Текст книги "МУР 1951 (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 36 страниц)

– Дворник у меня во дворе сапоги чинил в войсковой мастерской, – быстро, ровным тоном соврал Платонов, поднимаясь с колен. – Рисунок протектора запомнился. Трофейная резина, ее в сорок пятом со складов интендантства в Потсдаме эшелонами вывозили. Обувь армейская, не гражданская.

Грач подошел к окну, осторожно приподнял тяжелую штору и выглянул во двор:

– Ушли через черный ход, там пожарная лестница прямо к глухому забору выходит. Следы во дворе уже снегом замело, но пес служебный до угла Малой Бронной довел и скололся – там их машина ждала. Судя по колее, легковушка, вроде нашего «эмки» или трофейного «опеля».

Вера подошла к Вербицкой, присела на краешек кресла и мягко коснулась ее руки:

– Анна Всеволодовна, подумайте хорошо. Кто в последние недели бывал в доме? Кто мог знать про устройство шведского сейфа? Сантехники, мебельщики, оценщики из антикварных магазинов Мосторга?

Вдова покачала головой, наморщив высокий лоб:

– Нет, деточка… Посторонних мы не пускали никогда, Петр Сергеевич был человеком строгим. Единственный… недели три назад приходил человек из Главснаба. Представился заместителем начальника реквизиционного отдела, товарищем… кажется, Ильиным. Принес официальный запрос от правительственной комиссии: якобы для выставки советско-шведской дружбы требуются дипломатические дары покойного супруга. Он долго сидел в кабинете, Петр ему лично табакерку показывал, из рук в руки передавал. И сейф при нем открывал…

– Ильин? – Вера быстро чиркнула карандашом в блокноте. – Имя, отчество? Документы предъявлял?

– Кажется, Виктор Павлович… Удостоверение в красном коленкоре с золотым гербом Совмина. Высокий такой, плотный мужчина, в дорогом коверкотовом пальто, с золотыми зубами. Держался очень уверенно, даже надменно. Сказал, что вопрос согласован на самом верху.

Алексей и Грач переглянулись.

Обычная уголовная шпана в такие кабинеты не вхожа. Здесь пахло крупной рыбой, имевшей доступ к закрытым ведомственным архивам и пользовавшейся прикрытием на таком уровне, куда простым операм соваться было смертельно опасно.

– Табакерку и ордена в ломбард не снесешь, – заговорил Алексей, поворачиваясь к Вере. – Такую вещь в Москве можно сбыть только через двух-трех людей, знающих тайные ходы к подпольным миллионерам и дипломатическим спекулянтам. Если они попытаются скинуть товар быстро – след неизбежно приведет на Сухаревку.

– На Сухаревку? – Шестакова нахмурилась. – Базар оцеплен райотделами, там рейды каждый четверг.

– Рейды по картошке и американской тушенке, Вера Николаевна, – усмехнулся Грач, азартно блеснув здоровым глазом. – А подлинное золото на Сухаревке под прилавком ходит, в часовых мастерских и за глухими заборами старообрядческих тупиков. Там старик Моисей сидит, через него вся контрабанда с сорок пятого года течет, как вода по трубам. Если табакерка Позье всплывет в городе – Моисей узнает об этом раньше, чем министр госбезопасности.

Платонов подошел к окну, глядя на свинцовые воды Патриарших прудов.

Пасьянс складывался жуткий, темный, пахнущий порохом и фронтовой кровью. Те, кто оставил записку в его почтовом ящике, и те, кто только что выпотрошил квартиру сталинского посланника, говорили на одном языке. На языке Бреслау, Лигницы и трофейных эшелонов сорок пятого года.

– Составляйте протокол, Вера Николаевна, – глухо бросил старлей, поправляя портупею под курткой. – А мы с Костей на Сухаревку двинем. Пора навестить старого часовщика, пока екатерининское золото не переплавили в зубные коронки.

До Колхозной площади, в самое нутро знаменитой Сухаревки, добирались на дребезжащем трамвае-«американке».

Вагон был набит так, что дышать приходилось чужим морозным паром, перегаром и прелым запахом мокрых бабьих платков. На задней площадке Грач профессионально прикрывал напарника широким плечом: левая зашитая рука Платонова не терпела давки, а столичные щипачи на этом маршруте работали виртуозно – могли подрезать карман так чисто, что опомнишься только в дежурке без удостоверения и талонов на сахар.

– Ты, Леха, по сторонам сильно не сверкай стеклами, – вполголоса наставлял напарника Костя, придерживая правой рукой полу своего полушубка, под которой топорщился наган. – Сухаревка – зверь пугливый. Здесь чужого мента чуют за версту по скрипу яловых сапог и спине прямой, как штык. Глаза опусти, шапку на затылок сдвинь и вид сделай придурковатый, вроде демобилизованного из стройбата, который ищет, где бы трофейные портсигары на сало выменять.

– Сам ты из стройбата, – хмыкнул Алексей, доставая из кармана мятную конфету и отправляя ее под язык. Зубы все еще тосковали по папиросе, особенно когда весь вагон дружно смолил самосад в приоткрытые створки дверей, но ментоловый холод приятно бодрил голову. – Думаешь, меня в разведке маскироваться не учили?

– Войсковая разведка, браток, это когда на нейтралке трассера свистят, – Грач сплюнул на рифленый пол тамбура. – А тут минное поле почище Зееловских высот. На Сухаревке закон один: кто громче плачет, тот больше украл. Здесь с сорок пятого года столько генеральского добра осело, что если все в кучу свалить – можно второй Малый театр золотом обшить. Тут и шмотки с венских складов, и ковры персидские, и дедовские часы с боем.

Трамвай взвизгнул бандажами на крутом радиусе и замер напротив грязных, утоптанных в ледяное месиво ворот барахолки.

Сухаревский рынок встретил их густым, оглушающим людским гулом, в котором тонули свистки постовых милиционеров, плач младенцев, ругань торговок и заунывные куплеты гармонистов-инвалидов.

Это было настоящее государство в государстве, раскинувшееся среди кривых переулков, дощатых прилавков и закопченных кирпичных брандмауэров. Тысячи людей колыхались в сером морозном мареве.

В первом ряду стояли бабы в ватниках, продававшие прямо из узлов застиранное довоенное тряпье: ситцевые платья, фильдеперсовые чулки со штопкой, поношенные каракулевые воротники и детские валенки. Дальше шли ряды «железячников» – здесь мужики с земли, расстелив старые мешки, торговали ржавыми напильниками, обломками немецких штыков с грубо сточенными свастиками, бензиновыми зажигалками из гильз и самодельными плитками с открытой спиралью.

Над толпой плыл тяжелый, непередаваемый дух барахолки: запах прогорклого подсолнечного масла, жареных пирожков с ливером, дешевого табака, керосина и мокрой овчины.

У деревянной будки с надписью «Ремонт примусов и керосинок» крутился сухопарый парень в кепке-ушанке со срезанными завязками. Увидев надвигающуюся массивную фигуру Грача, он на секунду напрягся, рука метнулась под полу драного пальто, но, разглядев пластырь на капитанском носу, парень криво осклабился щербатым ртом:

– Ба, какие люди в нашем шалмане без конвоя! Костя-разведчик! А мы слыхали, тебя на Пресне подрезали под самое подреберье, и ты уже в раю с архангелами в очко режешься.

– Меньше ушами хлопай, Чиж, а то сквозняком последние мозги выдует, – Громов шагнул вплотную, небрежно отодвинув парня за плечо к забору. – Гляди сюда. Мы сегодня по частному вопросу. Ты в наших краях давно ошиваешься, каждый мешок на просвет видишь. Что за гости в городе появились со спецгрузом?

Чиж воровски стрельнул мутными глазками по сторонам, оценивая стоявшего рядом Платонова:

– А этот хмурый с тобой? Не из шестого ли отдела ненароком? Больно взгляд у него колючий, будто протокол в уме пишет.

– Мой напарник, – отрезал Костя. – С фронта вместе топали. Ты мне зубы не заговаривай, Чиж. Кто за последние двое суток крупное рыжье скидывать пытался? Не коронки паяные и не обручалки с барахолки, а штучный товар. Ордена с эмалями, старое серебро, табакерки с каменьями царской работы.

Парень перестал улыбаться. Лицо его вмиг сделалось серым, настороженным, плечи вжались в драповое сукно:

– Костя… Ты в такие дебри не лезь, Христом богом прошу. Я жить хочу. Вчера к вечеру двое терлись у мясных рядов. Не наши, не блатные. Офицеры тыловые, в шинелях справных, но без петлиц. Базарили жестко, с нахрапом. Искали глухой выход на заграницу или на старых ювелиров, кому можно сразу партию сдать без торга. Одному из наших камушек показали – солитер чистой воды, в золотой оправе, размером с лесной орех. Сказали: «Если трепаться начнете – найдем в выгребной яме с перерезанным горлом». Они не воры, Костя. Они с понятий смеются, людей за мусор считают.

У Платонова внутри все подобралось. «Солитер в золотой оправе». Тот самый, что венчал крышку екатерининской табакерки князя Куракина, похищенной ночью на Малой Бронной.

– Куда они пошли? – тихо, свинцовым голосом спросил Алексей, шагнув на полшага вперед.

Чиж вздрогнул от звука этого голоса, безошибочно распознав в нем породу человека, который не пугает попусту:

– К Моисею они пошли, начальник… Куда ж еще с таким добром соваться? Всю Москву обойдешь – никто такой кусок не поднимет, кишка тонка. Только Моисей Абрамович может свести с людьми из комиссионок при наркоматах. Он у себя, в часовой лавке за складами райпромторга сидит. Только… тихо там будьте. У него со вчерашнего дня в проходном дворе двое топчутся. Караулят старика.

Грач сунул парню в ладонь скомканную трешку на папиросы:

– Гуляй, Чиж. И язык за зубами держи, если не хочешь на Колыму вне очереди заехать за укрывательство.

– Да чтоб я сдох на этом месте, Костя! – парень моментально спрятал бумажку в рукав и растворился в галдящей толпе барахолки.

Сыщики двинулись вглубь сухаревских трущоб, петляя между покосившимися деревянными складами и кирпичными сараями бывших купеческих контор.

Здесь шума становилось меньше, зато снег под ногами чернел от сажи и угольного шлака. За глухими двухметровыми заборами с колючей проволокой слышался низкий, хриплый лай цепных кавказцев. В узких проходах между стенами едва могли разойтись два человека.

Платонов шел, держа правую ладонь в кармане куртки на рукояти нагана. Под полой, прижатый к ребрам, лежали завернутый в клеенку дневник прежнего Платонова и немецкая топографическая карта Бреслау. Чувство опасности, обостренное фронтовым опытом обоих его жизней, гудело внутри натянутой струной. Грабители с Малой Бронной не просто искали сбыт – они действовали стремительно, словно торопились закрыть какую-то брешь до того, как захлопнется капкан.

– Вон его нора, – Грач указал подбородком на низкое приземистое строение из потемневшего от времени красного кирпича, притулившееся к брандмауэру старого доходного дома.

Окон на первом этаже не было вовсе – лишь узкие амбразуры с коваными железными ставнями, запертыми на массивные болты. Над тяжелой дубовой дверью, обитой полосовым кровельным железом, висела полустертая жестяная вывеска с нарисованным циферблатом и надписью: «Артель „Точный ход“. Ремонт часов и точной механики. Мастер М. А. Рабинович».

Возле крыльца, привалившись к штабелю мерзлых сосновых плах, стоял рослый детина в армейском ватнике поверх офицерского кителя. Лицо детины скрывал серый шерстяной шарф, намотанный до самых глаз, а руки были глубоко засунуты в карманы, очерчивая тяжелые угловатые контуры стволов.

Увидев подходивших оперов, часовой медленно выпрямился, отлепившись от дерева. Взгляд его колючих, выцветших глаз из-под надвинутой солдатской ушанки вперился прямо в лицо Платонова.

– Закрыто, граждане, – глухо, сквозь шерсть шарфа бросил амбал. – Мастер занят. Приходите на той неделе.

Грач шагнул вперед, распахнув полу полушубка ровно настолько, чтобы блеснула рукоять оружия и край красной книжки с гербом:

– Ты кому дорогу заступаешь, боец? Не видишь – из управления пришли по срочному вызову. Отойди от порога, пока я тебе этот шарф на уши не натянул.

Амбал не шелохнулся. Мышцы на его скулах натянулись, пальцы в карманах судорожно дернулись, но в этот момент из-за железной двери лавки раздался тонкий, дребезжащий звон старинного колокольчика, и створка приоткрылась на цепочку ровно на два дюйма.

– Пропусти их, Федя, – послышался из темной щели сухой, дребезжащий старческий голос, в котором звенела бесконечная, вековая усталость. – Это свои. Такие гости два раза стучать не станут – сразу косяки выносят вместе с петлями. Заходите, господа сыщики. Давно вас жду.

Глава 20

Железная цепочка сухо звякнула о дверную коробку, и тяжелая, обитая жестью створка бесшумно отошла внутрь. Детина на крыльце нехотя посторонился, проводив сыщиков тяжелым, волчьим взглядом, но руки из карманов ватника так и не вынул.

В лавке артели «Точный ход» царил полумрак, густо замешанный на запахе костяного часового масла, сухой древесной стружки, трубочного табака и старого тряпья. Воздух здесь не просто стоял – он вибрировал. Сотни циферблатов на стенах, полках и под стеклянными колпаками мерно отсчитывали московское время: настенные шварцвальдские ходики стучали сухо и деловито, тяжелые напольные часы в дубовом футляре отзывались гулким басовым эхом, а крошечные швейцарские луковицы в витринах частили мелкой, торопливой дробью, будто боялись не поспеть за веком.

Сам хозяин, Моисей Абрамович Рабинович, сидел у массивного верстака под низко опущенной лампой с зеленым жестяным абажуром.

Это был высохший, почти прозрачный старик в потертом шелковом жилете поверх застиранной косоворотки и черной ермолке, съехавшей на самый затылок. На лбу у него поблескивала двойная часовая лупа на стальном обруче. Длинные, тонкие пальцы антиквара, унизанные желтыми пятнами от кислотных реактивов, с невероятной, почти гипнотической точностью удерживали пинцетом крошечный рубиновый камушек балансира.

– Дверь притворите плотнее, молодые люди, – не поднимая глаз от механизма, произнес старик скрипучим, но на удивление чистым голосом. – С улицы несет таким холодом, что масло в анкерных спусках густеет на лету. А сквозняки для точной механики – это верная смерть. Присаживайтесь на венский стул, капитан. Только на левый, у правого ножка клеем схвачена, казенный вес не удержит.

Грач недоверчиво хмыкнул, но стул проверять не стал – остался стоять у притолоки, загораживая выход широкой спиной и не спуская глаз со стеклянной витрины. Алексей же шагнул к верстаку, стянул кепку и бросил цепкий взгляд на рабочий стол.

Рядом с часовыми тисками и коробочками из-под папирос, полными шестеренок, лежал эмалированный лоток. В нем на черном бархате темнел глубокий, свежий след от чего-то тяжелого и овального, а в самом углу валялась тончайшая золотая стружка – металл недавно пробовали на пробирном камне, снимая пробу царской азотной кислотой.

– Красиво работаете, Моисей Абрамович, – негромко проговорил Платонов, присаживаясь на табурет и вытягивая уставшие ноги. – Время чините, а попутно чужие грехи взвешиваете. Рубины ставите, а золото чужое пилите.

Старик аккуратно опустил пинцет, сдвинул лупу на лоб и медленно поднял на старлея выцветшие, слезящиеся глаза сквозь толстые круглые стекла очков. В этом взгляде не было страха перед муровскими корочками – лишь глухая, вековая печаль человека, видевшего, как рушатся империи, а люди все так же продолжают резать друг другу глотки за блестящие безделушки.

– Грехи, старший лейтенант, взвешивают совсем в другой канцелярии, – вздохнул часовщик, вытирая пальцы замшевой ветошью. – Туда повестки с Петровки не доходят, поверьте старому еврею. А я здесь сижу, примусы лужу, часы марки «Победа» чиню для передовиков трехгорной мануфактуры. С чего вы взяли, что я имею интерес к вашим печальным казенным заботам?

– Бросьте крутить стрелки назад, Абрамыч, – подал голос от двери Громов, выразительно постучав костяшками пальцев по кобуре под полушубком. – Мы к вам не за будильником пришли. На Малой Бронной ночью вскрыли цейсовский сейф. Ушли ордена Семилетней войны и екатерининская табакерка с крупным солитером. А полчаса назад на толкучке ваши люди вертелись и камнем хвастались. Будем протокол допроса свидетеля писать или сразу оформим ордер на изъятие контрабанды и соучастие в бандитизме? Виктор Иванович Крид очень просил передать вам пламенный привет.

При имени начальника убойного отдела старик едва заметно вздрогнул. Морщинистые веки дрогнули, пальцы на мгновение сжались в кулак, а затем Рабинович тяжело, протяжно вздохнул, будто с его плеч свалилась непосильная ноша.

– Ой вей… Зачем сразу пугать старика Виктором Ивановичем? Крид – человек слова, он знает, что Моисей чужого горя в дом не тащит. Если бы вы пришли на два часа позже, меня бы, может, уже и в живых не было. Федька у дверей стоит не от советской милиции прятаться. Он стережет, чтобы ко мне во двор гранату не бросили.

Алексей подался вперед, уперев локти в колени:

– Кто приходил, Моисей Абрамович? Выкладывайте все как на духу.

Часовщик полез под верстак, достал маленькую жестяную коробочку из-под монпансье, вынул оттуда щепотку нюхательного табака, сунул в ноздрю и громко, с наслаждением чихнул в клетчатый платок.

– Кто приходил… Если бы я знал их фамилии, я бы спал спокойнее. Вчера вечером приехали двое. Вошли прямо сюда, когда стемнело. Сапоги яловые, генеральской чистки, шинели из тонкого драпа, а погоны срезаны под корень – только следы от ниток на плечах темнеют. Вели себя не как воры. Вор заходит тихо, смотрит по углам, торгуется за каждую десятку. А эти… эти вошли, как хозяева. Дверь ногой, кобуру на стол – бам! И выкладывают товар.

– Табакерку? – быстро спросил Платонов.

– Ее самую, – старик скорбно покачал головой. – Работа Жан-Пьера Адора или раннего Позье, чистейшее золото семьдесят второй пробы, гильошированная эмаль по лазури и портрет матушки Екатерины. А на замке – алмаз чистой воды карат на пятнадцать, якутской огранки. Я таких вещей тридцать лет в руках не держал, со времен петроградского разорения.

– И что они хотели?

– Они хотели сбыть ее сию секунду. Не за рубли – рубли им даром не нужны, они с этих денег смеялись. Им нужно было чистое червонное золото в слитках или валюта. Американские доллары, швейцарские франки, на худой конец – английские фунты. Причем без всякого торга. Назвали сумму, от которой у наркома финансов волосы дыбом встали бы, и дали мне срок до полуночи. Сказали: «Не найдешь каналы за границу, старик, сгоришь вместе со своими часиками прямо в этой норе».

Грач подошел ближе, прислонившись к верстаку:

– Ты им камень-то вернул, дед? Или припрятал в подполье?

– Я похож на умалишенного, капитан? – с искренним ужасом вскинул руки Моисей. – Оставить у себя такую улику, когда по городу рыщет убойный отдел? Они забрали табакерку обратно. Но перед тем как уйти, тот, что постарше – сутулый такой, с оспинами на щеках и волчьим взглядом, – проговорился. Он думал, я глухой от тиканья маятников, а я каждое слово ловлю, как струну.

– О чем говорил? – Алексей почувствовал, как в груди снова туго натянулся нерв.

– Он говорил второму: «Надо скидывать шведские запасы и рвать когти к Киевскому вокзалу. Шеф нервничает, эшелон из Бреслау уже разгружают на запасных путях в Подлипках, если контрразведка накроет базу снабжения – нас всех к стенке приставят без суда».

В лавке стало так тихо, что звон ходиков показался пулеметной дробью.

Бреслау. Подлипки. База снабжения.

Кусочки кровавой мозаики начали складываться в единое чудовищное полотно. В Москве действовала не просто шайка уголовников. Это была законспирированная организация армейских тыловиков и офицеров комендатур, которые с сорок пятого года методично грабили военные эшелоны с трофеями, вывозили сокровища под видом казенных грузов военведа и теперь, почуяв близкую чистку, лихорадочно превращали старинные ценности в валюту и золото для побега.

– А насчет других покупок что? – нажимом спросил Платонов. – Вы говорили на толкучке, что они скупают металл килограммами.

– Скупают, – подтвердил старик, понизив голос до заговорщицкого шепота. – Последние две недели по всей Сухаревке и Марьиной Роще рыщут их перекупщики. Берут лом золота, зубные коронки, разбитые оправы, слитки заводские с электролизных заводов – все, что можно переплавить в глухие бруски без клейм. Скупают пудами, платят новенькими пачками гознаковских купюр. Такое ощущение, старлей, будто они строят золотой ковчег и собираются уплыть на нем за тридевять земель.

– Фамилии, клички, приметы старшего? – потребовал Алексей.

– Фамилий не называли, – Рабинович развел сухими ладонями. – Но сутулый дважды назвал напарника по воинскому званию: «капитан Ванин». Сказал: «Ты, Ванин, меньше дергайся, Платонов в Москве, никуда он от нас не денется, за ним уже приглядывают».

Алексей медленно выдохнул. Земля под ногами качнулась, но лицо сыщика осталось неподвижной маской из серого камня. Грач удивленно вскинул брови, покосившись на напарника:

– Платонов? Леха, ты слышал? Твоя фамилия прозвучала! Они про тебя толковали, черти полосатые!

– Слышал, Костя, – глухо отозвался Алексей, поднимаясь с табурета и надвигая кепку на лоб. – Не глухой.

Сыщик повернулся к старому часовщику и положил на верстак тяжелую ладонь:

– Спасибо за работу, Моисей Абрамович. Запритесь на все засовы, Федю с крыльца не убирайте. Если эти волки появятся снова – не спорьте, тяните время и сразу шлите весточку на Петровку через дежурного аптекаря на Колхозной. Скажете: для майора Крида. Поняли?

– Дай вам бог здоровья, старший лейтенант, – тихо прошелестел старик, снова натягивая лупу на глаз. – И будьте осторожны. Тот, кто охотится на волков, часто сам не замечает, как вокруг него смыкается загон.

Они вышли из душной лавки в серый, промозглый сухаревский день. Ветер рвал дым из кирпичных труб, галдящая толпа барахолки все так же перекатывалась между прилавками, а у Платонова в висках набатом стучало одно-единственное имя:

Капитан Ванин.

Тот самый соучастник из комендантской роты под Бреслау, чье имя стояло в сафьяновом блокноте за плинтусом. Человек, который шесть лет назад закапывал в подвале кирхи сундуки с награбленным золотом.

– Ну и дела, командир… – Грач ошарашенно крутил головой, придерживая полушубок. – Откуда эти тыловые крысы тебя знают? Ты же с пехотой от самой границы топал!

– На фронте, Костя, много дорог перекрещивалось, – бросил Алексей, шагая к выходу из переулка. – Разберемся. Пошли к трамваю, надо доложить Кри…

– Леха! – внезапно перебил его резкий, хриплый окрик из-за угла дощатого склада. – Платонов, сукин сын, ты ли это⁈

Алексей замер на обледенелой тропинке. Рука в кармане сама собой легла на ребристую рукоять нагана, палец взвел курок до сухого металлического щелчка.

Из тени заснеженных бревен, покачиваясь на негнущихся ногах, навстречу сыщикам шагнул коренастый офицер в расстегнутой шинели с капитанскими погонами военной комендатуры. На помятом, небритом лице военного блуждала пьяная, злая и одновременно безумно радостная ухмылка.

Настоящий Платонов знал этого человека с сорок второго года.

Но для Платонова из двадцать первого века перед ним стоял призрак из чужого, смертельно опасного прошлого.

Пьяная ухмылка на лице офицера застыла, стоило ему встретиться взглядом с Платоновым. Капитан покачнулся, ухватившись рукавицей за обледенелый край штабеля, и окинул фигуру Алексея мутным, колючим взглядом с головы до начищенных сапог.

Шинель на комендаче была знатная, из плотного генеральского сукна, но полы снизу заляпаны желтой глиной товарных тупиков, а одна форменная пуговица с гербом болталась на белой нитке. От военного за три шага шибало ядреным перегаром дешевой «султыги» пополам с запахом солдатского мыла и лежалой махорки.

– Платонов… – сипло, с нажимом повторил капитан, и рука его под шинелью чуть заметно дернулась к правому бедру. – А я гляжу со спины – вроде ты, а вроде и барин какой городской. На Петровке, говорят, в чины вышел? Звездочки новые обмываешь, пока старые кореша по углам мыкаются?

Грач среагировал мгновенно, как обученный волкодав. Капитан МУРа шагнул вперед, загораживая напарника левым плечом, а правая ладонь под полушубком легла на взведенный курок нагана:

– А ты кто такой будешь, служивый, чтоб офицеру милиции на улице тыкать? А ну, отойди от штабеля, ладони покажи и документы на бочку!

Платонов понял: еще полсекунды – и начнется стрельба. Если Громов сейчас повяжет Ванина и потащит в райотдел, наружу всплывет такое, от чего вся петровская группа Крида пойдет под суд трибунала в двадцать четыре часа. Нужно было резать узел на корню, пока Костя не учуял смертоносный дух польского золота.

Алексей жестко перехватил Грача за предплечье, отвел на полшага назад и сделал шаг навстречу офицеру, растягивая губы в широкой, чуть усталой фронтовой усмешке:

– Отставить, Костя. Свой это. Однополчанин. Николай Ванин, капитан комендатуры. Мы с сорок второго под Ржевом вместе в одной траншее вшей кормили.

Ванин прищурился, в мутных зрачках мелькнуло удивление, смешанное с лихорадочным подозрением. Он явно ждал другой реакции – страха, попытки выхватить оружие или бегства. А Платонов тем временем шагнул вплотную, обнял офицера за плечи здоровой правой рукой, крепко встряхнув, и тихо, одними губами выдохнул ему прямо в ухо:

– Ты совсем с катушек съехал, Коля? Посреди бела дня у шалмана горлом брать? Чекистов вокруг мало, решил сам петлю на шею накинуть?

Капитан напрягся, мышцы под сукном шинели одеревенели, но затем плечи его чуть обмякли, и он хрипло, надтреснуто хохотнул, хлопнув Платонова по спине:

– Живой, сукин кот… А мне сороки на хвосте принесли, будто тебя в сорок седьмом под Минском партизаны лесные положили. Значит, брешут злые языки!

Платонов повернулся к Громову. Грач стоял на тропинке, насупившись, как сыч; здоровый глаз капитана сверлил комендача с откровенной неприязнью, а нос под пластырем дергался от табачной вони:

– Костя, дуй на Петровку, – быстро, ровным командирским тоном распорядился Алексей. – Доложи Криду про часовую лавку и про наметку на товарную станцию в Подлипках. Скажи, я задержусь на полчаса. Встретил земляка, надо перетереть за гарнизонные дела. Он в комендатуре сидит, может подсказать, какие литеры эшелонов на Ярославском направлении шли за декаду.

Громов сплюнул под ноги в снег, смерил Ванина долгим, тяжелым взглядом опера и покачал головой:

– Смотри, Леха. Время сейчас не для свадебных воспоминаний. Полковник Дронов с нас стружку снимает за каждую минуту. Если через час в управлении не объявишься – сам Криду доложу, что тебя пригородные собутыльники в полон взяли.

– Не учи ученого, капитан. Дуй давай.

Костя еще секунду помедлил, затем круто развернулся на подбитых каблуках и зашагал к воротам рынка, растворяясь в галдящей базарной толпе.

Едва фигура Громова скрылась за углом дощатого пакгауза, добродушное выражение мгновенно слетело с лица Ванина. Офицер отступил на шаг, рука его снова ушла в глубокий прорезной карман шинели, нащупывая тяжелый металл:

– Ловко ты его спровадил, старлей. Видать, научился в своем розыске зубы заговаривать. Только меня на мякине не проведешь. Пошли, Леха. Тут за углом, у Сухаревской башни, шалман есть подвальный, «Голубок» называется. Там не дует, и уши лишние не греются. Разговор к тебе имеется. На миллион советских рублей и на пять расстрельных статей.

– Пошли, – спокойно отозвался Платонов, поправляя воротник. – Пивка холодного выпьем. Горло пересохло.

Подвальная пивная на углу Спасской улицы встретила их сырым подвальным жаром, густым сизым маревом самосада и тяжелым духом прокисшего жигулевского пива, замешанного на запахе соленой трески и прелой овчины.

В полутемном зале с низкими кирпичными сводами стоял несмолкаемый гул: звенели граненые пол-литровые кружки с тяжелым толстым дном, визгливо ругалась буфетчица в засаленном белом чепце, а в углу безногий гармонист на самодельной каталке наяривал глухую, заунывную солдатскую песню про сопки Маньчжурии. За высокими круглыми столиками без стульев – «стояками», обитыми по краям полосовым цинком, – теснились мужики в ватниках, демобилизованные солдаты с орденскими планками на выцветших гимнастерках и сухаревские перекупщики в каракулевых треухах.

Ванин протолкался к стойке, швырнул на мокрое дерево две хрустящие десятирублевки:

– Маня, четыре кружки ячменного и пару вобл посуше. Да поживее шевели подолом, не на партсобрании сидишь!

Буфетчица сноровисто загребла деньги под кассу, нацедила из медного крана мутной, пенящейся жидкости в четыре тяжелые стеклянные кружки и швырнула на цинковый поднос две серые, дубовые рыбины, покрытые крупной соляной коркой.

Офицер подхватил кружки, кивнул Платонову и прошел в самый дальний угол подвала, где за массивным кирпичным столбом прятался узкий закуток, освещенный лишь коптящей карбидной лампой.

Ванин с грохотом опустил посуду на жесть стола, задвинул одну кружку Алексею, а вторую поднял и одним длинным, жадным глотком осушил наполовину, утерев пену с прокуренных усов рукавом шинели.

Затем капитан оперся обеими руками о край столика, подался вперед и вперился в Платонова глазами, в которых плескался бешеный, лихорадочный огонь:

– Ну, здравствуй, Леша. Шесть годков не виделись. А ты почти не изменился. Разве что шрам на виске прибавился да взгляд стал… как у особиста перед расстрельным рвом. Ты чего молчишь? Не рад встрече с фронтовым корешем?

Алексей медленно взял свою кружку здоровой правой рукой. Левая рука на перевязи ныла под свитером, напоминая о швах, но разум работал четко, как хронометр.

Перед ним сидел смертельно опасный человек. Человек, который шесть лет назад делил награбленное золото под Бреслау, убивал старшину Зубова и теперь пришел за своей долей. Но главное – Ванин знал подлинного Платонова. Он знал каждую его повадку, каждый окопный эпизод с сорок второго года. Малейшая ошибка в именах, деталях или фронтовых кличках – и капитан поймет, что перед ним чужак.

– От таких встреч, Коля, обычно голова кругом идет, – Платонов отпил глоток холодного, горького пива, поставил кружку на цинк и посмотрел офицеру прямо в переносицу. – Особенно когда перед этим в почтовом ящике немецкие газетки с угрозами находишь. Твоих рук дело, капитан?

Ванин криво осклабился, обнажив желтые, прокуренные зубы:

– А ты думал, я тебе поздравительную открытку к Седьмому ноября пришлю с гербом Союза ССР? Я тебя, Платонов, три месяца по всей Москве вынюхивал. Думал, ты после госпиталя на золотых приисках в Магадане греешься, а ты в ментовку подался, закон блюдешь. Только вот память у тебя, гляжу, короткая стала. Про Бреслау забыл? Про подвалы кирхи забыл?

– Я ничего не забыл, Ванин, – ровным, почти ледяным тоном произнес Алексей, не отводя взгляда. – Я каждую ночь ту кирху вижу. И Колесникова с пробитой головой вижу. И то, как ты ящики ломом вскрывал, пока саперы по улице шли.

Капитан на секунду замер. Взгляд его дернулся, он схватил сухую воблу за хвост и с остервенением приложил ее об угол цинкового стола – раз, другой, сбивая чешую и сухую соль: