой войны нехватка продовольствия в Германии – отчасти вызванная британской блокадой, призванной уморить голодом гражданское население Германии и сломить ее волю, – уже спровоцировала крупные городские волнения поздней осенью 1915 года, которые повторялись ежегодно, однако германское государство продержалось до 1918 года, пока правящий германский режим не потерпел поражение в войне. Ни хлебные марши, ни даже всеобщие забастовки еще не являются революцией. Да, социалистические агитаторы кишели на заводах и в казармах, находя там отзывчивых слушателей[775]775
Мильчик. Февральские дни.
[Закрыть]. Столицу покорили революционные песни – подобно тем, которые на каждое 1 мая пел в Тифлисе Сталин, – новые формы обращения друг к другу («гражданин», «гражданка») и в первую очередь убедительные рассказы о бессмысленной мясорубке войны и разгуле коррупции в верхах, заполнявшие символический вакуум, разъедавший царизм, и вооружавшие людей солидарностью[776]776
Колоницкий. Символы власти и борьба за власть. С. 14–37. Как указывает Ричард Уортман, «символическое отречение Николая II произошло задолго до того, как он действительно сошел с престола в феврале 1917 года»: Wortman, «Nicholas II», 127. См. также: Steinberg, «Revolution», 39–65; Figes, A People’s Tragedy, 307–53.
[Закрыть]. Некоторые участники петроградских демонстраций предавались пьянству и грабежам, но многие другие подкладывали под пальто полотенца, тряпье и старые одеяла в ожидании ударов казачьих нагаек. Охрипшие от криков люди, заполонившие улицы Петрограда в конце февраля 1917 года, вели себя смело и решительно. Впрочем, протестующие толпы часто проявляют решимость и отвагу, но революции все равно остаются редкостью. За революцией стоит не решительность толпы, а нежелание элиты поддерживать существующий политический строй. Хлебные демонстрации, как и забастовки, лишь показали, что самодержавный режим уже лишился опоры. У него почти не осталось защитников.
Дело было даже не в женщинах, вышедших на улицу: генерал Брусилов предупреждал, что у армии осталось продовольствия не более чем на десять дней – и не было сомнений в том, что он, как и прочие военачальники, возлагает вину за это на самодержавие. «Всякая революция начинается сверху, – писал один высокопоставленный царский чиновник, – а наше правительство ухитрилось превратить самые верноподданные элементы страны в своих критиков»[777]777
Gurko, Features and Figures, 546. См. также: Кирьянов. Правые партии. Т. 2. С. 604–646; Садиков. К истории последних дней царского режима. С. 241–242.
[Закрыть]. В высших эшелонах власти множились отчаянные заговоры по смещению царя, в которых участвовали даже великие князья из Романовых. Уже в конце 1916 года бывший председатель Думы Александр Гучков сообща с заместителем председателя Думы начал обсуждать с верховным командованием возможность насильственного отречения Николая II в пользу Алексея при регентстве великого князя Михаила Александровича и назначения правительства, ответственного перед Думой. (В частности, Гучков выдвигал планы «захвата» царского поезда.) Параллельно этому заговору начальник штаба генерал Алексеев предлагал князю Георгию Львову арестовать Александру, а если Николай II будет протестовать, заставить его отречься в пользу «Николаши» (великого князя Николая), находившегося тогда в Тифлисе. Куда более серьезным было то, что в январе 1917 года, еще до хлебных демонстраций и стачек, генерал-лейтенант Александр Крымов, удостоенный многих наград за доблесть, потребовал частной встречи с председателем Думы Михаилом Родзянко и избранными депутатами, на которой заявил им: «Армия охвачена такими настроениями, что все встретят с радостью известие о перевороте. Это неизбежно <…> мы вас поддержим»[778]778
Diakin, «Leadership Crisis»; Дякин. Русская буржуазия. С. 300–302; Golder, Documents of Russian History, 116; Современные записки. 1928. № 34. С. 279 (Маклаков); Александр Иванович Гучков рассказывает, в: Вопросы истории. 1991. № 7–8. С. 205; Rodzyanko, Reign of Rasputin, 244–5, 253–4; Gleason, «Alexander Guchkov»; Pares, Fall of the Russian Monarch, 427–9; Katkov, Russia, 1917, 215; Hasegawa, February Revolution, 187. Пайпс называет все эти заговоры пустой болтовней: Pipes, Russian Revolution, 269–70.
[Закрыть]. Разумеется, мы никогда не узнаем, был бы какой-нибудь из планов заговора по свержению Николая II воплощен в жизнь, даже если бы не начались забастовки. Но после того, как улицы столицы оказались во власти масс, элиты не упустили возможности избавиться от самодержца.
Накануне женского хлебного марша Николай II ненадолго вернулся в Александровский дворец в Царском Селе, в окрестностях столицы, но 22 февраля он уже снова был в своем убежище в Могилеве. Там он с головой ушел в изданную на французском историю покорения Галлии Юлием Цезарем. (И что с того, что Франция была союзницей России.) «Мой мозг здесь отдыхает – никаких министров и никаких назойливых вопросов, требующих рассмотрения», – писал царь Александре 24–25 февраля[779]779
Steinberg and Khrustalëv, Fall of the Romanovs, 72; Hynes, Letters of the Tsar, 315 (24.02.1917); Journal intime de Nicholas II, 93.
[Закрыть]. В эти дни, когда царя не одолевали никакие назойливые вопросы, половина петроградской рабочей силы, до 300 тысяч озлобленных людей, объявила забастовку и заняла основные улицы и площади русской столицы. Александра – один из главных источников, из которых царь узнавал о беспорядках, – не придавала значения демонстрациям, описывая их как «хулиганское движение: мальчики и девочки бегают и кричат, что у них нет хлеба», и уверяя супруга, что беспорядкам, как и не по сезону теплой погоде, скоро настанет конец[780]780
Steinberg and Khrustalëv, Fall of the Romanovs, 73 (письмо Александры Николаю от 25.02.1917); Journal intime de Nicholas II, 92. Первая телеграмма Хабалова о петроградских беспорядках была получена в Ставке 25 февраля в 6.08 вечера, но не исключено, что Алексеев доложил о ней царю только 26-го: Сергеев. Февральская революция 1917 года. С. 4–5; Мартынов. Царская армия. С. 80–81.
[Закрыть]. Но у царя имелись и другие источники информации. Николай II, почти у всех вызывавший презрение своей нерешительностью, отправил с фронта недвусмысленный приказ покончить с беспорядками.
Предыдущее массовое восстание в столице, связанное с Русско-японской войной, приняло ужасающие масштабы, но окончилось провалом[781]781
«Какая еще революция?» – 25 февраля 1917 г. отмахивался от событий главный столичный большевик Александр Шляпников, с 1915 г. входивший в состав Центрального комитета и осведомленный о настроениях среди рабочих. – «Дайте рабочим кусок хлеба и они разойдутся!»: Hasegawa, February Revolution, 258 (цит. по: Свешников. Выборгский районный комитет. С. 83–84). См. также: Гибель царского Петрограда. С. 39–41; Щеголев. Падение. Т. 1. С. 191–194 (Хабалов). Т. 2. С. 231–233 (Беляев).
[Закрыть]. Отсутствие у Николая серьезной озабоченности, возможно, объяснялось удачным опытом применения силы в 1905–1906 годах[782]782
Воейков. С царем. С. 195–200.
[Закрыть]. Разумеется, все это было еще при Дурново, до того, как все пятилетние напряженные усилия Столыпина пошли прахом, и до того, как расправа с Распутиным лишила самодержавие последних остатков легитимности. На этот раз за порядок в столице отвечал генерал-майор Сергей Хабалов, глава Петроградского военного округа. Правда, он был кабинетным генералом, никогда не командовавшим войсками на поле боя. У Хабалова были такие помощники, как генерал-майор Александр Балк, бежавший из Варшавы вследствие ее захвата немцами и назначенный Николаем II комендантом Петрограда лишь после того, как других кандидатов на эту должность не осталось. В свою очередь Балк, любимец Александры и Распутина, подчинялся министру Александру Протопопову, пятому российскому министру внутренних дел за 13 месяцев. Этот переменчивый, многословный человек, поочередно поддававшийся различным маниям, ранее едва не довел свою ткацкую фабрику до банкротства, а теперь следовал советам, которые получал на спиритических сеансах от духа покойного Распутина[783]783
Черменский. IV Государственная дума. С. 196. Прим. 4., С. 201; Daly, Watchful State, 189–92; Pares, Fall of the Russian Monarchy, 378–81, 393–96, 416–19.
[Закрыть]. Николай II почти сразу же передумал и хотел сместить Протопопова, но не смог преодолеть сопротивление Александры, которой он писал: «Мне жаль Протопопова – он хороший, честный человек, но <…> не может решиться ни на что <…> Рискованно оставлять Министерство внутренних дел в руках такого человека в такие времена!.. Только я очень прошу тебя, не втягивай в это дело нашего Друга. Ответственность здесь лежит на мне, и поэтому я желаю быть свободным в моем выборе»[784]784
Fuhrmann, Complete Wartime Correspondence, 6. Был еще военный министр Михаил Беляев, известный как «мертвая голова», функционер, которого Николай II называл «чрезвычайно слабым человеком, всегда во всем уступающим»: Hasegawa, February Revolution, 160–3.
[Закрыть].
Но вместо этого ненадежный министр внутренних дел Протопопов получил едва ли не диктаторские полномочия – царь сказал ему: «Делайте все необходимое, спасайте положение». Но Протопопову было далеко до Дурново. Впоследствии вину за Февральскую революцию возлагали на кумовство при назначении Протопопова – которому оказывали протекцию не только Александра с Распутиным, но и Родзянко и прочие должностные лица[785]785
Позже Балк первым обвинил Хабалова, как и Беляева, в нерешительности: Последние новости. 12.03.1921.
[Закрыть]. Однако Хабалов и Балк были готовы к подавлению выступлений. Правда, в столице России, имевшей общепризнанную репутацию полицейского государства, в 1917 году насчитывалось всего 6 тысяч полицейских, что было слишком мало для предотвращения массовых скоплений. Но Россия располагала в своем тылу гигантскими армейскими гарнизонами, предназначавшимися для решения как военных, так и политических задач: один только петроградский гарнизон насчитывал 160 тысяч солдат, к которым прибавлялось еще 170 тысяч, находившихся в пределах тридцати миль от города. Это было вдвое больше, чем в мирное время[786]786
Гибель царского Петрограда. С. 32; Бурджалов. Вторая Российская революция. С. 96; Wildman, End of the Russian Imperial Army, I: 121.
[Закрыть]. В 1905 году, когда режим уцелел, весь гарнизон Санкт-Петербурга насчитывал всего 2 тысяч человек[787]787
Ascher, Revolution of 1905, I: 225.
[Закрыть]; раздутые тыловые войска в 1917 году состояли всего лишь из воспитанников кадетских корпусов и необученных призывников, но подавляющее большинство столичного гарнизона составляли кавалерия (казаки) и элитные гвардейские части. Это была грозная сила. Более того, в начале февраля 1917 года Петроградский военный округ был отделен от Северного фронта именно с той целью, чтобы высвободить войска для подавления вероятных гражданских беспорядков[788]788
Burdzhalov, Russia’s Second Revolution, 91–3. Чрезвычайный план на случай подавления уличных выступлений в столице не предусматривал привлечение войск с фронта – что, возможно, было следствием создания отдельного Петроградского военного округа: Hasegawa, February Revolution, 163.
[Закрыть]. И теперь эти демонстрации начались: утром 24 февраля люди снова вышли на улицы, требуя хлеба.
25 февраля примерно в девять вечера Николай II телеграфировал Хабалову: «Повелеваю завтра же прекратить беспорядки в столице, недопустимые во время тяжелой войны с Германией и Австрией»[789]789
Телеграмма Николая II генералу Хабалову не сохранилась. В нашем распоряжении имеются только показания Хабалова: Щеголев. Падение. Т. 1. С. 190–191. Ср.: Мартынов. Царская армия. С. 81.
[Закрыть]. Хабалов и Балк уже обратили внимание на то, что кое-кто из казаков стремился избежать столкновения с петроградскими толпами. «День 25 февраля был нами проигран во всех отношениях», – впоследствии вспоминал Балк, отмечая, что «толпа почувствовала слабость власти и обнаглела»[790]790
Гибель царского Петрограда. С. 38.
[Закрыть]. Имея на руках приказ царя, Хабалов и Балк ближе к полуночи 25–26 февраля уведомили министров, собравшихся на совещание, о намечавшейся на следующий день расправе. Частная квартира, где проходило совещание, загудела от возражений. Узнав о грядущих репрессиях, министр иностранных дел предложил «немедленно же всем отправиться к Государю Императору и молить Его Величество заместить всех нас другими людьми». Большинство министров было склонно к тому, чтобы попытаться прийти к «компромиссу» с Думой[791]791
Там же. С. 39–41; Щеголев. Падение. Т. 1. С. 191–194 (Хабалов); Т. 2. С. 231–233 (Беляев).
[Закрыть]. Однако в предрассветные часы охранка начала действовать, арестовав более сотни человек, числившихся в ее досье революционерами, а днем 26 февраля по сигналу, поданному трубачами, царские войска открыли огонь по демонстрантам, в некоторых случаях используя пулеметы. Около пятидесяти человек было убито и еще не менее ста ранено (из трехмиллионного населения города)[792]792
Как русский народ завоевал свободу. С. 8.
[Закрыть]. Эта демонстрация силы как будто бы проредила ликующие толпы. Кроме того, она прибавила решимости министрам[793]793
Царские министры, всего несколько часов назад склонявшиеся к компромиссу с Думой, сейчас по собственной инициативе решили от имени царя распустить Думу! По версии Каткова, у главы правительства Николая Голицына имелся подписанный царем указ о роспуске Думы с непроставленной датой и он самовольно поставил на документе текущее число: Katkov, Russia, 1917, 287. См. также: Vasilyev, Ochrana, 215.
[Закрыть]. Вечером 26 февраля 1917 года глава охранки по телефону доложил коменданту Петрограда Балку, что, как он ожидает, «завтра беспорядки пойдут на убыль». Как и в 1906 году, репрессии, казалось, достигли своей цели[794]794
Суханов. Записки. Т. 1. С. 53, 59. См. также изложение этих событий с точки зрения полиции в: Daly, Watchful State, 201–6.
[Закрыть].
Впрочем, такая уверенность была необоснованной. Аналитики охранки сделали верный вывод, что в 1905–1906 годах лишь лояльность войск спасла царский режим. И сейчас, как полагал один из агентов охранки, «все зависит от линии поведения воинских частей: если последние не перейдут на сторону пролетариата, то движение быстро пойдет на убыль»[795]795
Burdzhalov, Russia’s Second Russian Revolution, 161; Бурджалов. Вторая русская революция. С. 182. Когда охранка попыталась проверить политическую надежность вооруженных сил, этому воспротивилось армейское руководство, отстаивая честь мундира. Слежка за военнослужащими едва ли бы что-нибудь изменила: Lauchlan, Russian Hide-and-Seek, 333–6.
[Закрыть]. Впрочем, тревогу вселяло то, что одна из элитных гвардейских частей – Павловский гвардейский резервный батальон – попыталась остановить стрельбу по гражданским лицам. Другая гвардейская часть – Волынский полк – выполнила полученные приказы[796]796
Некоторые бойцы Павловского батальона были взяты под стражу. «Ужасная брешь в твердыне царизма», – отмечал Суханов: Sukhanov, Russian Revolution, I: 29. Как вспоминал Балк, в связи со столкновениями 26 февраля его посетило множество полицейских чинов и должностных лиц, обеспокоенных ситуацией. «Беседуя с ними о переживаемом, про государственный переворот не упоминалось. Беспорядки – да, но Россия их знала за последние годы немало, а мы, служащие в Министерстве внутренних дел, были далеко не истеричны: привыкли к ним и понимали, что без жертв с обеих сторон, конечно, не обойдется, но предположение, что войска в конце концов не подавят волнение, в мыслях не допускали»: Гибель царского Петрограда. С. 42–43.
[Закрыть]. Однако волынские гвардейцы всю ночь провели в разговорах о том, что их заставляют убивать мирных людей, и когда 27 февраля на улицы вновь вышли люди, выказывая неповиновение, волынцы – 24 тысячи солдат – перешли на сторону демонстрантов[797]797
По словам генерала К. И. Глобачева: Ganelin, «The Day Before the Downfall,» 245–55; Ганелин и др. Воспоминания Т. Кирпичникова. С. 178–195. В декабре 1916 г. казаки на Дону отказались открыть огонь по женщинам, чьи мужья ушли на фронт: Engel, «Not by Bread Alone,» 712–6.
[Закрыть]. Неожиданно восставшие волынцы направили агитаторов и в другие расквартированные поблизости части столичного гарнизона, призывая их к мятежу. Распаленные бунтовщики громили и поджигали отделения охранки[798]798
Февральская революция и охранное отделение, в: Былое. 29.01.1918. С. 175–176.
[Закрыть]. Кроме того, они выпускали из тюрем уголовников и своих товарищей – многие из них лишились свободы всего несколькими днями раньше во время массовых арестов, произведенных охранкой, – и врывались в арсеналы и на оружейные заводы. По Петрограду на реквизированных грузовиках и бронеавтомобилях начали разъезжать вооруженные люди, хаотично палившие во все стороны[799]799
Hasegawa, February Revolution, 233–8. «Я не знаю, сколько случаев столкновения видал я за эти дни в городе», – вспоминал один из водителей броневиков, Виктор Шкловский: Шкловский. Сентиментальное путешествие. С. 17.
[Закрыть]. «Принимаю все меры, которые мне доступны, для подавления бунта», – телеграфировал Хабалов в Ставку. Но в то же время он умолял ее «прислать немедленно надежные части с фронта». Тем же вечером он сообщил в Ставку, что «мятежники овладели большей частью столицы»[800]800
Сергеев. Февральская революция 1917 года. С. 8 (телеграмма Хабалова Николаю II от 27 февраля, отправлена в 12.10, получена в 12.20), 15–16 (телеграмма Хабалова Алексееву от 27 февраля, отправлена в 20.00, получена на следующий день в 0.55).
[Закрыть]. Хабалов подумывал о бомбардировке российской столицы с аэропланов[801]801
Очевидно, вечером 27 февраля Балк обратился к министру внутренних дел за разрешением отступить с войсками в Царское Село. «Как же вы, градоначальник, думаете уйти из Петрограда? Что же это такое будет?». Щеголев. Падение. Т. 2. С. 149–150 (Протопопов). Протопопов называет неверную дату.
[Закрыть]. Судя по всему, он утратил всякое понимание происходящего, но даже тщательно организованные репрессии достигают цели лишь в той мере, в какой за ними стоит авторитетная власть – а царская власть уже давно лишилась авторитета[802]802
Васильев, последний царский глава Департамента полиции, был прав, когда писал, что «возможности подавить бунт не было». Но, как и многие после него, он ошибочно объяснял эту невозможность отсутствием надежных военных частей в столице, утверждая, что «с несколькими надежными полками восстановить порядок в Петербурге было бы несложно»: Vasilyev, Ochrana, 221.
[Закрыть].
События развивались стремительно. Председатель Думы Родзянко, человек амбициозный и в то же время боявшийся толпы, слал в могилевскую Ставку отчаянные телеграммы о «состоянии анархии» в столице, умоляя царя отменить указ о роспуске Думы, чтобы та могла легальным образом собраться и сформировать подотчетное ей правительство. «Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор, на который я ему не буду даже отвечать», – заметил Николай II[803]803
Щеголев. Падение. Т. 5. С. 39–42 (на с. 38) (Фредерикс).
[Закрыть]. Тщетно ожидая от царя разрешения, лидеры Думы не желали нарушать закон и самовольно продолжать ее работу. Тем не менее двое депутатов Думы из числа социалистов уговорили от пятидесяти до семидесяти из 420 думских депутатов собраться на «частную» встречу в том же Таврическом дворце, который был отдан Думе, но не в разукрашенном Белом зале, где она обычно заседала. Эти депутаты объявили себя не правительством, а «Временным комитетом Государственной думы для водворения порядка»[804]804
Бубликов. Русская революция. С. 17; Канторович, Заславский. Хроника февральской революции. С. 28–29; Скобелев. Гибель царизма; Browder and Kerensky, Russian Provisional Government, I: 41–7; Abraham, Kerensky, 131–2; Черменский. Начало второй российской революции. С. 99. См. также: Lyandres, «On the Problem of ‘Indecisiveness’».
[Закрыть]. Одновременно в том же самом Таврическом дворце собрались сотни представителей левых сил – многие из которых утром того дня были освобождены из тюрем, – чтобы заново основать Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов 1905 года[805]805
Известия. 28.02.1917; Авдеев. Революция 1917 года. Т. 1. С. 41; А. Блок. Последние дни царизма, в: Былое. 1919. № 15. С. 28. В ноябре 1915 г. в качестве связующего звена между Военно-промышленным комитетом и рабочими была сформирована Центральная рабочая группа. Кроме того, у истоков создания Совета находилась и петроградская группа руководителей всех социалистических партий, начавшая складываться в ноябре 1916 г. и часто собиравшаяся во время февральских дней и непосредственно перед ними: Melancon, Socialist Revolutionaries, 256–64.
[Закрыть]. Так у Временного комитета появился конкурент. В свою очередь, министры царского правительства телеграфировали в могилевскую Ставку о своей отставке; царь отказался ее принимать, но министры все равно начали разбегаться. «Дело было в том, что во всем этом огромном городе [Петрограде] нельзя было найти несколько сотен людей, которые бы сочувствовали власти, – вспоминал один правый депутат Думы. – Не было, в сущности, ни одного министра, который верил бы в себя и в то, что он делает»[806]806
Шульгин. Дни. С. 127. Князь Николай Голицын, последний премьер-министр (назначен в декабре 1916 г.), объявлял себя больным и заклинал Николая II не назначать его на эту должность. Щеголев. Падение. Т. 1. С. 331 (Голицын). См. также: Гиппиус. Синяя книга. С. 75–76 (дневниковая запись от 25.02.1917).
[Закрыть]. Самодержавие теряло сторонников не только на улицах столицы и в столичном гарнизоне, но и в коридорах власти.
Благодаря полицейским донесениям Николай II знал, что англичане в Петрограде – посольство союзной державы, ради которой он вступил в войну – содействуют думской оппозиции, выступающей против него[807]807
Воейков. С царем. С. 175.
[Закрыть]. В тот день, 27 февраля, он получил в Ставке экстренные послания, отправители которых, в том числе и его брат великий князь Михаил, возможный регент при несовершеннолетнем Алексее, умоляли его учредить новое «Правительство доверия», состоящее из депутатов Думы[808]808
Browder and Kerensky, Russian Provisional Government, I: 86; Ляндрес. О дворцовом перевороте я первый раз услышал после революции… С. 252.
[Закрыть]. Вместо этого, обвиняя Хабалова в неспособности подавить беспорядки, царь принял два решения: во-первых, ранним утром следующего дня он собирался отправиться в столицу (возвращение в которую заняло бы 14–16 часов езды на поезде), а точнее, в расположенное под Петроградом Царское Село, где он жил с Александрой и детьми; во-вторых, в столицу с фронта посылались экспедиционные силы (800 человек) под командованием генерала Николая Иванова ради «водворения порядка»[809]809
Николай II отмечал «испуганные лица», а также то, что Алексеев хотел, чтобы в качестве ответственного за восстановление порядка был выбран «очень энергичный человек»: Steinberg and Khrustalëv, Fall of the Romanovs, 83. См. также: Beckendorff, Last Days, 2–3.
[Закрыть]. Начальник штаба генерал Алексеев отрядил на подмогу экспедиции Иванова много дополнительных частей – не менее восьми боевых полков. Николай II наделил 66-летнего генерала Иванова диктаторской властью над всеми министерствами[810]810
Мартынов. Царская армия. С. 114–115; Спиридович. Великая война и февральская революция. Т. 3. С. 240 и далее; Щеголев. Падение. Т. 5. С. 317–318 (Иванов); Katkov, Russia, 1917, 315–6; Hasegawa, February Revolution, 461–4.
[Закрыть]. Но сам царь так и не вернулся в столицу. Лукавый представитель думского Временного комитета сознательно распространял дезинформацию, преувеличивая размах волнений среди рабочих на железной дороге, из-за чего царский поезд почти два дня метался туда и обратно. Наконец вечером 1 марта царь добрался до Пскова, где размещалась ставка командования Северного фронта. Генерал Иванов без проблем прибыл в Царское Село, но тем временем его начальник генерал Алексеев передумал и по телеграфу приказал ему воздержаться от каких-либо действий в столице. Вместо этого Алексеев, получавший донесения об учреждении думского Временного комитета и об уменьшении анархии в Петрограде, начал уговаривать Николая II согласиться на формирование думского правительства.
Находившийся в Пскове командующий Северным фронтом генерал Рузский стал склоняться к мысли о необходимости создания думского правительства задолго до Алексеева; сейчас, понукаемый Алексеевым, он стал добиваться этого от своего неожиданного гостя – самодержца[811]811
Hasegawa, February Revolution, 473–92.
[Закрыть]. Николай II согласился позволить председателю Думы Родзянко сформировать правительство, но настаивал на том, чтобы оно было подотчетно ему, а не Думе. Впрочем, позже, получив еще несколько телеграмм от Алексеева, царь в конце концов дал разрешение на создание правительства, ответственного перед Думой. Кроме того, по просьбе Алексеева Николай II лично наказал Иванову: «пожалуйста, ничего не предпринимайте» (в ближайшее время) – а затем удалился в спальный вагон[812]812
Мартынов. Царская армия. С. 145; Сергеев. Февральская революция 1917 года. С. 31; С. Н. Вильчковский. Пребывание Государя Императора в Пскове 1 и 2 марта 1917 года, по рассказу генерал-адъютанта Н. В. Рузского, в: Русская летопись. 1922. № 3. С. 169. К тому времени Алексеев уже по собственной инициативе приказал Иванову воздержаться от каких-либо действий: Сергеев. Февральская революция 1917 года. С. 31.
[Закрыть]. Царя, после стольких лет упорного сопротивления, наконец, согласившегося на реальную конституционную монархию и парламентский режим, мучила бессонница[813]813
Еще в феврале 1916 г., вместо того, чтобы вызвать депутатов Думы в Зимний дворец, как было заведено в тех редких случаях, когда Николай II удостаивал их аудиенции, царь сам отправился в Таврический дворец, отданный Думе. После благодарственного молебна Николай выступил с речью (которую многие не расслышали), после чего собравшиеся спонтанно запели российский гимн «Боже, царя храни». Однако хорошее впечатление, произведенное этим жестом Николая II, быстро рассеялось. Родзянко снова попросил его о создании «ответственного правительства». «Об этом я подумаю», – ответил Николай, покидая Думу: Родзянко. Крушение империи. С. 149–150; Дубенский. Его Императорское Величество Государь Император Николай Александрович. Т. 4. С. 221. См. также: Paleologue, La Russie, II: 196; Милюков. Воспоминания. Т. 2. С. 226.
[Закрыть]. Николаю II, лежавшему без сна, осталось неизвестно, что в течение четырех часов начиная примерно с 3.30 утра Рузский вел мучительно медленные переговоры с находившимся в столице Родзянко по прямому проводу или с помощью аппарата Юза (способного передавать около 1400 слов в час). Родзянко поразил генерала известием о том, что с учетом радикальных настроений, охвативших столицу, уже слишком поздно учреждать конституционную монархию – по крайней мере с Николаем II в качестве монарха[814]814
Steinberg and Khrustalëv, Fall of the Romanovs, 103–5; Сергеев. Февральская революция 1917 года. С. 55–59.
[Закрыть].
Алексеев, которого Рузский ввел в курс дела, взял на себя переговоры со всеми командующими фронтов, призывая их поддержать отречение Николая II с целью «спасти армию». Всем командующим – разделявшим корпоративный дух Генерального штаба – предлагалось отправить по две телеграммы: непосредственно в Псков, царю, с требованием отречения, и копию Алексееву. Тем же утром, 2 марта 1917 года, генерал Рузский, согласно полученной от Алексеева инструкции, явился к самодержцу в царский поезд с лентами своего разговора с Родзянко, настаивавшим на отречении в пользу царевича Алексея и великого князя Михаила в качестве регента[815]815
Сергеев. Февральская революция 1917 года. С. 72–73.
[Закрыть]. Николай II просмотрел ленты, отошел к окну вагона, помолчал, а затем заявил, что «если это необходимо для благополучия России, он готов снять с себя свои полномочия». Никакого решения при этом принято не было. Впрочем, около двух часов дня пришли телеграммы от Брусилова и всех прочих командующих фронтами, а также от Алексеева, с единодушным требованием отречения; Рузский доставил их царю, который перекрестился и вскоре после этого приказал, чтобы в Ставке подготовили манифест об отречении. Неизвестно, отказался бы Николай II от своего священного призвания, если бы добрался до Царского Села и объятий Александры. («А ты один, не имеющий за спиной армии, пойманный как в мышеловку, что ты можешь сделать?» – телеграфировала ему женушка 2 марта[816]816
Steinberg and Khrustalëv, Fall of the Romanovs, 93. Николай первоначально не упоминал об отречении Александры, которой лишь дали понять, что царь пошел на «уступки» (от которых, по ее мнению, можно было отказаться): Fuhrmann, Complete Wartime Correspondence, 699–701. «Никогда не забывай, что ты император-самодержец и должен им оставаться», – увещевала она мужа: Hynes, The Letters of the Tsar, 105.
[Закрыть].) Как всегда, оставаясь стоиком, теперь уже бывший царь тихо переживал. «Вокруг меня, – делился он сокровенными мыслями с дневником, – лишь измена, трусость и обман!»[817]817
Steinberg and Khrustalëv, Fall of the Romanovs, 107; Journal intime de Nicholas II, 93. Согласно вполне правдоподобному утверждению Каткова, Николай II был сломлен уже в тот момент, когда согласился на парламентское правительство и тем самым пошел против самодержавного принципа, и потому само отречение, как ни странно, далось ему легче: Katkov, Russia, 1917, 323.
[Закрыть] Дневники царя свидетельствуют, что к отречению его подтолкнула лишь настойчивость его генералов[818]818
Ольденбург. Государь Император Николай II Александрович. С. 29–31; Ol’denburg, Last Tsar, IV: 152–61; Воейков. С царем. С. 207–219; Russky, «An Account of the Tsar’s Abdication»; Данилов. Мои воспоминания. С. 223–224; Danilov, «How the Tsar Abdicated»; Bark, «Last Days of the Russian Monarchy». Как резюмировал один исследователь, «по сути, армия разрушила старый режим, просто отказавшись защищать его»: Mayzel, Generals and Revolutionaries, 49.
[Закрыть].
Таким образом, всему причиной в итоге была измена, принявшая обличье патриотизма.
Нарушая свои клятвы – как-никак, принесенные царю, – главнокомандующие, возможно, воображали, что они спасают армию. Ежемесячно в стране прибавлялось от 100 тысяч до 200 тысяч дезертиров, пополнявших ряды демонстрантов и преступных шаек и наводнявших ключевые железнодорожные станции[819]819
К осени 1917 г. всего в России насчитывалось не менее 1 млн дезертиров: Френкин. Русская армия. С. 197.
[Закрыть]. Помимо этого, февральское восстание перекинулось из Петрограда на Москву и Балтийский флот, угрожая фронту[820]820
Данилов. Мои воспоминания. С. 221; Сергеев. Февральская революция 1917 года. С. 37–40; Wildman, End of the Russian Imperial Army, I: 120.
[Закрыть]. Еще во время беспорядков, вызванных Русско-японской войной, Алексеев сделал вывод, что «революция сверху всегда менее болезненна, чем революция снизу»[821]821
Airapetov, «Revolution and Revolt,» 94–118 (p. 114).
[Закрыть]. Но несмотря на то, что на устах у многих представителей гражданских элит были слова «военная диктатура», примеры которой можно было найти в настоящем и в недавнем прошлом – такие, как фактическая диктатура генерала Людендорфа в Германии и диктатура офицеров-младотурков в Османской империи, – Алексеев и российские военные воздержались от притязаний на власть[822]822
То, что действия по отрешению царя от власти, предпринятые Алексеевым, фактически представляли собой военный переворот, утверждается в: Lohr, «War and Revolution,» II: 658, 664–5. О захвате власти военными см.: Trimberger, Revolution from Above.
[Закрыть]. Едва ли русским генералам не хватало уверенности в своей способности взять на себя управление гражданской сферой (они уже узурпировали значительную часть полномочий гражданской власти с целью вести войну). Более того, благодаря генеральному штабу и столичному военно-морскому штабу Алексеев был очень хорошо осведомлен о некомпетентности и неискренности гражданских вождей России. Но офицеры не желали играть роль вспомогательных полицейских сил и подавлять внутренние мятежи, с презрением относясь к этой грязной работе, препятствовавшей выполнению армией военных задач и очернявшей ее репутацию в глазах общества. Более того, прочно укоренившийся в их мозгах этос офицеров Генерального штаба сильно сужал их политический кругозор[823]823
Fuller, Civil-Military Conflict, 228, 262.
[Закрыть]. Соответственно, Алексеев, стремясь покончить с беспорядками, охватившими столицу воюющей страны, и спасти армию и флот, усматривал – или думал, что усматривает – решение во Временном комитете Думы, который бы работал под номинальным руководством нового царя, хорошенького мальчика Алексея[824]824
Mayzel, Generals and Revolutionaries, 78–9; Shulgin, Days, 180–3; Fuller, Civil-Military Conflict, 259–63. См. также: Steinberg, All the Tsar’s Men.
[Закрыть]. Но в итоге все эти расчеты обернулись просчетом.
* * *
Россия была настоящей великой державой, однако обладавшей трагическим изъяном. Ее порочное, архаическое самодержавие могло уступить место какой-либо более удачной системе, лишь будучи выхолощенным. Самодержавие, отсталое по своим принципам, не говоря уже о практике, умерло вполне заслуженной смертью в водовороте, в котором сплелись англо-германское противостояние, сербский националистический бедлам, гемофилия, унаследованная от королевы Виктории, патологическое состояние двора Романовых, неспособность русского правительства снабжать воюющую страну продовольствием, решимость мужчин и женщин, вышедших на улицу с требованиями хлеба и справедливости, мятеж столичного гарнизона и измена российского верховного командования. Но нельзя сказать, что Первая мировая война сломала работоспособную самодержавную систему; она лишь окончательно расколола уже сломанную систему.
Не зная о том, что генералитет уже добился от Николая II согласия на отречение, самозваный Временный комитет Думы отправил с этой целью в Псков двух делегатов. Оба эмиссара – Александр Гучков и Василий Шульгин – были давними монархистами и ветеранами дворцовых заговоров. Они явились к царю небритыми; что касается Шульгина, тот, как говорят, и вовсе походил на арестанта[825]825
Щеголев. Падение. Т. 6. С. 263–266 (Гучков); de Basily, Memoirs, 127–31. «Кто станет за него? – переживал за Николая II Шульгин. – У него – никого, никого…»: Шульгин. Годы. С. 459.
[Закрыть]. «Дав свое согласие на отречение, я должен быть уверен, что вы приняли во внимание, какое впечатление это произведет на всю Россию, – заявил Николай II этой парочке. – Не повлечет ли это опасные последствия?»[826]826
Steinberg and Khrustalëv, Fall of the Romanovs, 96–100 (p. 98).
[Закрыть]. Без последствий не обошлось.
К февралю 1917 года Петр Дурново уже полтора года как лежал в могиле, но его предсказания, сделанные в феврале 1914 года, постепенно исполнялись: бунт конституционалистов против самодержавия ускорил массовую социальную революцию. Ленин все еще жил вне России, в нейтральной Швейцарии, отделенной от нее германскими траншеями. Сталин, один из бесчисленных ссыльных, прозябал в захолустном сибирском городе Ачинске. Туда, как и почти во все прочие места Российской империи (включая и его родную Грузию), Февральская революция прибыла по телеграфу («Все в руках народа»). 3 марта местный совет взял власть в Красноярске, центре обширного края, и приступил к арестам местных должностных лиц царского режима. Сталин – впервые почти за семнадцать лет получивший свободу – направился по Транссибирской железной дороге в Петроград. Ему предстояло преодолеть почти 3 тысячи миль. Кроме такого же, как он, ссыльного большевика Льва Каменева, вместе с ним ехала его новая подруга Вера Швейцер, вдова члена большевистского Центрального комитета Сурена Спандаряна, в 34-летнем возрасте расставшегося с жизнью из-за болезни легких среди тех же туруханских безлюдных просторов, где отбывал ссылку и Сталин. 12 марта 1917 года будущий диктатор прибыл в столицу империи, обутый в валенки и не имевший при себе почти никакого багажа, кроме пишущей машинки[827]827
Chamberlin, Russian Revolution, I: 85; Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 418–423; Швейцер. В ачинской ссылке; Швейцер. Сталин в Туруханской ссылке; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 662. Л. 275 (Швейцер); Байкалов. Мои встречи с Осипом Джугашвили. С. 118; Baikaloff, I Knew Stalin, 27–30; Tutaev, Alliluyev Memoirs, 189–90; Шляпников. Канун семнадцатого года. Ч. 2. С. 444–446; Montefiore, Young Stalin, 304.
[Закрыть].
