Текст книги "МУР 1951 (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 36 страниц)

Глава 11

За окнами служебного кабинета на Неглинной занимался белесый, вымороженный полдень. Солнце едва пробивалось сквозь плотную пелену городского дыма, отчего купола окрестных церквушек казались тусклыми оловянными нашлепками на сером сукне неба. В архиве Главного аптечного управления Министерства здравоохранения СССР пахло сухой аптечной ромашкой, карболкой, хлорной известью и лежалым картоном. Этот запах въелся в стены настолько прочно, что даже крепкий самосад Громова, тайком дымившего в приоткрытую форточку под лестницей, не мог перебить казенного больничного духа.

Следовательница Шестакова разложила на широком конторском столе три пухлые канцелярские книги в парусиновых переплетах со следами сургучных печатей. Пальцы девушки, испачканные свежей типографской сажей, безошибочно скользили по столбцам номенклатурных номеров.

– Инвентарное клеймо «Х-412», завод «Красногвардеец», выпуск сорок шестого года, – Вера постучала кончиком стального пера по бумаге, не поднимая головы. – Вся эта ленинградская партия изогнутых ножниц Купера шла по спецразнарядке. В открытую продажу или в обычные районные амбулатории такой инструмент не поступал вовсе, металл высоколегированный, хирургический. В Москву ушло ровно сорок комплектов. Двадцать забрал Главный военный госпиталь имени Бурденко, десять ушли в институт Склифосовского, а оставшийся десяток распределили по линии Санитарного управления Кремля и ведомственной поликлиники Большого театра.

Капитан Громов отлип от подоконника, спрятал тлеющий бычок в коробок и подошел к столу, с хрустом потягивая затекшую спину.

– Ну вот, приехали к знакомому забору, – проворчал разведчик, кривя разбитый нос. – Склиф отпадает сразу, там Самоварыч помер, мы там каждый угол истоптали, пока деда опрашивали. Врачи там все наперечет, замотанные, спят в ординаторских прямо на топчанах в окровавленных фартуках, им не до балерин в парках. Остаются генералы от медицины и кремлевские лекари. Верочка, вы представляете, что с нами сделают, если мы заявимся в кремлевку с ордером на обыск и начнем профессорам карманы выворачивать? Нас же комендатура прямо у проходной с кашей съест и фамилий не спросит.

– Никто не пойдет с обыском напролом, Костя, – Алексей стоял у высокого окна, разглядывая в лупу найденные в сугробе ножницы. – Обыск нужен тогда, когда есть железная улика против конкретного человека, а мы пока держим в руках всего лишь казенную железку. Давай рассуждать от печки. Наш закройщик – не рядовой ординатор и не фельдшер со «скорой». Ножницы с клеймом он не прятал, носил в кармане пальто как само собой разумеющееся. Для него это не улика, а привычный рабочий инструмент, который всегда под рукой. Но главное даже не ножницы, главное – его фронтовая биография.

Вера Николаевна отложила перо, с интересом взглянув на Платонова:

– Почему вы так уверены насчет фронта, Алексей Григорьевич?

– А ты вспомни, что девчонка в санитарке сказала, – старлей повернулся к напарникам. – Напал мягко, шагов не слышно, зашел строго со слепой зоны. Гортань не ломал, давил на сонные артерии с ювелирным расчетом. Так действуют не гражданские терапевты, так работают полевые хирурги из медсанбатов передовой, которые сутками стояли у столов под бомбежками, ампутируя руки и ноги при свете коптилок. У них руки работают быстрее мысли, на чистых рефлексах. И еще одно: редкие обезболивающие препараты.

Платонов подошел к столу и провел пальцем по разделу сильнодействующих средств в реестре Главного аптечного управления.

– Помнишь, Майя в театре говорила, что Нине Розановой пожилой доктор обещал редкую мазь на змеином яде? В аптеках ее днем с огнем не сыщешь, это импортный препарат, шел по закрытым распределителям для высшего комсостава и дипломатического корпуса. А чем пользовался наш душегуб, когда нападал на девочек в темноте? Он ведь не просто шнур накидывал. Он должен был держать их в полном параличе, чтобы не кричали и не дергались. Там либо хлороформ, либо закись азота, либо инъекция курареподобного состава или концентрированного раствора новокаина с морфием в шейный отдел. Кто имеет прямой, бесконтрольный доступ к таким запасам?

– Ведущие хирурги, у которых есть право личной подписи на списание наркотических и сильнодействующих веществ для экспериментальных операций, – тихо, сообразив на лету, закончила мысль Шестакова. – В Москве таких людей не больше полутора десятков. Академики, профессора, заведующие кафедрами оперативной хирургии.

– Вот именно, – кивнул Алексей. – А теперь накладываем на этот список наши главные фильтры: возраст около пятидесяти лет, опыт работы в полевых госпиталях во время войны, тяжелая контузия или ранение, приведшее к психическому надлому, и – самое главное – исчезновение из Москвы с сорок седьмого по лето пятьдесят первого года.

Грач от таких перспектив даже присвистнул, потирая здоровой рукой затылок:

– Ну, граждане следователи, если вы правы, то мы сейчас лезем в такое осиное гнездо, по сравнению с которым банда Горбатого покажется пионерской зорькой. Это ж цвет советской науки, они с маршалами за руку здороваются. Ладно, где сидит тот чиновник, который нам личные дела этих светил покажет без лишнего шума?

Нужный человек нашелся через два этажа, в отделе кадров Министерства здравоохранения. Заместитель начальника учетно-распределительного управления, сухопарый полковник медицинской службы в отставке по фамилии Гинзбург, поначалу встретил муровцев с каменной настороженностью. Но когда Вера Шестакова положила перед ним специальное предписание городской прокуратуры за подписью первого заместителя генерального прокурора Союза, старый кадровик молча поправил очки в черепаховой оправе и снял с полки тяжелые картонные скоросшиватели с грифом «Для служебного пользования».

– Товарищи офицеры, вы требуете данные, разглашение которых в мирное время считается серьезнейшим нарушением номенклатурного порядка, – негромко проскрипел Гинзбург, перелистывая пожелтевшие формуляры с фотографиями профессоров в белоснежных накрахмаленных шапочках и военных кителях с орденскими планками. – Здесь люди с мировыми именами. Академик Бакулев, профессор Вишневский, профессора Военно-медицинской академии… В чем их подозревают?

– Ни в чем, товарищ полковник, – мягко, но твердо перебил его Платонов, присаживаясь напротив. – Идет проверка каналов утечки строго учетных медикаментов особой группы «А» и хирургического инструментария госпитального типа. Нас интересуют только те специалисты высшей квалификации, кто проходил службу в эвакогоспиталях первого эшелона, имел контузии головного мозга и по состоянию здоровья или специальным заданиям отсутствовал в столице в период с осени сорок седьмого по текущий год.

Гинзбург внимательно посмотрел на Алексея поверх стекол, помолчал пару секунд, оценивая непреклонное выражение лица старлея, и принялся за работу.

Шкафы скрипели, карточки шелестели под пальцами старого кадровика, словно сухие листья. Постепенно из сотен фамилий круг начал сужаться, отсекая невиновных.

Один заслуженный хирург в сорок восьмом находился в Москве и ежедневно оперировал в Боткинской – отпал. Второй, академический консультант по грудной хирургии, перенес тяжелейший инсульт и с трудом владел правой рукой – отпал, таким пальцам шелковый шнур не подчинится. Третий уехал преподавать в Киевский мединститут и вернулся лишь в прошлом месяце, не имея отношения к Большому театру.

К исходу третьего часа на столе остались лежать всего три личных дела.

– Вот эта тройка укладывается в ваши рамки почти безупречно, – Гинзбург пододвинул папки сыщикам, понизив голос до заговорщицкого шепота. – Первый – доцент кафедры топографической анатомии Сеченовского института Борис Эммануилович Штерн. На фронте был начальником хирургического отделения полевого подвижного госпиталя. В сорок третьем под Курском попал под бомбежку, получил тяжелейшую закрытую черепно-мозговую травму с поражением слухового нерва. В сорок седьмом году был направлен в советскую оккупационную зону в Германии, возглавлял хирургическую клинику в Потсдаме. Вернулся в Москву в мае этого года. Живет один в трехкомнатной квартире на Пятницкой, холост. Консультирует балетную труппу филиала Большого театра по вопросам травм связочного аппарата.

– Штерн… – пробормотал Грач, разглядывая фото сухощавого мужчины с умными, глубоко посаженными глазами и щегольскими усиками. – Подходит, чертяка. И Потсдам, и контузия, и балет под боком. А второй кто?

– Второй – полковник медицинской службы в отставке Лев Николаевич Оболенский, ведущий консультант госпиталя Бурденко, – продолжил кадровик. – С сорок седьмого по пятидесятый год находился в закрытом военном санатории в Крыму, долечивал последствия ранения в позвоночник и тяжелый посттравматический невроз. Имеет неограниченный доступ к спецхрану морфина и кураре. Живет в собственном бревенчатом особняке в Серебряном Бору, ведет затворнический образ жизни, из дома выезжает редко, только на персональные консилиумы.

Вера Николаевна тем временем уже открыла третью папку, затянутую широкой шелковой лентой, и замерла, вчитываясь в титульный лист. Дыхание девушки на мгновение перехватило.

– А третий, товарищ Гинзбург? – спросила она, и в ее голосе прозвучало странное напряжение.

– Третий – профессор Арнольд Моисеевич Заславский, – старый полковник осторожно снял очки и протер их фланелевым лоскутом. – Фигура исключительного масштаба. Главный хирург-консультант Санитарного управления Кремля, член-корреспондент Академии медицинских наук, личный врач многих видных деятелей партии и искусства. Всю войну провел на передовой, был главным хирургом 3-й ударной армии, брал Берлин. В октябре сорок седьмого года специальным решением правительства был откомандирован на закрытый объект Министерства обороны на Урале – курировал медико-биологическое обеспечение атомного проекта. Вернулся в столицу ровно четыре месяца назад, в июле пятьдесят первого. Проживает на Знаменке, в старинном двухэтажном особняке, переданном ему в личное пользование по постановлению Совета Министров. Жена и дочь погибли в Минске в сорок первом в гетто. Одинок. Страдает периодическими приступами тяжелейшей бессонницы и мигренями, возникшими после контузии при штурме Зееловских высот.

Платонов придвинул к себе дело Заславского. С фотографии на него смотрело породистое, худощавое лицо пожилого человека с высоким чистым лбом, коротко подстриженными седыми волосами и невероятно тяжелым, глубоким, пронизывающим взглядом темных глаз. На снимке профессор был запечатлен в безупречно сидящем темно-сером драповом пальто с широким воротником из черного бобра.

В графе «Общественная деятельность» мелким каллиграфическим почерком значилось: «Председатель художественно-попечительского совета хореографического училища при Государственном академическом Большом театре Союза ССР. Осуществляет научный надзор за физическим состоянием ведущих солисток балета».

– Бобровый воротник, – негромко, чеканя каждое слово, произнес Алексей, поднимая глаза на Шестакову. – И училище, и Большой, и отдельный особняк на Знаменке, где толстые стены и никаких любопытных соседей по коммуналке.

– И перерыв на четыре года, – добавила Вера, бледнея. – Урал, закрытый номерной город. Там балерин не было. Там были только колючая проволока, охрана госбезопасности и урановые котлы. Зверь сидел в клетке государственной тайны, пока его не вернули обратно в Москву.

Грач нервно забарабанил пальцами по столу, оглядываясь на двери:

– Слышь, Леха… Ты понимаешь, на кого мы сейчас замахнулись? Заславский кремлевских шишек на столе режет! Его сам Берия знает в лицо, он министрам аппендициты вырезает! Если мы с этой папкой к Дронову сунемся, он нас прямо в кабинете под караул посадит за клевету на советского академика!

– Мы не пойдем к Дронову, – отрезал Платонов, захлопывая папку и возвращая ее кадровику. – У нас остался всего один день. И сейчас мы поедем на Знаменку. Не арестовывать, не устраивать засаду. Мы посмотрим, как живет товарищ профессор, чем пахнет в его парадном и куда выходят окна его кабинета.

– Товарищи офицеры, – старый полковник Гинзбург поднялся, забирая скоросшиватели трясущимися руками, и посмотрел на сыщиков с неприкрытым страхом во влажных глазах. – Я вам этих дел не показывал. Вы их не видели. Если этот разговор выйдет за пределы этой комнаты до официальных обвинений, меня расстреляют в подвале за разглашение государственной тайны первой категории.

– Будьте спокойны, полковник, – тихо произнесла Вера, застегивая пальто. – Прокуратура умеет хранить тайны. Но еще лучше мы умеем защищать живых от мертвецов.

Сыщики спустились по темной гранитной лестнице министерства на морозную улицу. Метель над Москвой улеглась, уступив место звенящей, кристальной стуже. Время, отпущенное городским комитетом партии, таяло с каждой минутой, а впереди перед группой Платонова вырастала глухая, неприступная стена номенклатурного могущества, за которой укрывался самый страшный и расчетливый хищник послевоенной столицы.

В коридорах третьего этажа на Петровке стояла непривычная, какая-то кладбищенская тишина. Обычно здесь всегда что-то громыхало: стучали пишущие машинки в канцелярии, дежурные орали в телефонные трубки, конвоиры переругивались на лестничных клетках, выводя задержанных на допрос. Сейчас же опера и следователи жались по стеночкам, курили в кулак у закрытых дверей и говорили исключительно шепотом, испуганно косясь на парадную лестницу.

Возле четвертого кабинета застыли двое рослых бойцов отдельного батальона комендатуры в темно-синих шинелях с малиновыми петлицами и ярко-васильковыми околышами фуражек. Безупречно начищенные яловые сапоги, скрипучие новенькие портупеи и новенькие карабины с примкнутыми гранеными штыками за плечами – гости с Лубянки объявились без предупреждения.

Костя Громов, поднимавшийся следом за Платоновым и Верой, при виде васильковых фуражек мгновенно помрачнел, сплюнул через губу и тихо процедил сквозь зубы:

– Ну все, приплыли к пристани, тушите свет, сливайте воду. Чекисты пожаловали. Если эти орлы на порог встали – значит, наше дело сейчас аккуратно завернут в газетку «Правда», перевяжут бечевкой и унесут в свои подвалы. А нас за компанию потаскают по спецкабинетам с вопросиками, почему это советские милиционеры вместо классовой бдительности буржуазную заразу разводят.

– Помолчите, Громов, – одернула его Вера Николаевна, хотя сама заметно побледнела и крепче прижала к груди кожаную папку с материалами из архива Минздрава. – Наше следствие идет в рамках закона под надзором городской прокуратуры. Никакое другое ведомство не имеет права изымать производство без личного распоряжения Генерального прокурора Союза.

– Вы это им в лицо скажите, Верочка, они посмеются, – криво усмехнулся Грач. – У них на каждый закон своя инструкция за тремя нулями припасена.

Один из часовых молча, без единого слова перегородил проход прикладом карабина. Но Шестакова лишь холодно вскинула подбородок, распахнула свое прокурорское удостоверение прямо перед носом конвоира и с ледяным спокойствием отчеканила:

– Младший юрист Шестакова, процессуальный руководитель следственной группы. Руки опустите, сержант, иначе через пять минут пойдете под арест за препятствование законным действиям следствия.

Боец растерянно моргнул, покосился на напарника и нехотя убрал оружие. Платонов первым толкнул дубовую дверь.

В кабинете было накурено до рези в глазах, но пахло не привычной дешевой махоркой или едким «Беломором», а тонким, сладковатым и дорогим табаком «Герцеговина Флор». За столом следователя, вальяжно откинувшись на спинку стула и закинув ногу на ногу, сидел незнакомец.

Это был мужчина лет сорока пяти в безукоризненно сшитом закрытом френче цвета маренго со знаками различия подполковника государственной безопасности. Худощавое, гладко выбритое до синевы лицо, аккуратный косой пробор на темно-русых волосах и тонкие, словно бескровные губы придавали чекисту сходство с заграничным дипломатом или университетским экзаменатором. Рядом с ним, на краешке стула, тоскливо и потно ерзал полковник Дронов, сжимая в пудовых кулаках скомканный носовой платок, а у стены навытяжку застыл молодой капитан госбезопасности с объемистым кожаным портфелем под мышкой.

При появлении вошедших подполковник даже не шелохнулся, лишь медленно выпустил под потолок ровное сизое колечко дыма и смерил троицу ленивым, пронизывающим взглядом светлых водянистых глаз.

– А вот и наши знаменитые следопыты, – голос чекиста оказался мягким, бархатным, с легкой вкрадчивой хрипотцой, от которой по спине невольно пробегал неприятный холодок. – Наслышан, товарищи. Много наслышан. Подполковник Бородин, Второе главное управление Министерства государственной безопасности СССР. Прошу садиться. Хотя нет, стойте, разговор у нас получится не слишком долгим.

Дронов тяжело кашлянул в кулак, торопливо вставив свое слово:

– Вот, товарищ подполковник, знакомьтесь. Старший лейтенант Платонов, оперуполномоченный убойного отдела. Шестакова – из районной прокуратуры, надзирает. А капитан Громов при них на подхвате. Я же вам докладывал: ребята фронтовые, рьяные, но из-за недостатка политической грамотности занесло их не в ту степь.

Бородин слегка повел тонкой ладонью, и полковник милиции мгновенно замолчал, словно ему перекрыли кислород.

Чекист затушил папиросу в массивной чугунной пепельнице, неторопливо поправил серебряные запонки на манжетах и открыл лежавшую перед ним картонную папку с красной диагональной полосой:

– Мы внимательно ознакомились с вашими, с позволения сказать, теоретическими изысканиями, старший лейтенант. И с протоколом утреннего совещания у товарища Дронова, и с записками вашей следственной части. Скажу прямо, Платонов: вы меня удивили. Человек с боевыми орденами, бывший войсковой разведчик – и вдруг занимаетесь неприкрытым идеологическим вредительством в стенах Московского уголовного розыска.

– Не припомню, чтобы раскрытие умышленных убийств советских гражданок считалось вредительством, товарищ подполковник, – совершенно спокойно отозвался Алексей, не тронувшись с места и глядя чекисту прямо в зрачки.

Бровь Бородина чуть приподнялась. В кабинете повисла звенящая, опасная тишина, в которой даже дыхание Дронова казалось чересчур громким.

– Раскрытие преступлений – святая обязанность милиции, – наставительно произнес подполковник госбезопасности, постукивая длинным ногтем по зеленому сукну. – Но то, чем занимаетесь вы – это не розыск. Это попытка протащить в советскую криминалистику буржуазную лженауку самого низкого пошиба. Какие-то «психологические портреты», «анатомия зверя», рассуждения о сексуальных комплексах и маниакальных ритуалах… Вы что себе позволяете, старший лейтенант? Вы всерьез полагаете, что в столице социалистического государства, накануне великого всенародного праздника, советский гражданин может душить артисток ради срезания волос? Вы где живете – в Чикаго времен сухого закона или в Москве тысяча девятьсот пятьдесят первого года?

– Я живу в реальном городе, товарищ подполковник, – с железной настойчивостью парировал Платонов. – И работаю с реальными трупами. На телах трех погибших девушек нет ни одной листовки, нет следов диверсионной работы и шпионской конспирации. Зато есть одинаковый способ удушения тонким шелковым шнуром, одинаковое время нападения и хирургический срез пряди волос с черепа. Это почерк одного конкретного душегуба, действующего по четко сформированной внутренней мании.

– Чушь собачья! – Бородин впервые повысил голос, и в его интонациях прорезался металл опытного следователя по особо важным делам. – Не бывает никакой «внутренней мании» вне классовой борьбы! Убийства балерин ведущих столичных театров – это спланированная акция вражеской агентуры! Американская и британская разведки через своих недобитых прихвостней пытаются спровоцировать панические настроения среди московской интеллигенции, сорвать правительственные торжества и дискредитировать органы советской власти перед лицом иностранных гостей! Это государственный террор в миниатюре, а вы малюете нам портрет какого-то полоумного доктора-одиночки!

Чекист резко повернулся к Шестаковой, ткнув пальцем в ее сторону:

– А вы, младший юрист Шестакова? Вместо того чтобы направить следствие по линии партийной бдительности, вы потакаете этим фрейдистским бредням! Вы сегодня самовольно влезли в закрытые картотеки Министерства здравоохранения, подняли личные дела ведущих хирургов страны, заслуженных профессоров, светил науки, оперирующих членов правительства! Вы понимаете, под какую статью себя подводите? Это прямая попытка дезорганизовать работу кремлевской медицины накануне важнейших государственных пленумов! По чьей указке вы начали копать под профессуру? Кто вам дал эти фамилии⁈

Вера выдержала этот бешеный напор поразительно стойко. Ее подбородок оставался гордо приподнятым, а темные глаза смотрели на подполковника госбезопасности с ледяным презрением:

– Следствие руководствуется статьями сотой и сто первой Уголовно-процессуального кодекса РСФСР, гражданин подполковник. Фамилии были отобраны исключительно на основании объективных материальных улик: типа найденного на месте преступления инструмента завода «Красногвардеец» и специфических медикаментозных следов на телах жертв. Никакой политики здесь нет. И если МГБ видит вражеский заговор в банальном маньяке, у которого руки по локоть в девичьей крови – значит, ваше ведомство рискует получить еще десяток трупов прямо на улицах столицы.

Дронов от таких слов буквально сполз со стула, шумно хватая ртом воздух и косясь на дверь, словно ожидая, что конвой сейчас же наденет на следовательницу наручники.

Однако Бородин не закричал. Напротив, его лицо мгновенно остыло, губы снова сложились в тонкую, ядовитую усмешку человека, привыкшего переламывать чужие судьбы одним росчерком пера.

– Смело, гражданочка прокурор. Очень смело. Только совершенно бессмысленно, – чекист поднялся из-за стола, застегнул верхний крючок френча и кивнул своему адъютанту.

Молодой капитан шагнул вперед, выложил из портфеля пухлый пакет из плотной крафтовой бумаги, опечатанный тремя сургучными печатями, и положил его на стол перед Платоновым:

– Значит так, товарищи милиционеры. Кончились ваши игры в сыщиков. Дело о нападениях в Нескучном саду, у Новодевичьего монастыря и в Сокольниках постановлением Особого совещания изымается из производства МУРа и передается во Второе главное управление МГБ. Все материалы, акты вскрытия, фототаблицы и вещественные доказательства – включая хирургические ножницы – подлежат немедленной сдаче капитану Воронову под опись.

Чекист вынул из кармана три чистых бланка строгой отчетности с гербом СССР:

– Вы трое прямо сейчас подписываете обязательство о неразглашении государственной тайны первой категории. С этой минуты вам категорически запрещается вести любые проверочные действия по данному производству, приближаться к Большому театру и хореографическому училищу, а также контактировать с медицинским персоналом клиник города. Если хоть одно слово из того бреда, что вы успели сочинить, просочится на улицу – поедете валить лес в Воркуту по пятьдесят восьмой статье, пункт десять, за распространение антисоветской клеветы и панических слухов. Вопросы есть?

Грач за спиной Алексея глухо заскрежетал зубами, его здоровый кулак сжался так, что захрустели суставы. Еще секунда – и фронтовой разведчик сорвался бы на площадную брань, наплевав на звания и последствия.

Платонов шагнул вперед, заслонив напарника широким плечом, и холодно уставился на подполковника:

– А если настоящий убийца ударит снова, товарищ Бородин? Пока вы будете шить шпионский заговор профессорам и артистам кордебалета, кто ответит за следующую смерть?

Бородин медленно натянул лайковые перчатки, разглаживая пальцы:

– Не беспокойтесь, Платонов. Органы государственной безопасности не ошибаются. Настоящие виновники будут выявлены, обезврежены и понесут заслуженную кару по всей строгости революционного правосудия. А вам я настоятельно советую заняться своим прямым делом: ловить карманников на базарах да разгонять пьяные драки в Марьиной Роще. Для серьезной государственной работы вы пока не доросли. Давайте бумаги, капитан. Опечатывайте сейф.

Адъютант уже потянулся к железному ящику в углу, где лежали подлинники протоколов, а Дронов облегченно вздохнул, вытирая лысину платком. Казалось, следствие окончательно похоронено под тяжелым сургучом всесильного ведомства.

И в эту самую секунду тяжелая дубовая дверь кабинета распахнулась без стука, ударившись о стену с такой силой, что зазвенели стеклянные плафоны под потолком. На пороге стоял майор Крид.