Текст книги "МУР 1951 (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 36 страниц)

– Анатомию зверя… – прошептала Шестакова, пробуя незнакомое, пугающее словосочетание на слух. – Звучит как вызов всей нашей юриспруденции, Платонов. Но, бог видит, у нас нет другого выхода. Пойдемте наверх. В дежурке остыл чайник, а у нас впереди самая длинная ночь в жизни.

Глава 9

В четвертом следственном кабинете на Петровке время давно потеряло свой привычный ход. Керосиновый фитиль в настольной лампе потрескивал, роняя на зеленое сукно тусклый янтарный круг, в котором вились тонкие сизые струйки табачного дыма. За окнами глухо выл ночной московский буран, швыряя в темные стекла горсти колючей крупы, а чугунная батарея в углу надсадно шипела, едва согревая стылое казенное помещение.

Костя Громов сидел на табурете возле электрической плитки, бережно баюкая в ладонях закопченный жестяной кофейник. Капитан плеснул крутого кипятка в граненые стаканы, бросил туда по щепотке ядреного грузинского чая «номер один» и с грохотом придвинул угощение к краю стола.

– Пейте, сыщики, пока не остыло, – прохрипел разведчик, морщась от боли в ушибленной челюсти. – Настоящий купеческий настой, смола чистая. В башке хоть малехо прояснится. А то у меня от этой подвальной пыли и сорок седьмого года мозги раком встали. Леха, ты давай, не томи. Обещал нам анатомию зверя нарисовать – вот и выкладывай, чего надумал. Только по-человечески говори, без латыни и профессорских выкрутасов, а то я себя рядом с тобой чувствую курсантом на экзамене по политэкономии.

Вера Николаевна сняла форменный жакет, оставшись в строгой белой бланжевой блузке с глухим воротничком. Девушка аккуратно заправила выбившуюся прядь за ухо, обмакнула стальное перо в чернильницу и пододвинула к себе чистый лист ватмана, прижав углы медными пресс-папье:

– Я готова записывать, Алексей Григорьевич. Только помните: через сорок восемь часов полковник Дронов потребует фамилии и адреса. Если в этом документе будут одни умозрительные догадки, нас поднимут на смех. Нам нужны приметы, которые можно проверить по картотекам.

Платонов медленно поднялся, прошелся по скрипучему паркету до черной грифельной доски, оставшейся в кабинете со времен вечерних курсов милицейского комсостава, и взял в пальцы кусок белого школьного мела. В памяти старлея отчетливо всплывали методики поведенческого анализа, которые в его прежнем времени считались азбукой криминалистики, но здесь, в суровой Москве пятьдесят первого года, звучали как чистое колдовство.

– Никаких умозрительных догадок, Вера. Только чистая логика преступления, – негромко начал Алексей, выводя в центре доски четкую надпись: «ОБЪЕКТ». – Любое серийное убийство – это не стихийное бедствие. Это система. Преступник оставляет на месте не только отпечатки сапог или окурки, он оставляет следы своей личности. Начнем с главного: где живет наш закройщик?

Грач хмыкнул, прихлебывая обжигающий чай:

– Известно где – в Москве. В бараке каком-нибудь у Курского вокзала или в Марьиной Роще среди шпаны затихарился.

– Исключено, Костя, – покачал головой Платонов, постукивая мелом по доске. – Девяносто процентов москвичей сейчас ютятся в перенаселенных коммуналках. По шесть семей на одну кухню, общие коридоры, очередь в уборную, вечные склоки, соседские уши за фанерными перегородками. В коммуналке невозможно утаить даже лишний кусок мыла или новую пару носков. А наш фигурант приносит домой трофеи – срезанные девичьи косы. Он их не выбрасывает в помойку, он их хранит, перебирает, любуется ими в тишине. От него не должно пахнуть ни женскими духами, ни кровью, ни медикаментами, иначе бдительные соседи назавтра настучат коменданту дома.

Вера оторвала перо от бумаги, ее темные глаза блеснули пониманием:

– Значит, отдельное жилье?

– Именно. И не просто отдельное, а изолированное, – уверенно вывел Алексей первое слово: «ЖИЛЬЕ». – Это либо старая профессорская квартира в тихом центре – на Арбате, Пречистенке или Знаменке, полученная еще до революции или по спецраспределению наркомата, где толстые кирпичные стены глушат любые звуки. Либо изолированный загородный дом, дача по Рижскому или Белорусскому направлению, куда он может уехать в любой момент. У него есть личное пространство, в которое никто не имеет права совать нос.

– Ладно, складно звонишь, – признал Громов, задумчиво почесывая затылок. – А по одежке он кто? Шпана в ватнике или франт в фильдеперсовых носках?

– Возраст – от сорока пяти до пятидесяти пяти лет, – Платонов провел на доске вторую стрелку, выводя графу «ВОЗРАСТ И СТАТУС». – Это зрелый, состоявшийся мужчина. Не пацан, у которого кровь в голову ударила. Молодой парень на улице привлекает внимание патрулей, особенно в поздний час. Наш закройщик одет добротно, строго, солидно. Качественное драповое пальто темного сукна, дорогая фетровая шляпа или каракулевая шапка, начищенные ботинки, шелковый кашне. В таком виде он может часами стоять в сквере у Большого театра или возле хореографического училища, и ни один постовой милиционер даже не подумает проверить у него документы. Для окружающих он – почтенный советский служащий, инженер или научный работник, вышедший подышать воздухом перед сном.

Вера Николаевна быстро строчила в протоколе, и кончик ее языка от усердия слегка коснулся верхней губы:

– Хорошо. А профессия? Вы говорили про медицинский навык?

– Профессия – ключевой узел всей головоломки, – Алексей повернулся к напарникам, обводя слово кругом. – Вспомните обеих девочек и Валевскую из сорок седьмого года. Тонкий шелковый шнур. Никаких переломов подъязычной кости, никаких синяков от судорожной борьбы. Он пережимает каротидный синус и блуждающий нерв за три секунды. Так может действовать только человек, досконально знающий анатомию человеческого тела. А срез волос? Попробуйте в темноте, на морозе, трясущимися руками срезать прядь под самый корень так, чтобы не поцарапать кожу черепа. Парикмахер? Возможно. Но парикмахер не знает анатомии рефлексогенных зон шеи. Это врач. Причем не терапевт из поликлиники, ставящий банки при простуде. Это практикующий хирург высшей квалификации, анатом или судебно-медицинский эксперт. Человек, для которого скальпель – естественное продолжение пальцев.

– Врач… – эхом повторила Вера, и перо в ее руке на секунду замерло. – Доктор, дававший клятву спасать жизни? Платонов, это же звучит чудовищно!

– Насилие всегда выглядит чудовищно, Вера Николаевна, – жестко парировал старлей. – Хирурги ежедневно видят боль, кровь, разрезанную плоть. У обычного человека вид открытой раны вызывает шок, у хирурга – профессиональное спокойствие. Он привык властвовать над чужой жизнью и смертью на операционном столе. И если в этой голове щелкает какая-то шестеренка, скальпель превращается в орудие мании.

Грач нервно заерзал на табурете, отставив пустой стакан:

– Погоди, Леха. А балет-то ему на кой ляд сдался? Чего он к танцоркам привязался? В Москве вон полным-полно баб бродит – ткачихи, продавщицы, студентки МГУ. Чего он именно за пуантами охотится?

Алексей прислонился спиной к доске, скрестив руки на груди. В кабинете повисла густая, напряженная тишина, нарушаемая лишь завыванием метели за карнизом.

– Балет – это абсолютная, доведенная до нечеловеческого совершенства геометрия тела, – медленно, подбирая слова понятные советским людям, произнес опер. – Живая женщина несовершенна. Она может устать, вспотеть, сказать глупость, постареть, отказать мужчине в ласке. Балерина на сцене кажется идеальной фарфоровой куклой, парящей над землей. Наш зверь глубоко ущербен. Скорее всего, он физически или психологически не способен к нормальной половой близости. Возможно, тяжелая травма в юности, физическое увечье или фронтовое ранение в область паха. Обычная женская страсть вызывает у него панический ужас и отвращение.

Следовательница слегка побледнела, опустив глаза на строчки протокола, но слушала с неослабным вниманием.

– В живой балерине он видит угрозу своему самолюбию, – продолжал Платонов, понизив голос. – А задушив ее, он превращает живого человека в безупречную, вечно покорную статую. Она больше не заговорит, не отвергнет его, не сделает неловкого движения. Он укладывает тела на скамейки, складывает им руки на груди, поправляет полы пальто – он режиссирует их посмертный спектакль! А срезанная прядь волос – это его вечный трофей, частица ее совершенства, которую он забирает в свою берлогу.

– Ну и паскуда… – сплюнул под ноги Грач, сжав здоровый кулак до белизны костяшек. – Чистый фашист. Душегуб с высшим образованием. А пауза эта, четырехлетняя? Ее ты как объяснишь?

– Вот тут самое интересное, – Алексей начертил на доске две даты: «1947» и «1951». – В сорок седьмом он убил Валевскую. После чего исчез на четыре года. Почему? Лагерный срок отпадает: хирурга с громким именем за уголовщину не посадили бы тихо, слух пошел бы по всей Москве. Длительная болезнь? Вряд ли, после паралича руки хирургами не остаются. Остается фронт или закрытые военные госпитали за пределами столицы. Либо правительственная командировка. Например, группа советских оккупационных войск в Германии, Австрии или закрытый санаторий для высшего комсостава на Кавказе. Он вернулся в Москву этим летом или в начале осени. Вернулся к театральной жизни, пошел на премьеру в Большой – и старый триггер сработал снова.

Вера Николаевна решительно отодвинула исписанный лист, аккуратно промокнула чернила пресс-папье и подняла на Платонова ясный, просветленный взгляд:

– Давайте сведем все воедино, Алексей Григорьевич.

– Давайте, – кивнул старлей, загибая пальцы. – Мужчина. Возраст – около пятидесяти лет. Практикующий хирург высшей категории, анатом или профессор медицинского института. Имеет отдельную жилплощадь в центре Москвы или дачу в пригороде. Материально обеспечен, пользуется уважением коллег и доверием руководства. Завсегдатай театральных премьер, возможно, имеет личные связи в дирекции Большого театра или хореографического училища, позволяющие ему знать график вечерних репетиций. В период с конца сорок седьмого по лето пятьдесят первого года отсутствовал в Москве по служебным обстоятельствам.

Грач потрясенно покачал головой, глядя на исчерканную мелом доску:

– Мать честная… Да под эту мерку в столице не три миллиона человек подойдет, а от силы пара сотен профессоров и главврачей! Это ж совершенно другой коленкор, Леха! С этим уже можно в архив Мосздрава и в Первый медицинский соваться!

– Не в Первый медицинский, Костя, – мягко оборвал его Платонов, стряхивая с пальцев белую меловую пыль. – Начнем мы с Большого театра. Убийца выбирает жертв не на улице. Он видит их на сцене, в репетиционных классах. Он должен был мелькать за кулисами, крутиться возле дирекции, присылать цветы или предлагать медицинские консультации балеринам, потянувшим связки.

Алексей замолчал, и внутри у него неприятно кольнуло. Перед глазами невольно возникла хрупкая фигурка Майи, ее летящий шаг, тонкие озябшие пальцы и доверчивый взгляд у колонн театра. Зверь бродил где-то совсем рядом с ней, дышал тем же воздухом за кулисами, присматривался к легким движениям артисток.

– Завтра утром, – твердо произнес старлей, застегивая китель, – мы идем в Большой театр. Проверим пропускной режим, списки постоянных визитеров и всех врачей, которые имеют доступ к служебным помещениям труппы.

– Я выпишу прокурорское предписание на проверку личных дел административного персонала, – Вера поднялась, собирая бумаги в папку. Ее движения были точными и собранными, но в голосе прозвучало нечто большее, чем служебная обязанность: – Отдохните пару часов, Алексей. На вас лица нет. Утром встретимся у служебного входа театра.

Метель за окнами Петровки постепенно стихала, уступая место морозному сизому рассвету. До истечения срока, отпущенного полковником Дроновым, оставалось чуть больше сорока часов, и невидимая петля вокруг шеи неизвестного закройщика начала медленно, неумолимо сжиматься.

Служебный вход Государственного академического Большого театра со стороны Копьевского переулка ничем не напоминал парадный фасад с квадригой Аполлона. Здесь не было ни монументальных колонн, ни торжественных гранитных лестниц – лишь массивная, обитая темной вытертой кожей дубовая дверь под чугунным козырьком, к которой вели обледенелые ступени.

Утро выдалось ясным, звонким и колючим; солнце висело над заснеженными крышами Театрального проезда холодным оловянным диском, но мороз ничуть не ослабел, заставляя пар изо рта вырываться густыми плотными клубами.

Внутри театра пахло совершенно по-особому: смесью канифоли, которой балетные натирали подошвы туфель, сценического лака, пыли от тяжелых бархатных кулис, дешевого столовского цикория и дорогой пудры «Красная Москва». За широкой стеклянной перегородкой вахты восседал отставной старшина в длинном суконном жилете поверх полосатой сорочки, близоруко щурившийся на вошедших сквозь толстые круглые очки.

Вера Николаевна, застегнутая на все пуговицы форменного пальто, без лишних предисловий опустила на конторку прокурорское предписание с гербовой печатью:

– Следственная группа городской прокуратуры и МУРа. Нам необходим заместитель директора по административно-хозяйственной части и комендант театра. Немедленно.

Вахтер торопливо вчитался в бумагу, мазнул взглядом по тяжелому подбородку Платонова, покосился на бандитскую физиономию Грача с пластырем на перебитом носу и суетливо схватился за ручку настенного телефонного аппарата.

Спустя пять минут сыщиков уже вели по бесконечным лабиринтам закулисья. Узкие, выкрашенные казенной охрой коридоры ветвились, взбегали крутыми лестницами вверх и ныряли под кирпичные своды подвалов. За фанерными перегородками слышалась дробная скороговорка печатных машинок административной части, где-то вдалеке под аккомпанемент расстроенного пианино монотонно стучали каблуки, а навстречу то и дело попадались монтёры сцены в синих засаленных спецовках, тащившие тяжелые сосновые рамы декораций.

Кабинет заместителя директора театра товарища Липкина утопал в полумраке, запахе папирос «Казбек» и крепкого кофе. Сам хозяин кабинета – круглый, суетливый мужчина в безупречном шевиотовом костюме-тройке и с золотым пенсне на шнурке – метался между столом и массивным несгораемым шкафом, нервно перебирая какие-то накладные.

– Товарищи дорогие, я вас умоляю, только без публичных скандалов! – Липкин всплеснул пухлыми ладонями, едва Вера изложила суть визита. – Нам через две недели сдавать «Спящую красавицу» правительственной комиссии! В ложе будут товарищи из Политбюро, возможно, сам… сами понимаете кто. А в труппе и без того паника! Девочки боятся выходить на улицу после семи вечера, репетиции срываются, ведущие солистки требуют персональных милицейских машин от подъезда до дома. Смерть Ниночки Розановой всех подкосила, а тут еще эта трагедия с училищем у Новодевичьего…

– Вот чтобы третья девочка не легла на снег, гражданин Липкин, мы и пришли, – тяжело уронил Алексей, присаживаясь на край кожаного дивана. – Нам нужны журналы учета разовых пропусков за кулисы за последние три месяца. Списки всех посторонних лиц, имеющих доступ к репетиционным залам, гримерным комнатам и служебному буфету.

Администратор тоскливо крякнул, полез в сейф и с натугой водрузил на полированное сукно стола две пухлые амбарные книги в клеенчатых обложках:

– Вот они, журналы бюро пропусков. Но предупреждаю сразу: вы ищете иголку в стогу сена. Большой театр – это не секретный номерной завод, товарищ старший лейтенант. Здесь ежедневно проходят сотни людей: настройщики инструментов, портные из мастерских, осветители, родственники народных артистов, чиновники из Комитета по делам искусств, ответственные работники министерств…

Платонов и Шестакова углубились в книги.

Минут через сорок напряженного листания стало ясно: система контроля за кулисами напоминала решето. Фамилии посетителей вносились небрежным, расползающимся почерком дежурных вахтеров, многие графы зияли пустотами: «Пропущен по личному распоряжению главрежа», «Сопровождающий товарища из Наркомвнешторга», «Врачебная консультация по вызову народной артистки». Никаких паспортных данных, никаких должностей – сплошные невнятные закорючки и фамилии без инициалов.

– Ну и бардак у вас тут развели, гражданин Липкин, – не выдержал Грач, сердито ткнув пальцем в исчерканную страницу. – Настоящий проходной двор. Сюда любой уркаган в приличном пиджаке может зайти в сумерках, присесть на стульчик и сидеть хоть до полуночи, высматривая себе жертву. Кто вот этот, к примеру? «Доктор, по согласованию». Какой доктор? К кому ходил? Почему без штампа медпункта?

– Так балетные же связки тянут через день! – засуетился Липкин, вытирая лысину шелковым платком. – У наших девочек колени и голеностопы – рабочий инструмент. Штатный театральный фельдшер только йодную сетку наложить может да касторки накапать. Если у примы вылетает мениск перед ответственным актом, руководство на колени встает перед светилами медицины! К нам профессора из Боткинской и Кремлевской больниц приезжают по первому звонку, их на вахте в лицо знают, кто ж у них паспорт спрашивать станет?

Алексей медленно поднял глаза от журнала.

– Профессора, говорите? Светилы? А список этих консультантов у вас имеется? Кто конкретно осматривал девочек из кордебалета за последний месяц?

– Мы ж просим, и нам высылают того, кто свободен… Так что никаких списков, господин хороший… Кто попался под руку начальству, того и отправили. Да и вообще…

– Кордебалет профессора не смотрят, – раздался от дверей тихий, знакомый голос, заставивший Платонова мгновенно обернуться.

В проеме стояла Майя.

На ней было надето темное репетиционное трико, поверх которого балерина накинула крупной вязки шерстяную кофту, а на ногах красовались серые войлочные чуни, надетые прямо поверх забинтованных пуантов. Тонкое лицо девушки осунулось от изнурительного труда, под огромными выразительными глазами залегли темные круги усталости, а мокрые от пота темные волосы были туго затянуты на затылке в строгий узел. В руках она держала эмалированную кружку с остывшим чаем.

Заметив Платонова в офицерской шинели и при портупее, Майя замерла на пороге, и ее бледные щеки тронул едва заметный, смущенный румянец:

– Алексей?.. Вы здесь по службе?

Вера Николаевна, сидевшая над журналом, медленно подняла голову. Ее цепкий, оценивающий взгляд следователя мгновенно скользнул от смущенного лица балерины к старлею, безошибочно зафиксировав перемену в поведении обоих. На губах Шестаковой не дрогнул ни один мускул, но брови чуть заметно приподнялись.

– По службе, Майя, – Алексей поднялся из-за стола, чувствуя себя удивительно неловко под перекрестным огнем женских взглядов. – Занимаемся происшествием с Ниной Розановой.

При звуке этого имени Майя вздрогнула, обхватив кружку обеими ладонями, словно пытаясь согреться:

– Ниночка… Мы ведь с ней стояли в одной линии в третьем акте. Она была такой светлой, тихой девочкой, ни с кем никогда не ссорилась. В тот вечер она задержалась после репетиции, чтобы повторить вращения, а потом пошла через парк пешком, трамвая не дождалась. В театре все только об этом и говорят. Балетмейстер кричит, нервничает, девочки плачут по углам. Все боятся, Алексей. Кажется, будто в темноте за кулисами кто-то стоит и выбирает…

Платонов шагнул ближе, глядя на нее сверху вниз, и вдруг морозная, страшная догадка ожгла сознание, словно плетью.

Перед ним стояла идеальная, совершенная мишень.

Та же хрупкая, точеная фигура, та же лебединая шея с выступающими ключицами, те же светлые, шелковистые пряди у висков, выбившиеся из узла, та же привычка возвращаться за полночь пешком по пустынным улицам центра. Нина из Нескучного сада была лишь пробой пера. Студентка у Новодевичьего – парным отражением. Зверь подбирался все ближе к самому сердцу театра, выбивая окружение, чтобы однажды положить руку на шею настоящей солистки.

– Майя, – негромко, но с той особой, вибрирующей интонацией, которая заставила девушку поднять на него встревоженные глаза, произнес Платонов. – Вы говорили, что профессора не смотрят кордебалет. А кто тогда их смотрит? К Нине кто-нибудь подходил в последние дни перед гибелью? На репетициях, в буфете?

Балерина нахмурилась, вспоминая:

– Не знаю… К нам часто заходят поклонники с букетами, но на служебную половину посторонних не пускают. Правда, недели две назад, когда Нина подвернула стопу на выходе из фуэте, ее отводили в малую ординаторскую. Завпост приводил какого-то пожилого доктора, очень солидного, в дорогом пальто с бобровым воротником. Он осмотрел ей ногу, наложил тугую повязку, очень вежливо разговаривал, расспрашивал, где она живет и как добирается до дома. Нина потом хвасталась, что доктор обещал достать ей редкую мазь на змеином яде из кремлевского распределителя.

– Фамилию этого доктора вы слышали? – быстро вмешалась Вера, подавшись вперед всем корпусом.

– Нет, не помню… – растерянно покачала головой Майя, взглянув на строгую следовательницу. – Липкин его встречал у входа, они долго раскланивались в коридоре.

Сыщики разом повернулись к заместителю директора.

Липкин побледнел, вжал голову в плечи и судорожно затеребил пенсне:

– Товарищи, бог свидетель, ко мне в день по двадцать человек заходят! Доктор с бобровым воротником? Да у нас половина консультантов Мосздрава в таких воротниках ходят! Разве всех упомнишь? У меня записи нет, вы же сами видите – журналы вахтеры ведут кое-как!

– Значит, так ведут, что за это под суд пойти можно, гражданин Липкин, – с леденящей злобой припечатал Грач, поднимаясь со стула и натягивая кепку на брови. – Пойдем отсюда, Леха. Здесь мы концов не найдем. Одни вздохи, пуанты да дырявые конторские книги. Театральный тупик, как есть.

Алексей задержался на секунду возле Майи. Он осторожно коснулся пальцами ее шерстяного рукава, заглянув в испуганные девичьи глаза:

– Майя, послушайте меня внимательно. С сегодняшнего дня – никаких одиноких прогулок по ночам. Никаких темных переулков. После вечерних спектаклей оставайтесь в гримерной, пока я лично не приеду за вами на служебной машине. Обещайте мне.

Девушка медленно, послушно кивнула, глядя на него с беззащитным доверием:

– Обещаю, Алексей. Берегите себя.

Когда опера и Вера вышли на морозный воздух Копьевского переулка, Шестакова остановилась на обледенелой брусчатке, плотно затянула тесемки на своей картонной папке и посмотрела на Платонова долгим, испытующим взглядом:

– Очаровательная барышня, старший лейтенант. И, судя по всему, питает к вам совершенно неслужебные чувства.

– Вера Николаевна, сейчас не время для дамских намеков, – сухо оборвал ее Алексей, застегивая шинель под горло. – Вы сами все видели. Майя подходит под его профиль до мельчайших деталей. Она танцует ведущие партии, возвращается затемно, доверчива, беззащитна. Этот мясник уже крутится возле нее, дышит ей в затылок. Если мы не перехватим его в ближайшие сутки, следующей скамейкой на снегу станет скамейка возле Большого театра.

– В одном Липкин не соврал, – задумчиво произнесла Вера, не обращая внимания на резкий тон напарника. – Доктор с бобровым воротником, имеющий доступ к дефицитным медикаментам вроде змеиного яда из кремлевского спецхрана, не может быть простым районным врачом. Это номенклатурная медицина. Академия наук, Четвертое главное управление или военный госпиталь имени Бурденко.

– Вот туда и надо копать, – поддержал Грач, сплевывая на мерзлый снег. – Только в Бурденко нас с нашими муровскими ксивами даже за шлагбаум не пустят без санкции коменданта гарнизона.

– Пустят, – жестко отрезал Платонов, шагая к ожидавшему на углу «газику». – А если не пустят – выломаем дверь вместе с косяком. Время не ждет, орлы. Убийца уже выбрал сцену для своего следующего акта, и мы обязаны успеть до третьего звонка.