Текст книги "МУР 1951 (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 36 страниц)

Глава 2

Горячий терпкий чай немного разогнал туман в голове, однако оставаться в четырех стенах крошечной каморки сделалось невмоготу. Слишком уж давили низкие своды и незнакомые вещи прежнего хозяина, словно молчаливо требовавшие ответа, куда подевался настоящий старший лейтенант Платонов. Чтобы не сойти с ума от пляшущих мыслей, сыщик решил выбраться наружу и как следует проветрить гудящую голову прохладным вечерним воздухом.

Служебный китель с синими петлицами он оставил на спинке стула, решив не привлекать к себе лишнего внимания на тихих улицах. Вместо формы опер извлек из недр платяного шкафа добротное демисезонное пальто из темно-серого бостона, повязал вокруг шеи мягкий шерстяной шарф и надел неприметную темную кепку, надвинув козырек чуть набок, чтобы скрыть выглядывающий краешек бинта.

Москва стремительно погружалась в сырые осенние сумерки, окутываясь сизым туманом и терпким дымом печных труб. Шагая вдоль Малого Казенного переулка в сторону Покровского бульвара, Алексей с жадным любопытством вглядывался в вечерний быт советской столицы, который прежде видел разве что в музейных хрониках. На углу у чугунной тумбы румяная тетка в засаленном белом переднике бойко торговала из круглого фанерного короба горячими пирожками с ливером, над которыми поднимался аппетитный пар, пахнущий жареным луком и топленым нутряным салом. Чуть поодаль, возле застекленного павильона с вывеской «Пиво – Воды», нестройная мужская очередь шумно спорила о футбольном матче столичного «Динамо», передавая из рук в руки тяжелые полулитровые кружки с шапками плотной пены.

Мимо время от времени с глухим рокотом проносились редкие грузовики с фарами, прикрытыми светомаскировочными козырьками еще с военных времен, а по тротуарам шли уставшие люди с авоськами, в которых белели стеклянные бутылки с молоком, заткнутые картонными кружками, да лежали завернутые в серую оберточную бумагу селедки. В этом неспешном человеческом круговороте чувствовалось странное, незнакомое современному человеку спокойствие, смешанное с привычной фронтовой настороженностью.

Свернув с освещенного бульвара в сторону переулков у Хитровской площади, Платонов решил срезать дорогу через темный проходной двор. Высокая арка старого доходного дома встретила его глубокой, почти липкой тенью и резким запахом гнилой капусты из мусорных баков.

В глубине подворотни послышался сухой щелчок кремня, на мгновение осветивший три небритые физиономии, и навстречу оперу из темноты неторопливо выплыли трое. Одеты они были по последней блатной моде: мешковатые парусиновые брюки, заправленные в начищенные хромовые сапожки гармошкой, короткие драповые полуперденчики и надвинутые на самые брови кепки-малокозырки.

– Куда лапти правишь, гражданин хороший? – раздался сиплый, прокуренный голос того, что стоял по центру, поигрывая массивной свинцовой бляхой на распущенном ремне. – Время позднее, трамваи в парк ушли, а ты тут в одиночку бостонское пальтецо выгуливаешь. Непорядок для трудового элемента.

Двое других ловко взяли Алексея в клещи, отрезая путь к отступлению к освещенной мостовой. Тот, что стоял слева, низкорослый и вертлявый парень с золотой фиксой во рту, с тихим металлическим лязгом выбросил вперед длинное лезвие наборной финки с рукоятью из цветного плексигласа.

– Скидывай клифт, дядя, да ходики выкладывай, пока дырок лишних в боку не провертели, – осклабился меченый золотом, припадая на полусогнутые ноги. – У нас разговор короткий, ежели кто артачится – сразу к праотцам отправляем на вечный покой.

Внутри у попаданца мгновенно сработал профессиональный рефлекс, обостренный фронтовым прошлым его нового тела. Страха не было, накатила лишь холодная, злая собранность. Пистолета в кармане пальто не оказалось, поскольку табельный наган остался лежать в сейфе дежурной части на Петровке до официального выхода на службу. Надеясь нащупать хотя бы перочинный нож или коробку спичек, чтобы зажать в кулаке для веса удара, сыщик сунул руки в глубокие прорезные карманы пальто.

Пальцы внезапно наткнулись на что-то невероятно тяжелое, монолитное и холодящее кожу гладким металлом. В каждом кармане лежало по увесистому, идеально отлитому из серого свинцово-чугунного сплава кастету с широкими упорами для ладоней и индивидуальными выемками под четыре пальца. Прежний хозяин тела явно знал толк в негласных ночных прогулках по неблагополучным районам столицы и держал в карманах штатского платья весьма специфический арсенал.

Пальцы привычно и четко скользнули в кольца, ладони сомкнулись вокруг прохладных упоров. Баланс сил изменился в долю секунды, наполнив тело приятной, сокрушительной уверенностью.

– А закурить у вас, орлы, часом не найдется? – с глуховатой усмешкой поинтересовался Платонов, слегка расслабив плечи и сделав вид, будто испуганно вжимает голову в воротник. – А то после госпиталя на сладкое потянуло, мочи нет.

– Я те сейчас так закурю, фраер, навек ослепнешь! – рявкнул верзила с ремнем и с размаху бросил свинцовую пряжку прямо в лицо сыщику.

Алексей резко качнул корпусом влево, пропуская свистящий кусок железа мимо уха, и тут же, не теряя инерции, шагнул навстречу нападавшему. Правый кулак, утяжеленный почти полукилограммовым куском металла, вошел главарю точно под основание челюсти с коротким хрустом ломающейся кости. Бандит захлебнулся собственным криком, закатил глаза и кулем рухнул на мокрый булыжник, выронив ремень.

В этот момент вертлявый с финкой попытался достать оперативника снизу, целясь под ребра, однако Платонов успел перехватить его вооруженную руку за запястье и намертво выкрутил сустав внутрь. Нож со звоном брякнул о камни подворотни, а левый кастет старлея с размаху припечатал карманника в переносицу. Брызнула темная юшка, и любитель чужих часов мгновенно осел на четвереньки, оглашая сырой двор надрывным визгом и зажимая разбитое лицо обеими ладонями.

Третий налетчик, стоявший позади всех, оказался сообразительнее подельников: вместо того чтобы лезть в рукопашную, он развернулся на пятках и рванул было обратно в сторону проходного двора, но споткнулся о брошенный деревянный ящик. Платонов нагнал беглеца в два широких прыжка, схватил за шиворот поношенного ватника и с силой впечатал лопатками в кирпичную стену.

Тот отчаянно замахнулся кованым каблуком, метя в колено, но угодил лишь по касательной в бок, глухо отдавшись в ребрах ноющей болью. Алексей скрипнул зубами от вспышки в раненой грудине, однако руки не разжал, а лишь аккуратно и веско приложил урку свободной ладонью в солнечное сплетение. Воздух со свистом покинул легкие нападавшего, и тот сполз по кирпичам на землю, судорожно хватая ртом холодный воздух.

– Вот и поговорили по душам, работники ножа и топора, – ровно выдохнул Платонов, вытирая рукавом выступившую испарину со лба и чувствуя, как под пальто тупо ноют ушибленные ребра.

Быстро стянув с поверженных грабителей их же собственные брючные ремни и засаленный кашне одного из уркаганов, сыщик сноровисто стянул им руки за спинами крепкими узлами, которым его в свое время учили на армейских курсах войсковой разведки. Подонки лишь глухо матерились сквозь выбитые зубы, окончательно осознав, что нарвались вовсе не на пугливого бухгалтера с получкой.

Спрятав кастеты обратно в карманы пальто, Алексей спокойно вышел из темной подворотни на освещенный перекресток. На углу соседнего дома тускло светилась стеклянная будка уличного телефона-автомата. Опустив в прорезь никелевый двугривенный, опер снял тяжелую карболитовую трубку с витого шнура и решительно набрал короткий номер дежурной части городского управления.

– Дежурный по МУРу капитан Тарасов слушает, – донесся из мембраны строгий, уставший голос под аккомпанемент треска пишущих машинок.

– Здравия желаю, товарищ капитан, – четко произнес Платонов, стараясь говорить максимально по-уставному. – Докладывает старший лейтенант убойного отдела Платонов. Нахожусь на Покровском бульваре, во дворе дома номер двенадцать. Только что задержал троих вооруженных налетчиков при попытке разбойного нападения. Двое в отключке, один связан. Требуется автозак для доставки в ближайшее отделение милиции.

На том конце провода повисла секундная тишина, сменившаяся искренним удивлением:

– Платонов? Тебя ж только утром из лазарета выписали, голова еще забинтована! Ты что, уже на улицах бандитов в одиночку вяжешь?

– Так они сами напросились, товарищ капитан, – сдержанно усмехнулся опер. – Не отказывать же советским гражданам во внимании. Жду наряд у въездной арки.

Спустя десять минут к тротуару с натужным воем мотора подкатил дежурный фургон «ГАЗ-АА» с синей полосой на бортах, откуда горохом посыпались четверо рослых милиционеров в длиннополых шинелях с синими петлицами и наганами на боку. Командовал ими пожилой старшина с вислыми усами и медалью «За отвагу» на груди.

Платонов шагнул навстречу, достал из кармана алое служебное удостоверение и небрежно раскрыл его перед глазами старшины:

– Принимай посылку, командир. Клиенты упакованы, финка изъята и лежит у крыльца на тряпице, чтобы пальчики не затереть.

Милиционеры заглянули в темный угол подворотни, оценив размах побоища и живописные синяки стонущих на земле урок. Старшина уважительно покрякал, поправил портупею и повернулся к старлею, покачивая головой:

– Ну и разделал ты их, товарищ старший лейтенант. Прямо как под Сталинградом румынскую пехоту. Сразу видно муровскую хватку, не зря про вас в газетах пишут. А сами-то целы? Лицо вон бледное, да и за бок держитесь.

– Ерунда, старшина, пару раз по ребрам мазнули, до свадьбы заживет, – отмахнулся Алексей, отдавая честь. – Оформите как положено протоколом задержания с поличным, а рапорт я завтра утром лично майору Криду на стол положу. Забирайте орлов, пусть на нарах ума-разума набираются.

Патрульные споро закинули матерящихся уголовников в кузов грузовика, захлопнули кованые запоры и покатили по мостовой, оставляя за собой сизый шлейф бензинового перегара.

Платонов остался стоять на углу опустевшего переулка, вдыхая морозный воздух и глядя вслед удаляющимся красным габаритным огням машины. Бок неприятно саднило, висок под повязкой тихонько пульсировал, но в душе впервые за последние дни появилось странное, пьянящее чувство правильности происходящего. Он был на своем месте, город признал его кулаки, а до решающего разговора в кабинете майора оставалось чуть больше суток.

Адреналин после драки выветривался медленно, оставляя в мышцах гулкую тяжесть и вполне терпимую, тупую боль в левом боку, куда пришелся кованый каблук незадачливого беглеца. Возвращаться в пустую каморку с чужими карандашами и невысохшим холстом совершенно не хотелось, поэтому Алексей поглубже спрятал руки в карманы, нащупал шершавые бока чугунных кастетов и неторопливо двинулся дальше по ночным переулкам.

Послевоенная столица в этот предутренний час казалась декорацией к грандиозному спектаклю, где зрители уже разошлись, а актеры заснули прямо в кулисах. Влажный асфальт бульваров блестел в желтом свете редких фонарей, отражая черные ветви старых лип, с которых ветерок лениво срывал последние бронзовые листья.

Возле кованых ворот старинной усадьбы на Чистопрудном переулке дежурил пожилой бородатый дворник в брезентовом фартуке поверх ватника. Мужчина с флегматичным упорством скреб мостовую тяжелой березовой метлой, вздымая терпкий запах прели и влажной пыли. Увидев припозднившегося прохожего в добротном бостоновом пальто, старик оперся на черенок и окинул старлея прищуренным оком бывалого сторожа.

– Гуляем, товарищ начальник? – негромко проскрипел дед, наметанным взглядом выцепив казенную выправку и характерную манеру держаться у темных стен. – Холодает к заутрене, заморозок будет. Вон лужи у водостока уже стекленеют.

– Гуляю, отец, – улыбнулся Алексей, останавливаясь у чугунной решетки и доставая пачку «Герцеговины Флор». – Голова после лазарета дурная, воздухом лечусь. Закуривай, табак знатный, кремлевский.

Глаза старика масляно блеснули, он бережно принял толстую папиросу узловатыми, въевшимися в сажу пальцами и с благоговением поднес ее к огоньку спички.

– Ох и ядреный дух, чистый мед, – с наслаждением выдохнул дворник, выпуская под ветви лип ароматную струйку. – Спасибо за уважение, сынок. А то нынче молодежь дерзкая пошла, все норовят мимо урны окурок швырнуть да еще облаять в придачу. Ты б только осторожнее по Кривоколенному кружил, там намедни шалопаи со стекольного завода керосиновую лавку расковырять пытались.

– Пусть попробуют, – усмехнулся опер, вспомнив недавних знакомцев в кузове полуторки. – Работа у нас такая, отец: кому метлой махать, кому дурь из голов выбивать.

Попрощавшись со словоохотливым стражем чистоты, сыщик свернул к Мясницкой, а оттуда ленивым прогулочным шагом направился в сторону центра. Город постепенно менял свой облик: тихие патриархальные дворики уступали место монументальным гранитным цоколям, широким площадям и строгим громадам доходных домов.

На Театральной площади ночная тишина обретала особое, почти торжественное звучание. Сквозь полупрозрачную сизую дымку величественно проступал фасад Большого театра с его массивной квадригой Аполлона, застывшей над монументальными колоннами. У подножия театрального здания стоял запах мокрого гранита, дорогой парфюмерии, которую за день успели выветрить нарядные зрители, и застоявшейся воды в потухших фонтанах.

Огибая боковой флигель со стороны служебного входа, Алексей внезапно уловил слабое шуршание и тонкий, горьковатый аромат папиросного дыма.

В глубокой тени массивной арки, прислонившись спиной к холодной штукатурке, стояла девушка. Тоненькая, словно натянутая скрипичная струна, она куталась в узкое драповое пальто с коротким воротником из кролика, из-под которого виднелся темный вязаный шарф. Ее миниатюрные ступни в легких туфлях-лодочках явно не годились для октябрьских заморозков, и незнакомка нервно переступала с ноги на ногу, выбивая дробь каблучками. Лицо у нее было бледным, с высокими точеными скулами и темными, строго очерченными глазами, в которых сейчас плескалась неприкрытая вселенская тоска. Тонкие пальцы, нервно сжимавшие гильзу «Казбека», мелко подрагивали от холода.

– Курение на ветру в такой обуви – верный путь к бронхиту и выговору от строгого начальства, – негромко заметил Платонов, притормаживая в двух шагах от арки.

Девушка вздрогнула, резко повернула голову и смерила подошедшего колючим, настороженным взглядом, в котором сквозило привычное раздражение уставшего до предела человека.

– А вы, простите, инспектор по охране здоровья трудящихся или просто любитель читать нотации незнакомым женщинам в четыре утра? – с легкой хрипотцой бросила она, выпустив струю дыма в холодный воздух.

– Ни то и ни другое, – без тени обиды отозвался Алексей, дружелюбно склонив голову набок. – Обычный сочувствующий гражданин. Смотрю: стоит барышня, выправка царская, осанка такая, будто в позвоночник впаян стальной рельс, а глаза грустные, как у первоклассника перед контрольной по арифметике. Решил поинтересоваться, не требуется ли помощь советской милиции.

Незнакомка нервно усмехнулась, окинув взглядом его помятую кепку и темное пальто:

– Советской милиции? Что-то вы не слишком похожи на постового с перекрестка, гражданин. Фуражки нет, свистка тоже, да и на виске вон марлевая повязка проглядывает. Скорее уж сами от хулиганов спасались.

– Хулиганы как раз сейчас в отделении сидят и протоколы подписывают, а повязка – это производственные издержки, – хмыкнул старлей, подходя чуть ближе, чтобы загородить собеседницу широкой спиной от сквозняка. – Так что за драма на пуантах разыгралась в этих священных стенах? Неужели злой балетмейстер лишил главной партии в «Лебедином озере»?

Девушка замерла, удивленно вскинув темные брови:

– Откуда вы знаете про балет?

– Да бросьте, это же на лбу написано. Носки туфель вывернуты наружу, пальцы ног поджаты, шея лебединая, а спина прямая даже в момент смертельной усталости. Я по роду службы привык подмечать мелочи. Ну так что стряслось?

Собеседница вздохнула, затянулась в последний раз и аккуратно затушила папиросу о чугунный обод водосточной трубы, спрятав окурок в спичечный коробок.

– Семь часов на репетиции прогона третьего акта, – призналась она глухо, и в ее тоне прорезалась неподдельная девичья обида. – Седьмой час подряд маэстро заставляет крутить фуэте, кричит, что я двигаюсь как груженый мукой трамвай, и обещает сослать во второй состав кордебалета до конца пятилетки. Ноги гудят так, будто по ним молотом били, последний троллейбус ушел два часа назад, а дома ждет только холодная комната и пустой чайник.

– Ну, насчет трамвая ваш маэстро явно погорячился, – весело заметил Алексей. – Трамваи по Москве ходят громко и сердито, а вы больше похожи на замерзшую синицу, которую ветром занесло в чужой карниз. Меня, кстати, Алексеем зовут.

– Майя, – поколебавшись секунду, ответила девушка и несмело протянула озябшую узкую ладошку.

– Очень приятно, Майя. Значит, план спасения таков: эти легкомысленные туфельки мы немедленно отправляем по направлению к теплу, пока вы окончательно не приросли к мостовой. Я вас провожу. Возражения не принимаются, тем более что в такую пору на улицах попадаются граждане значительно менее воспитанные, чем я.

Девушка внимательно посмотрела в его ясные светлые глаза, уловила спокойную уверенность в движениях и слабо улыбнулась уголками губ:

– А если я скажу, что живу далеко, на улице Горького?

– Значит, у нас впереди прекрасная прогулка по спящей столице, – парировал сыщик, галантно предложив локоть.

Дорога через тихие бульвары и широкую, умытую поливальными машинами улицу Горького пролетела незаметно. Майя, поначалу державшаяся настороженно, быстро оттаяла под градом озорных баек, которыми Алексей разбавлял ночной холод. Он травил истории об оперских курьезах, искусно переплетая фронтовой фольклор со служебными байками, обходя острые углы и заставляя усталую балерину негромко смеяться в вязаный шарф. Оказалось, что за строгой маской академической танцовщицы пряталась бойкая девчонка из Сокольников, которая бредила сценой с семи лет и искренне презирала закулисные интриги театральной богемы.

Дом Майи оказался солидной сталинской постройкой с высокими полукруглыми окнами и массивным гранитным порталом.

– Ну вот и добрались в целости и сохранности, – сказал Алексей, останавливаясь у тяжелой дубовой двери подъезда. – Ноги целы, нос почти отогрелся. Марш в постель, а маэстро своему завтра передайте: если будет придираться, МУР проверит его репертуар на предмет вредительства социалистической хореографии.

Девушка тихо рассмеялась, поправила выбившуюся из-под платка прядь волос и вдруг внимательно посмотрела на забинтованный висок спутника:

– Знаете что, Алексей… Вы меня спасли от верной простуды, а сами бледный как полотно. У меня на кухне есть настоящий цейлонский чай и свежие маковые баранки, которые тетка вчера с Тишинского рынка привезла. Если не побрезгуете скромным актерским бытом – поднимайтесь на четвертый этаж. Согреетесь перед дальней дорогой.

– От такого предложения даже устав уголовного розыска отказываться запрещает, – с искренней радостью отозвался сыщик.

Квартира балерины оказалась уютной угловой комнатой в бывшей профессорской коммуналке, где соседи сейчас спали глубоким богатырским сном. В воздухе витал запах сушеной лаванды, канифоли для пуантов и старых переплетов. Вдоль стены выстроились стеллажи с нотами и театральными программками, а на круглом столе под вышитой шелковой скатертью дремал пузатый медный чайник.

Пока Майя хозяйничала у крошечной керосинки, сменив тесные туфли на мягкие войлочные тапочки, Алексей с удовольствием опустился в глубокое вольтеровское кресло. Тепло маленькой кухни действовало умиротворяюще, окончательно примиряя с ноющей болью в боку.

Вскоре на столе появились две тонкие фарфоровые чашки с золотой каемкой, наполненные янтарным, пахнущим сухофруктами кипятком, стеклянная розетка с прозрачным липовым медом и целая связка пухлых, щедро усыпанных черным маком хрустящих баранок.

– Угощайтесь, товарищ старший лейтенант, – с легким лукавством произнесла хозяйка, пододвигая чашку. – Баранки свежие, сегодняшние. Хрустят так, что на сцене за километр слышно было бы.

Чай оказался обжигающим, крепким и удивительно ароматным, смывающим остатки госпитальной горечи и ночной сырости. Они сидели у темного окна, негромко переговаривались о пустяках, грызли сладковатые баранки и наблюдали, как за стеклом медленно отступает глухая черная ночь. В этом простом домашнем чаепитии не было никакой фальши или скрытого подтекста – лишь чистая, светлая человеческая благодарность и редкое душевное спокойствие, которого обоим так отчаянно не хватало в их крутых служебных буднях.

Спустя полчаса, тепло попрощавшись с порозовевшей и заметно повеселевшей Майей, сыщик спустился по широким мраморным ступеням и вышел на улицу.

Город встречал рассвет.

Небо над кремлевскими башнями и темной гладью Москвы-реки окрасилось в изумительные, акварельные тона: от прозрачно-бирюзового у самого горизонта до нежно-малинового и расплавленного червонного золота на перистых облаках. Первые косые лучи холодного осеннего солнца ударили по шпилям высоток, заставив сверкать строительные леса и рубиновые звезды на башнях. По широкой мостовой с бодрым перезвоном покатил самый первый утренний трамвай, разгоняя сизый речной туман, а на перекрестках уже запестрели белые фартуки первых молочниц.

Алексей шагал по просыпающейся столице широким, пружинистым шагом, ощущая во всем теле приятную бодрость и ту удивительную, хмельную легкость, какая случается только после пережитой бури. Он был жив, вокруг него бурлил великий, могучий город, полный тайн и скрытых угроз, а впереди ждал сложный день, к которому он теперь чувствовал себя абсолютно готовым.