Текст книги "МУР 1951 (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 36 страниц)

Глава 6

Сухаревская площадь тонула в густом, студеном тумане, который с самого рассвета наползал со стороны Самотеки, прибивая к булыжникам едкую угольную копоть и сырой дух прелой листвы. Монументальная дуга шереметевской колоннады, увенчанная куполом домовой церкви, казалась в этом сером мареве не больницей, а каким-то покинутым гарнизонным укреплением.

Алексей перепрыгнул через затянутую тонким ледком колею и придержал распахнувшуюся полу шинели. После вчерашнего заплыва по переулкам в боку глухо пульсировало, будто туда ввернули крупный чугунный болт, но голова, вопреки мрачным посулам полкового эскулапа, держалась прямо и почти не кружилась.

Вера Шестакова уже ждала его возле чугунного крыльца главного корпуса. На ней было темное драповое пальто строгого покроя, пуховый серый платок, повязанный на манер вологодских учительниц, и неизменная папка из крашеного картона, прижатая локтем к боку. Завидев старлея, девушка взглянула на круглый циферблат своих маленьких золоченых часиков и качнула головой:

– Семь минут девятого, Платонов. Вы, я погляжу, совершенно не цените казенное время. Или надеетесь, что сепсис у гражданина Морозова станет дожидаться, пока вы соизволите дойти от трамвайного круга?

– Трамвай номер двадцать четыре, Вера Николаевна, не признает ведомственной субординации, – невозмутимо отозвался Алексей, приподняв фуражку в коротком полупоклоне. – К тому же на стрелке у Трубной сошел с рельсов порожний вагон, пришлось вагоновожатому с кондуктором плечами помогать. А вы, я погляжу, не замерзли? Щеки горят так, будто вы с лыжного кросса имени газеты «Красный спорт».

– Мне недосуг мерзнуть, когда на кону стоит ключевой свидетель по разбою, – отрезала следовательница, но уголок ее губ чуть дрогнул, смягчая строгий тон. – Доктор нас ждет. Профессорский обход через полчаса, так что времени в обрез. И предупреждаю сразу, Алексей Григорьевич: никаких ваших фронтовых наскоков и ухваток из Марьиной Рощи. Морозов при смерти, каждое неосторожное слово может вогнать его в кому раньше, чем я успею обмакнуть перо.

– Буду кроток, как пионер на линейке, – хмыкнул старлей, распахивая перед ней тяжелую входную дверь с латунной скобой.

Внутри Институт имени Склифосовского встретил их гулким эхом высоких сводов, сквозняком и плотной больничной вонью, в которой смешались хлорка, карболка, лежалый пенициллин и запах давно не стиранных солдатских матрасов. На первом этаже у дежурной конторки суетились санитары в серых застиранных халатах, звякали стеклянные склянки, а по длинному коридору на каталке с грохотом везли какого-то железнодорожника с перебинтованной наглухо ногой.

Возле дверей операционного блока их встретил немолодой мужчина в расстегнутом парусиновом халате, из-под которого виднелся темный шерстяной свитер грубой домашней вязки. На широком рябом лице доктора читалась та особенная, железобетонная усталость, какая бывает у полевых хирургов, не спавших третьи сутки подряд.

– Товарищи с Петровки? – спросил врач хриплым, простуженным басом, разглядывая удостоверение Веры сквозь толстые стекла роговых очков. – Хирург Белозеров. Ну что я вам скажу… Зря приехали. Морозов ваш хрипит как заезженная телега. Пулю из правого подреберья мы вчера вытащили, свинец мягкий, кустарный, развернулся грибом и раскрошил два ребра. В плевре полно гноя, начался плеврит с переходом в общее заражение.

– Он в сознании, доктор? – быстро спросила Шестакова.

– Минут десять назад открыл глаза, попросил воды. Я велел сестре вколоть ему камфору с глюкозой, чтобы приподнять давление, но это ненадолго. Сердце у старика изношенное, всю войну, небось, махорку курил да суррогаты глушил. Даю вам четверть часа, не больше. Начнет задыхаться – немедленно зовите сестру. И понятых я вам нашел, вон сидят на лавке, ждут.

Хирург кивнул в сторону двух женщин в белых косынках: сухонькой санитарки лет пятидесяти и молоденькой медсестры с испуганными круглыми глазами, которая нервно комкала в пальцах марлевую салфетку.

Палата номер четыре оказалась крошечным полуподвальным закутком с одним узким окном под самым потолком, выходившим на больничный хоздвор. Стены, выкрашенные ядовито-синей масляной краской, лоснились от сырости, а чугунный радиатор у двери еле теплился, распространяя вокруг себя запах пригоревшей пыли.

На высокой железной койке лежал Самоварыч.

От вчерашнего ушлого деда, ловко прятавшего под верстаком нарезные заготовки и огрызавшегося на сыщиков, почти ничего не осталось. Тело под серым одеялом казалось плоским, словно из старика вынули все кости, а лицо приобрело страшный, восковой оттенок с синеватым отливом вокруг ввалившихся глазниц. Заострившийся нос хищно торчал кверху, сухие губы запеклись черной коркой, а дыхание вырывалось из груди с влажным свистом и клокотанием.

Вера решительно придвинула шаткий табурет к изголовью, опустила на колени раскрытую картонную папку и положила поверх бланка протокола эбонитовую ручку с открытым пером. Санитарка и медсестра неслышно встали у стены, переглядываясь с неловким благоговением перед форменной одеждой.

– Гражданин Морозов, – негромко, но очень отчетливо произнесла следовательница, наклоняясь к больному. – Вы меня слышите? Это следователь прокуратуры Шестакова. Мы пришли зафиксировать ваши показания.

Веки старика дрогнули. Он с трудом, словно преодолевая сопротивление налипшей смолы, приоткрыл мутные желтоватые глаза. Взгляд оружейника скользнул по строгому лицу девушки, мазнул по потолку и намертво вперился в стоявшего рядом Алексея, который молча привалился плечом к косяку.

– Ты… – вытолкнул Самоварыч вместе с сухим кашлем, от которого все его тело болезненно дернулось. – Опер… с отметиной. Не сдох, значит.

– Как видишь, Тимофей Ильич, топчу землю, – спокойно ответил Платонов, сделав шаг к кровати. – А вот ты, я погляжу, совсем расклеился. Вчера пободрее был, железом в нас кидался.

Старик слабо оскалился, обнажив темные пеньки зубов:

– Зубы мне… не заговаривай. Знаю я вас, волчье племя. В петлю меня тащите. На лесоповал… в Нарым. Не выйдет, начальник. Доктор сказал – к вечеру… откинусь. Отпели соловьи.

– Никто тебя в петлю не тащит, дед, – Алексей наклонился ближе, положив тяжелую ладонь на холодную никелированную дужку кровати. – С тобой Горбатый рассчитался раньше, чем мы протокол завели. Ты ведь верил ему, старому вору? Думал, придут верные люди, отвезут на фальшивую хату в Малаховку, дадут денег на дорогу до Тулы? А они приехали с двумя немецкими автоматами и полоснули по окнам веером. Помнишь, как стекла звенели? Они тебя списать решили, Морозов. В расход пустить, как отработанную гильзу, чтобы ты лишнего не сболтнул.

Самоварыч судорожно сглотнул, в его иссохшем горле снова заклокотала мокрота.

– Брешешь… – просипел он, но в мутных зрачках мелькнуло темное, мучительное сомнение.

– Если бы этот лейтенант не выдернул тебя за воротник из-под наковальни, – звонко и безжалостно вмешалась Вера, указав кончиком пера на Платонова, – ваши подельники перерезали бы вам горло прямо на полу мастерской. И Петьку, сироту безвинного, там же положили бы в лужу крови. Парнишка сидел под навесом, плакал от ужаса, а бандиты лупили по нему из карабина. Вы этого для мальчишки хотели, Тимофей Ильич? Вы ради такой бандитской ласки ему свисток на шею вешали?

Имя пацана подействовало сильнее всяких угроз. Старик замер, пальцы его, сухие и узловатые, как куриные лапы, судорожно вцепились в байковый край одеяла. На впалых щеках проступили лихорадочные багровые пятна.

– Петька… живой? – хрипнул оружейник, глядя прямо в глаза Алексею.

– Живой. Сидит в дежурной части на Петровке, чай пьет с сухарями, – ровно ответил опер. – Ни единой царапины на пацане нет, я его лично под шинелью вытащил. Но если банда уйдет из города, они вернутся за ним. Горбатый свидетелей не оставляет, ты это сам прекрасно знаешь. Хочешь парню жизнь спасти – говори, кто навел на полуторку с кассой. Откуда они маршрут знали?

Самоварыч зажмурился, и по его морщинистому серому виску покатилась крупная мутная капля пота. В палате повисла такая тишина, что стало слышно, как за тонкой перегородкой капает вода из неисправного крана. Медсестра испуганно затаила дыхание, а Вера занесла перо над чистой графой бланка.

– Не урка это… – наконец выдавил старик, тяжело разлепив запекшиеся губы. Голос его сделался совсем глухим, срывающимся на свистящий шепот. – С завода наводка шла… Чистый человек, номенклатурный.

– Фамилия? – быстро спросила следовательница.

– Фамилию не поминал… Звать Аркадием. Мы с ним… в сорок шестом под Котласом на пересылке чалились. Он там по лагерной бухгалтерии шуршал, бумажки вертухаям выправлял, за то и выжил. А как освободился по зачету – в Москву подался, на обувную фабрику «Красный богатырь».

Платонов переглянулся с Верой. Перо девушки летало по бумаге с сухим, мерным стрекотом, выводя четкие, не знающие помарок буквы.

– Как выглядит этот Аркадий? Должность какая? – нажал Алексей, чувствуя, как уходит драгоценное время.

– Хромой он… на правую ногу сильно припадает, колено у него перебито еще с финской. Ходит с палкой дорогой, бук светлый, набалдашник латунный… шапку носит каракулевую, серенькую такую, пирожком. В плановом отделе завода сидит, заместителем начальника. Он Горбатому графики получки передал через связного на Сухаревке. Сказал, что кассу повезут без охраны, с одним стариком-шофером…

– Где банда? – перебил старлей, видя, как синева начинает расползаться от носогубного треугольника старика к скулам. – Где малина у Горбатого? Где сходка?

Дыхание Самоварыча сбилось. Он закашлялся, изо рта брызнула розовая пенистая сукровица, и тело его выгнулось дугой. Санитарка ойкнула, всплеснув руками, но Платонов жестко перехватил старика за плечи, удерживая на матрасе:

– Держись, дед! Не смей подыхать, пока адрес не назвал! Где они?

– Склады… – захлебываясь кровью, просипел Морозов, широко раскрыв остекленевшие глаза. – Товарная станция… у Белорусского. Соляные пакгаузы… второй ряд от водокачки. Сегодня в девять вечера… делят рыжье и разбегаются… Аркадий туда за долей… придет…

Челюсть старика внезапно мелко задрожала, голова запрокинулась назад, и он тяжело, со стоном выдохнул, обмякнув в руках сыщика. Взгляд оружейника потерял фокус, уставившись в побеленный потолок неподвижными, мертвыми зрачками.

Дверь с грохотом распахнулась, и в палату влетел доктор Белозеров с фонендоскопом в руке, а следом за ним – медбрат с эмалированным лотком, где блестели ампулы.

– Прочь! – рявкнул хирург, отталкивая Алексея от кровати. – У него остановка дыхания! Сестра, камфору в вену, живо!

Вера Шестакова даже не вздрогнула. Ее лицо казалось выточенным из бледного холодного мрамора. Не теряя ни секунды на панику, она стремительно схватила безвольную, покрытую липким потом руку умирающего, макнула кончик его большого пальца в походную чернильницу со штемпельной краской и с силой прижала к нижней части протокола. На желтоватом листе остался четкий, ясный фиолетовый отпечаток.

– Гражданки понятые, распишитесь вот здесь, – спокойным, ледяным тоном скомандовала следовательница, сунув ручку в онемевшие пальцы испуганной санитарки. – Быстро. Подтвердите своей подписью, что показания гражданина Морозова были даны в здравом уме и зафиксированы с его слов без принуждения.

Женщины, подчиняясь металлической уверенности в голосе девушки, торопливо черканули две корявые закорючки внизу листа.

Спустя минуту Белозеров опустил трубку фонендоскопа, выпрямился и медленно стянул с носа запотевшие очки. Он взглянул на настенные круглые часы в металлическом ободе и сухо произнес:

– Всё. Восемь часов тридцать две минуты. Смерть в результате паралича дыхательного центра на фоне нарастающей интоксикации. Забирайте свои бумажки, товарищи следователи. Моя работа окончена.

Алексей молча стянул с головы фуражку. В палате пахло смертью – кислой, сырой и неизбежной. Санитарка торопливо натянула простыню на лицо покойника, прикрыв застывшие восковые черты старого мастера, который до самого конца так и не понял, на чью мельницу лил воду.

Они вышли на улицу молча.

Туман над площадью начал понемногу редеть, открывая холодное, выцветшее осеннее небо. Возле чугунной ограды сердито урчал мотором служебный «газик», из приоткрытого окна которого лениво тянулась сизая струйка папиросного дыма – Грач караулил машину, не решаясь подниматься в больничные покои.

Вера остановилась на верхней ступени крыльца, тщательно затянула тесемки на картонной папке и посмотрела на Алексея снизу вверх. Ее темные глаза горели ровным, упрямым огнем.

– Ну что, старший лейтенант, – произнесла она, и голос ее, несмотря на пережитое, звучал свежо и уверенно. – Теперь у нас есть всё. Имя, должность, приметы и место вечерней сходки. Бумага оформлена безупречно, комар носа не подточит.

– Ты молодец, Вера Николаевна, – искренне сказал Алексей, глядя на ее тонкий, упрямый профиль. – Хватка у тебя железная. Я бы на месте этого Аркадия уже сейчас начал сушить сухари.

Девушка чуть заметно усмехнулась, запахнула воротник пальто и шагнула к автомобилю:

– Сухари он сушить не станет, Платонов. Такие люди до последнего верят в свои министерские связи и партийные билеты. Поехали на «Красный богатырь». Надо успеть взять плановика тепленьким, пока он не узнал, что его старый лагерный дружок только что отправился на свидание с праотцами.

Дверца служебного «газика» распахнулась с протяжным жестяным стоном, впустив в промерзший салон клуб белесого уличного пара и запах свежего снега.

Костя Громов, сидевший на заднем сиденье в обнимку с зачехленным карабином, при виде вошедших мгновенно подобрался. Из угла его рта вылетела замусоленная спичка, а пальцы в вязаных полуперчатках машинально потянулись к расстегнутому вороту плаща, где под сукном темнела наплечная кобура.

– Ну чего вы там застряли, процессуальные души? – с ходу прохрипел Грач, обдавая напарников запахом крепкого самосада. – Я тут в кузове чуть в сосульку не превратился, пока вы с дедом хороводы водили. Живой хоть Самоварыч или преставился прямо на казенной койке под ваши протокольные запевы?

– Отпелся твой Самоварыч, – Алексей захлопнул за собой обитую потрескавшимся дерматином дверцу и с наслаждением привалился к жесткой спинке сиденья. – Десяти минут не прошло, как в мир иной отошел. Отек легких, камфора не помогла. Но перед самым финалом старик успел спеть лебединую песню, да так складно, что любому хору на зависть.

Вера Николаевна аккуратно села рядом с Платоновым, пристроив на коленях пухлую картонную папку с гербовой печатью. Ее тонкие пальцы все еще сохраняли следы въевшейся фиолетовой штемпельной краски, но лицо выражало абсолютное, ледяное торжество закона.

– Гражданин Морозов дал исчерпывающие показания под протокол, товарищ капитан, – отчеканила следовательница, бросив на Громова многозначительный взгляд. – Зафиксировано присутствием двух понятых из числа младшего медицинского персонала. Наводчик действительно окопался на обувной фабрике «Красный богатырь». Связной банды – некий уголовник по кличке Шпынь, промышляет возле керосинной лавки на Сухаревке. А вся раскладка по движению кассы шла через человека из планового отдела завода. Хромой, ходит с буковой тростью, приметный до невозможности.

Грач от таких новостей даже присвистнул, хлопнув ладонью по прикладу карабина с таким звуком, что молоденький сержант за рулем испуганно вжал голову в плечи:

– Шпынь? Да я ж этого карманника еще в сорок девятом по пригородным поездам гонял! Гнида первостатейная, за полпачки махорки родную тетку продаст. А вот то, что заводские конторщики с Горбатым в одну дуду дудят, – это уже не простой гоп-стоп, граждане следователи. Это пахнет пятьдесят восьмой статьей и диверсией против легкой промышленности столицы. Слышь, сержант! Врубай передачу, гони в Богородское, к заводоуправлению! Да педаль в пол вдави, если этот хромоногий бухгалтер почует жареное и с концами растворится в Сокольниках, майор Крид из нас ремни нарежет.

«Газик» с глухим надсадным ревом сорвался с места, вздымая из-под широких шин фонтаны мокрой серой каши. Машину ощутимо мотало на обледенелых трамвайных путях Красносельской, но водитель гнал уверенно, срезая углы и распугивая редких пешеходов протяжным, хриплым звуком клаксона.

За заиндевевшими узкими стеклами мелькали притихшие предзимние Сокольники: бесконечные деревянные заборы, заснеженные шапки вековых сосен, темные срубы рабочих бараков и редкие кирпичные корпуса заводских столовых, над жестяными трубами которых дрожал жирный чад жареной капусты.

– Ты понимаешь, Платонов, какой куш они сорвали? – Громов подался вперед, положив локти на спинку переднего кресла и понизив голос до заговорщицкого шепота. – «Красный богатырь» – это не артель инвалидов по починке примусов. Там три смены в сутки вкалывают, почти семь тысяч душ на конвейере стоят! Вся Красная армия в их сапогах до Берлина дошагала, да и сейчас полстраны в галошах богородских шлепает. Вчера туда везли получку за первую декаду октября. Там в мешках не сотни – там сотни тысяч сталинских рублей лежали, новехоньких, хрустящих, с Лениным во весь профиль! За такие деньги Горбатый не то что шофера со стариком-жестянщиком, он пол-Москвы готов свинцом засеять.

– Меня другое беспокоит, – Алексей потер занывший висок, глядя на проплывающие мимо заводские заборы. – Чтобы спланировать такой налет, мало знать дату получки. Нужно знать точную минуту выезда полуторки из Госбанка, маршрут следования в объезд постов регулировщиков и фамилии экспедиторов. Шофера уложили первой же пулей через лобовое стекло, даже тормоз нажать не успел. Значит, стрелок заранее знал, в каком ряду сидит кассир с брезентовым мешком, а кто просто баранку крутит.

– Вот именно поэтому, – строго вставила Вера, поправив сбившийся шерстяной платок, – мы не станем устраивать в заводоуправлении кавалерийскую атаку со стрельбой и мордобоем. Если мы спугнем плановика раньше времени, он успеет сжечь конторские книги или шепнуть сообщникам в цехах. Действуем строго в рамках следственной выемки: опечатываем бухгалтерию, берем за жабры главного счетовода и сверяем все путевые листы за последнюю неделю.

– Ой, Верочка, святая вы простота в форменной юбке, – ехидно осклабился Грач. – Да пока вы будете свои ордера с гербами директору под нос совать, этот хромоногий черт через форточку во двор сиганет и на попутном грузовике с каучуком до самой Тулы доедет. Брать его надо сразу, лицом в паркет, а уж потом печати на папки шлепать!

– Помолчите, Громов! – вспыхнула следовательница, и в ее темных глазах сверкнул знакомый опасный огонек. – Ваши методы мы сегодня утром уже наблюдали в Колокольниковом переулке. Чудом уцелели, разворотили полквартала и чуть ребенка не угробили! Второй такой партизанщины прокуратура вам не простит, будь вы хоть трижды героем фронтовой разведки!

– Тихо, орлы, остыньте оба, – негромко, но властно оборвал их Алексей, положив ладонь на плечо капитана. – Приехали уже. Вон они, трубы коптят.

За поворотом Стромынки, у самой излучины Яузы, открылась циклопическая панорама завода «Красный богатырь».

Это был настоящий индустриальный левиафан из темно-багрового дореволюционного кирпича, протянувшийся вдоль набережной на добрый километр. Десятки высоких закопченных труб яростно изрыгали в низкое небо клубы сернистого дыма, заставляя воздух горчить на языке жженой резиной и горячим машинным маслом. Из распахнутых ворот гулко доносился грохот каландров и шипение паровых вулканизаторов, а по внутренним путям с пронзительным скрежетом маневрировал пыхтящий танк-паровоз, толкая перед собой платформы с огромными тюками сырого индонезийского каучука.

«Газик» затормозил перед массивными коваными воротами центральной проходной.

Здесь все дышало суровым полувоенным порядком режимного предприятия оборонного значения. По обе стороны ворот высились застекленные будки военизированной охраны, а перед шлагбаумом переминались с ноги на ногу двое рослых бойцов ВОХР в нагольных овчинных тулупах, с трехлинейками образца девяносто первого года за плечами и зелеными повязками на рукавах.

Платонов первым вылез из машины, натянул фуражку по самые брови и шагнул к вахте.

– Стоять, товарищ старший лейтенант! – гаркнул старший поста, пожилой боец с окладистой седой бородой, выставляя вперед руку в тяжелой рукавице. – Въезд на территорию фабрики строго по спецпропускам комендатуры! Разворачивай машину к обочине!

Сзади уже подоспела Вера Николаевна. Не тратя лишних слов, она распахнула перед носом часового красную книжечку прокурорского надзора и развернула гербовое предписание за подписью прокурора Сокольнического района:

– Следственная группа Московского уголовного розыска и районной прокуратуры. Чрезвычайное происшествие государственного масштаба. Немедленно поднять шлагбаум и вызвать начальника заводской охраны. Если через две минуты мы не будем в кабинете директора, гражданин начальник караула, я лично оформлю протокол о воспрепятствовании следственным действиям с последующим трибуналом. Вопросы есть?

Бородач растерянно моргнул, скосил глаза на суровый боевой шрам Платонова, оценил тяжелый карман Грача, из которого недвусмысленно выпирала рукоять «ТТ», и торопливо отдал честь:

– Никаких вопросов, товарищ юрист! Проезжайте к центральному подъезду, я сейчас на коммутатор звякну, предупрежу товарища Потапова!

Заводоуправление располагалось в четырехэтажном монументальном корпусе старой постройки с широкими гранитными ступенями и тяжелыми дубовыми дверями, над которыми гордо алел гипсовый барельеф ордена Трудового Красного Знамени.

Внутри здание встретило сыщиков гулкой тишиной начальственных коридоров, устланных потертыми ковровыми дорожками из сукна мышиного цвета. Пахло здесь совсем иначе, чем в грохочущих цехах: смесью казенного сургуча, политуры, дорогого папиросного табака «Казбек» и заваренного в эмалированном чайнике шиповника. Навстречу группе уже спешил плотный коренастый мужчина в полувоенном френче цвета хаки без знаков различия – судя по выправке и тяжелому взгляду, начальник службы безопасности предприятия из отставных чекистов.

– Товарищи с Петровки? – негромко спросил он, цепко оглядывая троицу. – Я комендант завода, капитан госбезопасности в отставке Сомов. Директор у себя, ждет. Только у нас тут, знаете ли, обстановка накалена до предела. Рабочие утренней смены уже шушукаются у станков. Если к вечеру зарплату не выдадут, завтра фабрика может сорвать план по поставкам спецобуви для Министерства обороны. Нас за это по головке не погладят.

– Зарплату выдадут, товарищ Сомов, как только мы найдем тех, кто ее украл, – сухо бросил Алексей, поднимаясь по мраморной лестнице на второй этаж. – Нам нужен не директор. Нам нужна главная бухгалтерия и архив планово-экономического отдела. Все ведомости согласования маршрутов инкассации, путевые листы автобазы и личные дела сотрудников за последние полгода.

Двойная филенчатая дверь с медной табличкой «Главная бухгалтерия» распахнулась перед ними почти бесшумно.

В огромном светлом зале, залитом холодным светом осеннего солнца, стояла напряженная, неестественная тишина, нарушаемая лишь сухим деревянным перестуком канцелярских счетов. За дюжиной широких столов сидели женщины в строгих темных платьях с нарукавниками из черного сатина, склонившиеся над широкими простынями бухгалтерских балансов. В воздухе висел запах конторского клея и валерьянки – весть о расстреле инкассаторской полуторки сюда уже явно долетела.

Из-за застекленной перегородки в глубине зала навстречу гостям торопливо вышел главный бухгалтер фабрики – сухопарый пожилой мужчина в старомодном люстриновом пиджаке и пенсне на золотой цепочке, с дрожащими тонкими пальцами, перепачканными анилиновыми чернилами.

– Товарищи… я вас умоляю, только без шума, – зашептал главбух, испуганно поправляя пенсне и оглядываясь на замерших сотрудниц. – Коллектив на грани нервного срыва. Все документы по злополучному рейсу уже изъяты из текущего архива. Вот они, на моем столе… путевой лист номер сорок восемь, заявка в Госбанк на пятьсот шестьдесят тысяч рублей, накладные на перевозку спецгруза…

Алексей медленно подошел к столу главбуха, заваленному тяжелыми гроссбухами в кожаных переплетах с коленкоровыми уголками, и положил тяжелую руку на верхнюю папку:

– Накладные – это хорошо, гражданин бухгалтер. Только начнем мы не с денег. Деньги уже в воровских карманах звенят. Начнем мы с ведомостей списания сырья и графика дежурств ответственных лиц планового отдела.

Сыщик обернулся к двери, где у косяка уже застыл Грач, положив руку на рукоять пистолета и перекрывая единственный выход:

– Костя, запри дверь на засов и никого из зала не выпускай. Даже до ветру. А вы, Вера Николаевна, доставайте свои чистые бланки. Кажется, местная бухгалтерия сейчас расскажет нам куда больше сказок, чем старый Самоварыч перед смертью.

Главный бухгалтер фабрики, представившийся Павлом Семеновичем Козыревым, суетливо смахнул рукавом люстринового пиджака невидимые крошки с зеленого сукна и пододвинул гостям круглые конторские стулья. Руки старика заметно подрагивали, а золотая цепочка пенсне мелко позвякивала о пуговицу жилета, выдавая панику, которую он тщетно пытался спрятать за маской оскорбленного достоинства.

– Товарищи офицеры, вы напрасно ищете черную кошку в темной комнате, – заговорил главбух сиплым, срывающимся тенорком, то и дело косясь на стоящего у дверей Грача. – Наше предприятие союзного значения проверяют трижды в год. В сентябре здесь сидела комиссия из Министерства легкой промышленности, затем товарищи из Госконтроля листали каждый ордер. Вся отчетность прозрачна, каждая копейка на партийном учете. Разбойное нападение на шофера – это ужасная трагедия, но при чем здесь фабричные ведомости списания?

Вера Николаевна уже опустилась на краешек стула, расстегнула форменный жакет и положила перед собой пустую тетрадь для записей.

– Павел Семенович, следствие пока не выдвигает обвинений, – ровным, прохладным тоном осадила его следовательница, обмакнув перо в массивную стеклянную чернильницу. – Однако гражданин Морозов перед кончиной указал на связь налетчиков с заводоуправлением. Поэтому положите на стол сводные балансовые отчеты сырьевого склада за третий квартал и журналы учета готовой продукции по второму формовочному цеху.

Старик вздохнул, поджал бледные губы и выдвинул тяжелый нижний ящик дубового сейфа. На сукно с глухим стуком легли три пухлых гроссбуха в коленкоровых переплетах, от которых пахнуло сургучом, лежалой бумагой и типографской тушью.

Штатный ревизор фабрики, плешивый очкарик с постным лицом по фамилии Мымрин, до этого сидевший в углу за арифмометром «Феликс», недовольно хмыкнул и поправил черные сатиновые нарукавники:

– Товарищ юрист, чтобы свести эти книги, вам потребуется бригада счетных работников и пара недель времени. Здесь же специфика: химические компоненты, каучук натуральный по ленд-лизовским остаткам, синтетический полибутадиен ярославского завода, нормы естественной убыли при термической вулканизации. Для человека со стороны это китайская грамота.

– Ничего, товарищ Мымрин, мы люди темные, академиев не кончали, но до четырех считать умеем, – негромко бросил Алексей, придвигая к себе верхний гроссбух.

Сыщик медленно перевернул первую плотную страницу, исписанную мелким убористым почерком с фиолетовыми и красными итоговыми чертами.

В прежней жизни Платонову не раз доводилось по локоть зарываться в липовые балансы обнальных контор и фиктивных строительных фирм, где ушлые дельцы прятали концы в воду с помощью хитрых субподрядов. Принцип махинаций не менялся веками: если где-то образовалась неучтенная дыра с живыми деньгами, значит, где-то рядом гуляет неучтенный воздух в виде фиктивного сырья. В послевоенном сорок седьмом и пятьдесят первом годах заводы крутились вокруг одного – дефицита. Сырой каучук стоил дороже золота, а резиновая обувь на черном рынке Марьиной Рощи улетала с наценкой в триста процентов.

Алексей бегло пролистал графы расхода синтетического каучука СКБ и серы. Глаз почти сразу зацепился за странную регулярность.

– Занимательная у вас арифметика выходит, гражданин Козырев, – задумчиво протянул опер, постукивая ногтем по граненой линейке. – Вот смотрю я отчет за июль, август и сентябрь. Выработка формовой обуви идет стабильно, план перевыполняется на два с половиной процента, вымпел победителя соцсоревнования на стене сияет. А вот процент технологического брака и угара смеси при горячей вулканизации почему-то скачет как бешеный заяц.

Ревизор Мымрин снисходительно скривился:

– Я же предупреждал: специфика. Летом температура в цехах поднимается до сорока градусов, полимеры теряют стабильность, вязкость меняется. Отсюда повышенный процент технологического отхода. Все оформлено актами за подписью начальника цеха и утверждено плановым отделом.

– Да бросьте вы мне лапшу на уши вешать про летнюю жару, – Алексей усмехнулся, придвигая к себе деревянные счеты и с сухим треском отщелкнув костяшки влево. – В июле угар каучука у вас числится три целых две десятых процента. В августе, когда жара спала, вдруг подскакивает до шести и восьми десятых. А в сентябре, когда на фабрику завезли свежую партию сырья высокой очистки, вы списываете в технологический бой рекордные восемь процентов сырой массы.

Главбух судорожно дернул воротник сорочки, а цепочка пенсне заходила ходуном.

– Но это же отходы, обрезки краев… они идут во вторичную переработку…

– Они бы шли во вторичную переработку, если бы расход электроэнергии на автоклавах вырос пропорционально повторному циклу, – Алексей поднял глаза на онемевшего ревизора, и в его взгляде заблестела холодная насмешка опытного опера. – А счетчики электроподстанции завода, если поднять ведомости Мосэнерго за прошлый месяц, показывают строго нормативное потребление киловатт-часов. Без единого скачка на повторный прогрев. Выходит фокус: сырье по документам сгорело или превратилось в стружку, а печи его даже не нюхали.

В кабинете воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Слышно было только, как в коридоре за толстой дубовой дверью тяжело дышит Грач, караулящий выход.

Вера Николаевна замерла с поднятым пером. Ее темные глаза округлились, скользнув от исписанных страниц гроссбуха к лицу Платонова. В этом взгляде смешались профессиональный азарт и глубокое, почти мистическое изумление: простой старший лейтенант убойного отдела за пять минут вскрыл схему, мимо которой прошли две министерские ревизии.