Текст книги "МУР 1951 (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 36 страниц)

Алексей не стал ждать, пока бандит нащупает спуск. Сделав короткий пружинистый выпад вперед, сыщик левым кастетом с размаху припечатал стрелка по стволу, сбивая линию огня в небо, а правой ладонью наотмашь, ребром металла, врезал верзиле в основание адамова яблока.

Воздух со свистом и хрипом вылетел из легких нападавшего. Дылда выпучил глаза, выронил бесполезный обрез и, судорожно хватаясь обеими руками за раздавленное горло, осел на колени, упершись лбом в гнилые бревна сруба. Довершая дело, опер аккуратно и коротко приложил его носком кованого сапога за ухо, отправляя в глубокое беспамятство.

Во дворе снова воцарилась глухая, мертвая тишина, нарушаемая лишь прерывистым бульканьем лежащего в грязи детины.

Спрятав кастеты обратно в карманы и подобрав с земли упавший обрез, Алексей с силой толкнул незапертую дощатую дверь сарая.

Внутри дровяника пахло прелой сосновой корой, мышиным пометом и свежей кровью. В дальнем углу, под дырявым навесом, из щелей которого сыпалась снежная крупа, к толстому опорному столбу из мореного дуба был намертво прикручен телефонным проводом человек.

Громов выглядел паршиво: лицо превратилось в сплошной багрово-синий кровоподтек, левый глаз заплыл наглухо, темная кровь из разбитого носа запеклась на воротнике разорванной гимнастерки, а помятый демисезонный плащ валялся в углу, втоптанный в щепки. Однако при звуке шагов капитан с трудом поднял голову, оглядел вошедшего уцелевшим глазом и сквозь разбитые в кровь губы выдавил сиплый, ядовитый смешок:

– Ну и неторопливый же ты мужик, Платонов… Тебя только за смертью в лавку посылать. Я тут уже все бока отлежал на этом казенном столбе, пока ты там в кабаке с девками хороводы водил.

– Мог бы и «спасибо» сказать для приличия, капитан, – хмыкнул Алексей, доставая из кармана трофейный складной нож и в два движения перерезая тугие жилы провода на запястьях напарника. – Я ради твоей небритой физиономии серебряный портсигар Каленому спустил, да еще двоим местным специалистам анатомию подправил без наркоза.

Провод ослаб, и Костя мешком осел на дощатый настил, глухо зашипев от боли в затекших плечах.

– Портсигар ему жалко, жмот конторский… – прохрипел разведчик, растирая побелевшие, онемевшие пальцы. – Знал бы ты, что эти волки со мной сотворить хотели через полчаса, ты бы им еще и часы свои наградные отдал с золотым припуском.

Платонов помог напарнику подняться, накинул ему на плечи подобранный плащ и подставил свое плечо:

– Идти сможешь, орел? Горбатый с товарной станции с минуты на минуту сюда нагрянет. Если нас перехватят в переулке – отстреливаться будет нечем, у меня в нагане семь патронов, да в этом обрезе пара самодельных жаканов.

– Дойду, не барышня из кордебалета, – оскалился Громов, сплевывая темный сгусток на щепки и опираясь на Алексея всем телом. Ноги капитана подкашивались, но в глазах снова горел знакомый волчий огонек фронтового разведчика. – Слышь, Леха… Я у Мишки в каморке перед тем, как меня отоварили, одну занятную бумажку из кармана связного выдернуть успел. В носок сапога запрятал, черти марьинорощинские не догадались при шмоне портянки размотать.

– Что за бумага? – насторожился старлей, выводя раненого наружу через темный дверной проем.

– Записка там, – выдохнул Грач, морщась от каждого шага. – С графиком движения ночных составов на станции Москва-Товарная и личным телефоном наводчика. И знаешь, чей это телефон, Платонов? Не заводской конторы… Номер прямой, правительственный, с вертушки Управления торговли Мосгорисполкома.

Алексей крепче перехватил напарника за пояс, бросив взгляд на темные крыши бараков:

– Вот оно как закрутилось… Значит, наш хромой плановик Воропаев был всего лишь пешкой в чужой игре. Держись крепче, Костя. До Стрелецкого переулка метров триста, там будка телефонная светится. Звоним Вере в следственную часть, поднимаем Крида по спецсвязи – и встречаем банду прямо на товарных путях.

Узкая красная будка телефона-автомата на углу Стрелецкого переулка казалась спасительным маяком посреди темного и злого лабиринта Марьиной Рощи. Снежная крупа к полуночи превратилась в липкую, сырую летучую взвесь, оседающую на ресницах и воротниках ледяной росой.

Алексей аккуратно усадил пошатывающегося Грача на перевернутый деревянный ящик из-под овощей возле входа, а сам шагнул в тесную стеклянную будку. Пахло здесь сухим железом, старой краской и промерзшей за зиму пылью.

Дверца закрылась с глухим щелчком. Пальцы нащупали в кармане шинели тяжелый металлический жетон, оставленный предусмотрительной Верой. Алексей опустил его в прорезь аппарата, дождался длинного ровного гудка в тяжелой карболитовой трубке и энергично покрутил диск, набирая прямой номер следственного отдела Петровки.

Ответ последовал незамедлительно, словно трубка у того конца провода лежала на столе круглосуточно.

– Следственная часть, дежурный следователь Шестакова слушает, – прозвучал в мембране голос Веры. Он был собранным, строгим, но в прохладных нотках угадывалось напряженное, до предела натянутое ожидание.

– Вера, это Платонов, – выдохнул Алексей, прижавшись лбом к холодному стеклу. – Мы на связи. Напарника отбили, живой, хоть и потрепали его знатно – у Кости ребра целы, но лицо теперь украшает пара весомых синяков.

В трубке на долю секунды повисло короткое молчание, после чего выдох облегчения прозвучал так отчетливо, что сыщик физически ощутил, как спало напряжение за сотни верст отсюда.

– Слава богу… – тихо выдохнула Шестакова, и на секунду ее железная броня дала трещину, выдав живое человеческое волнение. – Я уже собиралась идти к майору писать рапорт. Вы где? С вами всё в порядке?

– Живем, Вера Николаевна, нас так просто не возьмешь, – усмехнулся опер, чувствуя, как на душе становится чуть теплее. – Но главное не это. У нас на руках записка из сапога Грача. Прямой выход на верхушку. Всю эту музыкальную шкатулку с хищением кассы и налетами курирует не просто уличная шпана, а крупный чиновник из Управления торговли Мосгорисполкома. А банда Горбатого прямо сейчас стягивается на товарную станцию Белорусского вокзала, ко второму пакгаузу у водокачки. Сегодня в девять вечера у них сходка по разделу краденого.

– Торговля?.. – голос Веры снова стал холодным и расчетливым, включив профессиональный аналитический механизм. – Значит, ниточки тянутся в номенклатурные кабинеты горсовета. Ждите на месте. Никакой самодеятельности и штурмов вдвоем, вы меня слышите, Платонов? Я сейчас иду к Криду, поднимаем штурмовую группу управления, берем броневик из резерва комендатуры и выезжаем к товарной станции.

– Время дорого, Вера. Сходка назначена на девять, через полчаса они начнут разъезжаться, – возразил Алексей.

– Тем более нельзя спешить напролом, – жестко оборвала его следовательница. – Виктор Иванович уже в кабинете. Я докладываю ему расклад, и через десять минут мы будем у вас. Держитесь ближе к фонарю, не суйтесь в темноту. Конец связи.

Трубка зашлась короткими зуммерами отбоя.

Алексей вышел из будки, помогая Косте подняться на ноги. Капитан морщился от боли, сплевывая на снег остатки крови, но держался бодро, опираясь левой рукой на плечо напарника.

– Ну че, начальство добро на отстрел дало? – хрипло поинтересовался Громов, застегивая пуговицы разорванного плаща. – Или велело сидеть в кустах и дожидаться официального мандата с гербовыми печатями?

– Едут они, – кивнул Алексей, всматриваясь в темноту переулка, где уже забрезжили тусклые фары подъезжающей правительственной «эмки» в сопровождении брезентового грузовика с бойцами. – Крид лично возглавил группу. Так что скучно нашим ночным гостям у водокачки сегодня точно не будет.

Фары правительственного черного «ЗИС-110» в паре со штабным крытым фургоном резанули мокрую мглу переулка, превратив косые струи ледяного дождя в сверкающие иглы. Тяжелые машины затормозили у тротуара почти беззвучно, лишь мягко чавкнули по раскисшей глине широкие протекторы.

Дверь лимузина распахнулась. Первой на мерзлую брусчатку ступила Вера Шестакова. Ее темное драповое пальто промокло на плечах, но лицо оставалось сосредоточенным и строгим. Следом из машины неслышно вышел майор Крид. Без фуражки, в распахнутой темно-синей шинели с золочеными майорскими погонами, великан возвышался над мокрым тротуаром, словно гранитный обелиск. В его светлых, прозрачных глазах не читалось ни тени усталости – лишь холодная, нечеловеческая собранность.

– Живой, Громов? – негромко спросил Крид, окинув беглым взглядом разбитую в кровь физиономию разведчика.

– Скриплю помаленьку, товарищ майор, – прохрипел Костя, придерживая ушибленное плечо. – Напарник выдернул из петли вовремя, а то бы урки из меня чучело набили.

Вера тем временем шагнула к Платонову. Она ничего не сказала вслух, но в глубине ее темных глаз мелькнуло такое острое, обжигающее облегчение, что Алексею показалось, будто сквозь промозглый ночной холод повеяло теплом. Девушка протянула руку:

– Записка при вас?

Грач полез в разорванное голенище сапога, достал сложенный вчетверо, перепачканный бурой грязью обрывок плотной гербовой бумаги и передал следовательнице.

Шестакова развернула листок под лучом карманного фонарика. Алексей и Крид наклонились ближе.

На бумаге ровным канцелярским почерком с характерным нажимом были выведены номера ночных грузовых составов, идущих в сторону Ржева, и прямой городской номер с добавочным «тринадцать». Но главное – в самом низу стояла размашистая резолюция лиловыми чернилами: «Товар во второй пакгауз. Погрузку обеспечить до рассвета. Лишних людей убрать. С. Ф.»

– Бланк Управления торговли исполкома Моссовета, – медленно, чеканя каждый слог, произнесла Вера. – А инициалы «С. Ф.» принадлежат Семену Фадеевичу Копытову, члену коллегии главка и куратору всей обувной розницы города. Вот кто покрывал левые поставки «Красного богатыря». Вот куда должны были уйти фабричные деньги после раздела.

– Значит, Горбатый для них – обычный цепной пес, – глухо бросил Платонов. – Мясо для черной работы, которое пустили бы в расход сразу после погрузки эшелона.

Майор Крид медленно убрал листок в карман шинели, и на его бледных губах дрогнула едва заметная, зловещая усмешка:

– Товарищ Копытов завтра утром поедет пить чай на Лубянку. Но сначала мы возьмем его псов с поличным. Во втором пакгаузе сейчас идет дележка кассы. Брать будем жестко. Живыми нужны только Горбатый и старший связной. Остальным, если дернутся к оружию, пощады не давать.

Майор повернулся к фургону, откуда уже неслышно высыпали восемь рослых оперативников в темно-серых шинелях с трофейными автоматами и укороченными карабинами Мосина.

– По машинам. На товарную станцию идем по Ленинградскому шоссе без сирен.

Через двадцать минут колонна уже въезжала в темное, пахнущее мазутом и сырым углем чрево станции Москва-Товарная-Смоленская.

Это было огромное гиблое пространство, зажатое между стрелочными переводами и глухими кирпичными заборами складов. Вокруг тускло мерцали маневровые семафоры, в ночном небе тяжело клубился пар от горячих топок замерших паровозов, а под ногами тянулись бесконечные стальные жилы путей, блестевшие от ледяной мороси.

Второй соляной пакгауз представлял собой приземистое бревенчатое строение дореволюционной кладки с высокой тесовой крышей, тянувшееся вдоль тупиковой ветки. Возле широких раздвижных ворот под прикрытием штабелей шпал стоял крытый трехтонный «ЗИС-5» с заглушенным мотором. В кузове грузовика угадывались массивные тюки, а из щелей закрытых наглухо ворот пакгауза пробивались тонкие лучи желтого света и доносился приглушенный гомон десятка мужских голосов.

Крид взмахнул рукой, и группа мгновенно рассыпалась по секторам, бесшумно перебегая от одного товарного вагона к другому.

– Платонов, Громов – берете левое крыло и перекрываете стрелку, – отдал тихий приказ майор. – Шестакова остается у дежурной будки с водителем. В бой не вступать, пока я не дам команду.

– Я иду с вами, товарищ майор, – тихо, но с нажимом возразила Вера, расстегивая кобуру на поясе и вынимая компактный вороненый «ТК». – Осмотр места преступления и фиксация вещдоков должны начаться немедленно после нейтрализации угрозы, иначе половину золота растащат в суматохе.

Крид посмотрел на девушку долгим, ледяным взглядом, но спорить не стал – лишь коротко кивнул:

– Держись за Платоновым. Шаг влево – пеняй на себя.

Алексей передернул затвор карабина, проверил барабан нагана и скользнул вдоль влажной стены пакгауза. Запах соли и сырой древесины здесь был настолько едким, что драло носоглотку. Рядом, тяжело дыша и хромая на правую ногу, бесшумно двигался Грач, сжимая в левой руке трофейный пистолет.

Внутри пакгауза внезапно раздался звонкий металлический стук и резкий, хриплый окрик:

– Шабаш, братва! Пять сотен тысяч поровну не делятся, бугор себе полторы доли забирает за риск! А кому не любо – пусть идет на фабрику галоши клеить!

– Начинаем, – шепнул Крид.

Майор шагнул к боковой дубовой двери, обитой полосовым железом, и с такой чудовищной силой всадил каблук в район замка, что полуторадюймовые доски разлетелись с оглушительным треском, вырвав кованый засов вместе с куском кирпичной притолоки.

– МУР! Оружие на пол, суки, стреляю без предупреждения! – громовым басом рявкнул Крид, первым врываясь в клубы пыли.

Внутри пакгауза вспыхнул сущий ад.

Налетчики, сгрудившиеся вокруг длинного дощатого стола, освещенного ацетиленовой горелкой, на мгновение опешили. На мешках с солью лежали вскрытые брезентовые инкассаторские баулы, из которых веером рассыпались пачки денег с фабричными ярлыками «Красного богатыря».

Первым опомнился сам Горбатый – кряжистый, кривоногий уркаган в офицерском бекеше и надвинутой на брови каракулевой папахе. Выхватив из-под стола немецкий автомат, главарь с диким матерным воем полоснул длинной очередью прямо по дверному проему.

Пули в щепы разнесли косяк, рикошетя от соли и чугунных колес грузовых тележек.

– Вправо уходи! – крикнул Алексей, сбивая Веру с ног и прикрывая ее своим телом за массивным штабелем деревянных ящиков.

Над головой с воем пропел свинец. Платонов перекатился на колено, вскинул карабин и сквозь пороховую гарь поймал на мушку силуэт автоматчика, прикрывавшего отход главаря к запасным путям. Сухой выстрел трехлинейки сбил бандита с ног, отбросив на соляной настил.

С другой стороны пакгауза яростно заработали автоматы муровцев. Оперативники били короткими, расчетливыми очередями, прижимая банду к полу и не давая перегруппироваться. Двое урок в ватниках попытались прорваться через оконный проем, но Грач, хладнокровно прислонившись спиной к балке, двумя точными выстрелами из «ТТ» снял обоих прямо на лету.

– Держи Горбатого, Леха! – заорал Костя, меняя обойму. – Он к путям рвется с баулом!

Главарь банды, бросив пустой автомат, схватил тяжелый мешок с деньгами и кинулся в пролом задней стены, где стоял маневровый паровоз, окутанный клубами белого шипящего пара.

Платонов бросился следом, перепрыгивая через разбитые ящики и тела раненых налетчиков.

Холодный ночной воздух снова обжег лицо. Горбатый бежал тяжело, петляя между рельсами и спотыкаясь на обледенелых шпалах. Услышав за спиной топот погони, бандит резко развернулся, выхватывая из кармана бекеши тяжелый бельгийский «браунинг».

Алексей среагировал быстрее. Вместо выстрела сыщик на полном ходу ушел в подкат по обледенелой насыпи, сшибая налетчика под колени.

Оба кубарем полетели в снежную кашу меж путей. Горбатый зарычал, полоснул стволом пистолета по воздуху, метя оперу в переносицу, но Алексей жестко перехватил его запястье, вывернул сустав до хруста и всем весом навалился сверху, припечатав бандита локтем в челюсть. «Браунинг» со звоном отлетел на рельс.

Главарь захрипел, захлебываясь кровью и бессильной яростью, попытался дотянуться зубами до горла сыщика, но Платонов коротко и расчетливо всадил кулак ему под ребра, выбив остатки воздуха из легких. Запястья бандита с щелчком сковали тяжелые стальные наручники.

Стрельба в пакгаузе смолкла так же внезапно, как и началась.

Тяжелый пар от паровоза медленно рассеивался над путями. Алексей тяжело поднялся, вытирая рукавом шинели мокрый пот со лба, и выволок обмякшего главаря на свет фонарей к товарной платформе.

Возле распахнутых ворот склада уже стояли оперативники, связывая четверых уцелевших налетчиков. Майор Крид, на шинели которого темнела лишь пара отметин от известковой побелки, неторопливо закуривал папиросу, глядя на лежащие на столе баулы с нетронутыми заводскими пломбами.

– Пятьсот шестьдесят тысяч до последней копейки, – констатировал Грач, пиная ногой брошенный обрез. – Завтра рабочие в Богородском получат свои кровные.

По насыпи, осторожно переступая через шпалы и придерживая полы пальто, спустилась Вера Шестакова. Ее волосы промокли от снега, щеки горели румянцем, а в руках она по-прежнему крепко держала папку с протоколами.

Девушка остановилась перед Платоновым, окинула взглядом его перепачканную сажей шинель, свежую ссадину на скуле и связанного главаря у его ног.

На секунду их взгляды встретились. В глазах следовательницы не осталось ни капли казенной строгости, ни тени прокурорского высокомерия. Губы ее чуть заметно дрогнули в мягкой, почти неуловимой улыбке, и Вера медленно, с глубоким, искренним уважением склонила голову в коротком, дружеском кивке:

– С чистой победой вас, старший лейтенант. И спасибо за прикрытие.

– Служу Советскому Союзу, Вера Николаевна, – чуть хрипло, но с теплой усмешкой отозвался Алексей, поправляя сбившуюся фуражку.

На востоке над серыми громадами московских крыш занималась первая тонкая полоска холодного осеннего рассвета. Город просыпался, заводские гудки на окраинах возвещали о начале новой трудовой смены, а впереди сыщиков ждал тяжелый разгром номенклатурного осиного гнезда в Управлении торговли. Но первый бой был выигран безоговорочно.

Глава 7

С реки тянуло мелким, колючим сквозняком, от которого промерзшие ветви старых лип звенели, словно стеклянные подвески на люстре. Ноябрьское утро еще только продирало глаза: над темной свинцовой гладью Москвы-реки висело сизое туманное варево, сквозь которое тускло, в полнакала, желтели редкие фонари на Крымском мосту.

Служебный «газик» застрял колесами в обледенелой колее еще на въезде в парк, возле кованых решеток Калужской заставы. Дальше пришлось топать пешком по хрустящему насту, мимо заколоченных фанерных ларьков «Воды – Соки» и сиротливых гипсовых пионеров с отбитыми горнами.

Костя Громов шел рядом, уныло втянув шею в поднятый воротник демисезонного плаща. Лицо капитана после недавней экскурсии в дровяник Марьиной Рощи все еще переливалось всеми благородными оттенками баклажана и переспелой сливы, а перебитый нос под полоской пластыря от каждого резкого вдоха наливался багровой тяжестью.

– Ну и собачий холод, – сипло бубнил Грач, придерживая рукой ноющий бок и старательно огибая замерзшие лужи. – Сидели бы сейчас в отделе, грели чайник на буржуйке, подшивали протоколы по Копытову. Так нет же, дернул нечистый дежурного именно нас поднять ни свет ни заря. Нашли кого гнать на бытовуху. Небось опять какая-нибудь пьяная гулена после получки с моста кувыркнулась или хахаль ревнивый по пьяному делу оглоблей приложил.

– Для пьяной гулены, Костя, целое оцепление из райотдела не выставляют, – отозвался Алексей, поправляя ремень кобуры под шинелью. – Слышишь, как свистки заливаются? Там уже полрайона на ушах стоит.

Возле старой кирпичной беседки-ротонды, утопавшей в разросшихся кустах бузины, мерцали синие керосиновые фонари милицейского оцепления. Трое постовых в тяжелых постовых тулупах переминались с ноги на ногу у натянутой бечевы, отгоняя редких утренних собачников и ранних заводских бегунов.

У самой балюстрады, опустившись одним коленом на расстеленный брезент, замерла Вера Шестакова. На ней было то же строгое драповое пальто, но вместо берета голову стягивал серый пуховый платок, концы которого были по-деревенски завязаны крест-накрест на спине. Рядом на складном стульчике кряхтел пожилой судмедэксперт Савва Игнатьевич – грузный, с одышкой старик в заячьем треухе и толстых круглых очках, от дыхания которого усы покрылись пушистым инеем.

Увидев подошедших сыщиков, следовательница поднялась, стряхнула с подола налипшую ледяную крошку и коротко кивнула. Лицо ее в сером свете рассвета казалось выточенным из гипса, а губы были сжаты в тонкую, тревожную нитку.

– Доброе утро, товарищи офицеры. Хотя добрым его назвать язык не поворачивается. Чернила в походнице замерзли к чертовой матери, приходится химическим карандашом протокол выводить.

– Чего тут у вас, Вера Николаевна? – Грач подошел ближе, заглядывая за плечо эксперта. – Ограбление?

– Если бы, Громов, – глухо отозвался старый эксперт, не поднимая головы от тела. – Было бы ограбление – я бы сейчас дома оладьи с брусничным варом кушал, а не морозил старые кости на ветру. Глядите сами, касатики.

Алексей подошел к краю площадки и замер, цепко впитывая картину места преступления.

Девушка лежала на деревянной садовой скамье, словно просто присела отдохнуть после долгой прогулки и задремала, утомленная тишиной осеннего парка. На вид ей было не больше двадцати лет. Тонкое, точеное лицо с правильными девичьими чертами сохранило удивительное, жутковатое спокойствие. Темно-синее шерстяное пальто с каракулевым воротничком было застегнуто на все пуговицы до самого подбородка, полы аккуратно расправлены по коленям, а руки в тонких лайковых перчатках покоились на животе, пальцы одной ладони бережно накрывали другую.

Рядом, прямо на досках скамьи, стояла закрытая кожаная сумочка на ремешке, а возле ножек, обутых в изящные фетровые ботики, аккуратно приткнулся холщовый мешок с завязками.

– Личность установлена? – негромко спросил Платонов, присаживаясь на корточки рядом с телом.

– Розанова Нина Васильевна, двадцати одного года от роду, – Вера заглянула в раскрытую картонную корочку с гербом. – В сумочке обнаружен паспорт, профсоюзный билет и пропуск в филиал Государственного академического Большого театра. Артистка кордебалета. Проживала неподалеку, на Шаболовке, в кооперативном доме работников искусств.

– Балетная, значит, – пробормотал Костя, и лицо его вытянулось. – Опять театр…

Алексей осторожно, кончиками пальцев приоткрыл брезентовый мешок у ног убитой. Внутри лежали сложенные трико, баночка вазелина, бечевка, кусок канифоли и пара атласных туфель-пуантов с затертыми до шероховатости носками. Девушка возвращалась с вечернего прогона или поздней репетиции.

– Что по ценностям? – спросил старлей, поднимая глаза на Шестакову.

– Все на месте, – покачала головой Вера. – В кошельке сорок два рубля казенными ассигнациями, мелочь, карточки на хлеб и сахар на текущую декаду. В ушах золотые сережки с корундами – скромные, но червонного золота, любой шпане на полгода сытой жизни хватило бы. Часики «Звезда» на левой руке тикают до сих пор. Насилию покойная не подвергалась, следов борьбы вокруг скамьи нет, одежда не разорвана, пуговицы целы.

– Тогда от чего преставилась девчонка? – нахмурился Грач. – Сердце прихватило на пробежке?

– Какое к лешему сердце, капитан, – сердито проворчал Савва Игнатьевич, осторожно отогнув воротник шерстяного пальто и приподняв вязаный шарфик.

Взорам сыщиков открылась тонкая девичья шея. На бледной, почти прозрачной коже отчетливо проступала ровная, узкая, как струна, странгуляционная борозда. Никаких кровоподтеков, никаких рваных ссадин от ногтей жертвы, пытавшейся сорвать удавку. След был сухим, плотным, шириной не больше полутора миллиметров.

– Шелковый шнур или тонкая рояльная жила, – пояснил эксперт, поправляя очки. – Накинули сзади, одним выверенным движением, без суеты. Нападавший знал, куда давить: пережал сонную артерию и блуждающий нерв в долю секунды. Девочка даже пикнуть не успела – сразу потеряла сознание, а через полторы минуты наступила смерть мозга. Сработано чисто, холодно, без малейшей горячки. Время наступления смерти – между одиннадцатью вечера и полуночью. Трупное окоченение в самом разгаре.

– Подкрался в темноте, накинул петлю, положил на лавку и ушел? – прикинул Громов, нервно передернув плечами. – Какой в этом прок? Если не ограбил и не снасильничал, зачем душегубством заниматься? Маньяк какой-то полоумный? Так у нас вроде таких отродясь не водилось, не Америка поди.

– А вы на голову ее поглядите, товарищи сыщики, – тихо произнес старый доктор, осторожно приподняв край шерстяного берета с левой стороны. – Вот где собака зарыта.

Платонов наклонился ближе. Дыхание перехватило.

Над левым ухом девушки, среди густых темно-каштановых кудрей, зияла аккуратная проплешина размером в два пальца. Прядь волос была не вырвана в драке, не срезана впопыхах тупым перочинным ножиком. Ее сняли под самый корень, вровень с кожей черепа, тончайшим хирургическим лезвием или острейшими парикмахерскими ножницами. Ни единой помарки, ни царапины на коже – чистый, почти ювелирный срез. Самой отрезанной пряди ни на скамье, ни на снегу под ногами не было.

– Волосы срезал, гад, – выдохнул Грач, и его единственный здоровый глаз изумленно округлился. – Это еще что за фокусы? Колдун он, что ли, или фетишист тронутый?

– Не фетишист, Костя, – медленно, глухим голосом произнес Алексей, поднимаясь на ноги и чувствуя, как по спине пробегает знакомый, липкий холод из прошлой жизни.

Перед глазами старлея мгновенно всплыли лекции по криминалистике и судебной психиатрии, пыльные протоколы девяностых и нулевых годов, методички по серийным убийцам.

Ритуальное позирование тела. Абсолютный контроль над жертвой. Отсутствие сексуального контакта на месте преступления – оргазм или разрядка достигаются в момент удушения и отсечения трофея. И главное – трофей. Чистый, аккуратный срез волос, который убийца унес с собой, чтобы дома, в тишине, за закрытыми шторами перебирать пальцами шелковые нити и заново переживать триумф своей абсолютной власти над чужой красотой.

– Это трофей, – сказал Платонов вслух, глядя на темные верхушки лип. – Он забрал частицу ее тела. Уложил на скамейку, сложил руки на груди, поправил пальто. Он не прятал труп в овраг, не скинул в воду, хотя до набережной пятьдесят метров под горку. Он выставил ее напоказ, как куклу в витрине.

Вера Николаевна внимательно посмотрела на Алексея. В ее взгляде не было привычной процессуальной колкости – только глубокая, нарастающая тревога женщины, столкнувшейся с чем-то запредельным, ломающим все каноны университетских учебников права.

– Вы говорите так, Платонов, будто уже встречали подобное, – тихо заметила она, затягивая тесемки на папке.

– Читал в специальной литературе, – уклончиво бросил опер, не желая вдаваться в объяснения, откуда у советского старлея такие познания. – В Германии времен Веймарской республики и в царской России бывали подобные выродки. Они убивают не ради кошелька и не по пьяной лавочке. Они охотятся.

– Ну, знаешь, Леха, – нервно сплюнул Грач, закуривая зажатую в кулаке папиросу, – ты начальству такое загнивающее буржуазное кино не вздумай рассказывать. У нас в райкоме за такие теории по партийной линии мигом по головке настучат. Скажут: «В социалистическом государстве серийных маньяков быть не может, это пережиток капитализма». Повесят дело на хулиганов или какого-нибудь сбежавшего из дурдома хроника, да и закроют тему.

– Не закроют, – Алексей бросил последний взгляд на застывшее восковое лицо балерины. – Потому что этот зверь только вошел во вкус. Если он забрал трофей и остался безнаказанным, он обязательно выйдет на охоту снова. И очень скоро.

В тумане над парком тяжело прогудел первый утренний катер, взрезая стылую воду реки. Город просыпался, зажигались огни в окнах жилых домов на Ленинском проспекте, люди спешили к станкам и в конторы, не подозревая, что на тихих аллеях Москвы открылся сезон охоты, равной которой столичный уголовный розыск еще не знал.

Через двое суток зима окончательно затянула Москву в ледяной панцирь. Ударил сухой, злой мороз под двадцать градусов, от которого звенели трамвайные провода на Садовом, а редкие прохожие бежали по тротуарам мелкими перебежками, спрятав носы в воротники и поднимая за собой белые клубы пара.

Тревожный телефонный звонок раздернул сонную тишину дежурной части в половине шестого утра.

Служебный «газик», скрипя промороженными рессорами, несся по набережной мимо серых гранитных парапетов. Внутри кабины зуб на зуб не попадал: печка отчаянно чихала, не в силах прогреть брезентовый кузов, и ветровое стекло приходилось то и дело скоблить ребром медного пятака, чтобы разглядеть дорогу.

– Накаркал ты, Платонов, – хрипел Грач, яростно дуя в озябшие кулаки и пряча распухший, заклеенный пластырем нос в шарф. – Ей-богу, накаркал. Лучше б ты тогда в Нескучном про пьяную драку сочинил, честное слово. Сейчас бы искали какого-нибудь ревнивого слесаря с напильником, пили чай в дежурке да горя не знали. А теперь вон – монастырь, снег по колено, и генералы из главка уже кобуры расстегивают.

– Слесаря ты бы до морковкина заговенья искал, Костя, пока этот «слесарь» пол-Москвы не выкосил, – сухо отозвался Алексей, глядя сквозь расчищенный кружок на стекле на темные башни Новодевичьего монастыря.

Возле монастырского пруда, прямо у древней кирпичной стены с ласточкиными хвостами, уже горели фары трех милицейских полуторок. Снег вокруг старых ракит был истоптан десятками сапог. Вдоль набережной выстроилась плотная цепь курсантов школы милиции в длинных шинелях, не подпускавших к воде редких утренних рабочих с завода «Каучук».

Вера Николаевна уже была там. Она стояла у самой кромки льда, зябко поджав плечи в драповом пальто. Ее лицо от лютого ветра сделалось фарфорово-белым, кончик носа слегка покраснел, но в глазах застыло такое глухое, свинцовое оцепенение, что Платонов сразу понял: сомнений не осталось.

– Вторая? – коротко спросил Алексей, подходя вплотную и придерживая полу шинели.

– Вторая, – глухо, едва шевеля замерзшими губами, отозвалась Шестакова. – Студентка третьего курса Московского хореографического училища. Тамара Селезнева, девятнадцать лет. Жила в общежитии на Большой Пироговской. Вчера вечером после репетиции пошла провожать подругу до трамвая и пропала.

Сыщики подошли к чугунной ограде сквера.

Тело девушки сидело на заснеженном гранитном выступе парапета, прислонившись спиной к корявому стволу плакучей ивы. Со стороны могло показаться, будто усталая студентка просто присела полюбоваться замерзшей гладью пруда и задремала в предрассветной тишине. Серое пальто из добротного ратина было аккуратно застегнуто, пуховый белый платок бережно прикрывал плечи, а руки в шерстяных варежках смирно лежали на коленях одна поверх другой.